Come undone

И вот ты прожил жизнь, в ожидании этого мгновения. А когда оно наконец пришло — оно проскользнуло мимо, оставив тебя уничтоженным.

It Can’t Come Quickly Enough — Scissor Sisters

За день до отъезда Хосока тело Тэхёна сдало. Подкравшаяся слабость сковала его. Он лежал в полудрёме из-за усталости, а все попытки подняться разбивались о свинцовую волну тошноты. Хосок, увидев его бледное лицо, тут же нахмурился. Тень тревоги легла в уголках его глаз, а взгляд стал тяжёлым, оценивающим. Мысль об отмене поездки висела в воздухе почти осязаемо. Он даже начал что-то бормотать о переносе, печатая что-то в телефоне. Его сомнения лишь усилились, когда в дверях спальни возник Суджин. Но Тэхён, собрав последние крохи сил, уговорил его ехать. Голос его был тих и хрипл, но упорен. «Нельзя всё рушить из-за какой-то чепухи в виде простуды», — шептал он, пальцами цепляясь за рукав Хосока. Суджин, поддержав его, развёл руками с деланной беззаботностью: «Ну в самом деле, куда нам деться от твоих ребят?». Шутка неуклюже повисла в воздухе. Хмурый Хосок пристально посмотрел на Суджина, а потом перевёл на Тэхёна взгляд, в котором, читалось всё: и беспокойство, и нежелание уезжать, и тлеющее недоверие. Но в конце концов он всё же решил ехать, пообещав не задерживаться.  В ночь перед отъездом мужа Тэхён проваливался в тяжёлые, рваные сны. Его сознание то ускользало в темноту, то прибивалось к берегу реальности. И в одном из таких мгновений, на самой границе, он почувствовал тепло, опустившееся на край кровати. Осторожные, почти невесомые прикосновения. То были губы, коснувшиеся его горячего лба, а затем скользнувшие по щеке к уголку рта – сдержанно, но с осторожной нежностью. Потом было лёгкое, как дуновение ветра, прикосновение губ к его обнажённому плечу, и шёпот, вплетённый в темноту: — Я люблю тебя.

***

Тэхён проснулся от резкого, подкатившего к горлу спазма. Едва успев открыть глаза, он сдавленным рывком сорвался с постели и бросился в ванную. Мир качнулся и поплыл, сузившись до холодного фарфора унитаза. После, когда тошнота отступила, оставив во рту привкус меди, он с отвращением почистил зубы. Один раз, другой, третий, пока дёсны не заныли, а язык не онемел от мяты. Струи душа смыли липкий пот, но не смогли прогнать внутренний озноб. Слабость накатила новой волной, едва он вытерся полотенцем. Конечности стали ватными, а белоснежное утро зимы за окном излишне ярким и резким. Омега не стал одеваться, а лишь накинул на плечи шёлковый халат, холодный и неприятный к телу, и, почти не чувствуя ног, доплёлся обратно до кровати, где упал на простыни, всё ещё хранившие смутный отпечаток тепла Хосока.  Надо было думать. Строить планы, искать лазейки, продумывать каждый шаг побега. Но мозг, будто налитый свинцом, отказывался работать. Мысли, едва зародившись, расплывались и тонули в гудении висков. Он просто лежал, уставившись в узор люстры, и чувствовал, как время медленно сочится сквозь пальцы, густое и бесполезное. Позже его мучительное бездействие прервал мягкий скрип двери. В комнату без стука вошёл Суджин. Он остановился на мгновение, изучая Тэхёна, разметавшегося на смятых простынях, потом неслышно подошёл и присел на край матраса. Пружины тихо вздохнули под его весом. Ладонь, прохладная и сухая, легла Киму на лоб. — Как ты? — голос у Суджина был тихим, но в тишине комнаты он прозвучал неожиданно громко. Тэхён зажмурился от прикосновения его руки к своему лбу. — Нормально, — выдохнул он, и это, конечно, была ложь. Суджин не стал спорить. Вместо этого его взгляд скользнул по стенам, по углам, по тёмному экрану телевизора. — Здесь нет… — Хван медленно очертил указательным пальцем в воздухе круг. Жест был красноречивее любых слов. Тэхён слабо мотнул головой, уткнувшись лицом в подушку. — Нет, — его голос прозвучал приглушённо. — Не думаю, что Хосок настолько спятил, что будет ставить камеры в комнату, где мы трахаемся. Уголок губ Суджина дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку, но в его глазах не было и тени веселья. Почти сразу выражение его лица сменилось на сосредоточенную серьёзность. Он взял друга за руку и заглянул прямо в глаза, не позволяя отвернуться. — Ты ничего не хочешь мне рассказать? Вопрос повис между ними, прямой и неизбежный. — Я даже не знаю, с чего начать, — прошептал он, и голос его дрогнул, выдав всю ту боль и растерянность, что он тщетно пытался скрыть. — С начала, конечно, — Суджин сказал это удивительно мягко. Его пальцы разжали хватку на запястье, перешли к лицу Тэхёна. Он аккуратно убрал непослушную прядь влажных волос ему за ухо. — Помнишь того художника? — голос Тэхёна сорвался, стал тонким, как надтреснутый лёд. Конечно, он боялся. Боялся реакции лучшего друга, боялся увидеть в его глазах презрение или разочарование. Но молчать более было нельзя – его исповедь требовала логического конца. — Это тот, который водился с Чоном? — спросил Суджин, и в его тоне уже зазвучала первая тревожная нота. Он прищурился, будто пытаясь разглядеть ответ на лице Тэхёна раньше, чем тот произнесёт его. — Он всё-таки изменил тебе с ним?! — Я, — омега сглотнул ком, подступивший к горлу. Слово повисло в воздухе тяжёлым клубком. Он сделал паузу, собираясь с силами, чтобы вытолкнуть наружу правду, которая жгла изнутри: — Я изменил Хосоку… С ним. Эффект был мгновенным и почти осязаемым. Рот Суджина открылся неприлично широко, словно челюсть отвисла на невидимых шарнирах. Глаза его стали круглыми, подобно двум монетам, в которых отразилось чистое, неподдельное изумление. Он замер, перестал дышать, весь будто превратившись в один большой вопросительный знак. Тэхён наблюдал, как эта новость проникает в сознание друга, ломая привычные шаблоны. Он не торопился продолжать, давая Суджину время переварить услышанное. Тишина в комнате стала звенящей. — Так… — наконец выдохнул омега. На его лице появилась неловкая, почти истеричная улыбка, кривая и неуместная. Он провёл рукой по волосам, снова взглянул на Тэхёна, как бы проверяя, не шутит ли тот. — Продолжай. — Я начал общаться с ним тогда, по твоему совету, — Ким говорил медленно, тщательно подбирая слова, как будто ступал по тонкому хрупкому льду. — И наше общение плавно стало дружеским, а после… Мы пошли в клуб и перебрали там с алкоголем… И целовались там. Хван фыркнул, махнув рукой, явно пытаясь свести всё к обычной шалости. — Ну поцеловались пьяные и что? С кем не бывает. Я вот вообще… — Нет, ты не понимаешь, — Тэхён резко перебил его, зажмурившись. Он покачал головой, словно отгоняя назойливую муху, пытаясь стряхнуть это притворное легкомыслие. — Он влюблён в меня. Он признался мне в любви. Тишина снова натянулась, но на этот раз в ней было не одно лишь изумление. — А ты? — спросил Суджин тихо и будто бы боязливо. — А я… я не знаю, что чувствую, — признался Тэхён, и в его голосе послышалась беспомощная, детская растерянность. — Мне с ним очень хорошо и спокойно. И когда мы целовались в клубе и после, когда встретились, мне хотелось его целовать. То, что было между нами и есть, оно не носит мимолётный характер. Оно продолжается и развивается. Я… не хочу его отпускать. Суджин глубоко вздохнул, поджав губы в тонкую, жёсткую линию. Он смотрел на Тэхёна взглядом человека, который едва себя сдерживает, чтобы не высказать всё, что думает. В его глазах мелькала буря эмоций: тревога, удивление, непонимание, и что-то ещё, похожее на горькое предчувствие. — Я, конечно, не в праве тебя осуждать. И не буду, — начал он, тщательно выговаривая каждое слово. — Я сам вообще далеко не моральный камертон. Но… — он сделал паузу, собираясь с мыслями, пытаясь облечь своё смятение в слова. — Всё это звучит как… — он запнулся, ища точное сравнение, и его взгляд стал тяжёлым, почти предостерегающим. — …как очень опасная игра с огнём, Тэхён. А Хосок – не тот альфа, с кем можно вот так играть. — Я знаю, Суджин, — выдохнул он, смотря мимо друга в пустоту между ним и дверью ванной. Его взгляд был остекленевшим и невидящим – он вглядывался не в пространство, а в кадры собственной памяти. — Хосок… он, — омега втянул в грудь побольше воздуха, собираясь с силами, чтобы произнести это вслух: — Он очень изменился. Смерть его папы и… Сэхёна, — имя сына больно резануло по глазам, спровоцировав появление бусин слёз на его ресницах. Он быстро смахнул их тыльной стороной ладони, но голос всё равно зазвучал глуше и надломленнее. — Очень сильно повлияли на него. — Он стал более контролирующим? — осторожно предложил свою догадку Хван. — Да, но это далеко не главное, — ещё один тяжёлый вздох. Тэхён замолчал, собираясь с духом, пока Суджин не торопил его, лишь внимательно наблюдая за его побледневшим лицом. — Ты следил за новостями? Суджин нахмурился. В его глазах замелькало беспокойство и непонимание. — Я не совсем понимаю, о чём ты. О каких новостях? — Ты видел руки Хосока? — спросил Тэхён вместо ответа, и его голос прозвучал так отстранённо, как будто он и сам до конца не верил в то, о чём говорил. Суджин покачал головой. — Я не смотрел на… Тэхён, скажи уже прямо, — голос его друга теперь звучал напряжённо, почти требовательно. — Хосок убил человека, — Тэхён выпалил на одном дыхании, словно боясь, что если сделает паузу, то не сможет договорить. — Того, который на машине сбил Сонхи и Сэхёна. Забил его до смерти. Голыми руками. Суджин замер. Его лицо, только что выражавшее нетерпение, стало абсолютно пустой, бесстрастной маской, под которой бушевал шок. Рот слегка приоткрылся, но звука не последовало. Он просто смотрел на Тэхёна, не моргая, перерабатывая услышанное. — Хосок пришёл в тот вечер с разбитыми в кровь руками, — продолжал Тэхён, уже не в силах остановиться, видя, как его друг цепенеет. — И смотрел так… это не был его обычный, даже самый злой его взгляд, — он посмотрел другу прямо в глаза, в порыве доказать истинность своих слов, показать, что это не бред, не вымысел отчаявшегося человека. — А потом я увидел новости. И всё понял. И если бы он тогда не опубликовал компромат на Ким Сокджина, то, вероятно, его бы посадили за убийство. Суджин медленно провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с себя ступор. Когда он убрал руку, в его глазах читалась уже не просто растерянность, а живой, пронзительный ужас. — Ты уверен? Это доказано?  — Хосок был под следствием. К нам приходили полицейские, Суджин. Я слышал, как он говорил об этом с Намджуном. А Намджун, вероятно, помог Хосоку отвязаться от полиции.  — Боже, Тэхён, — наконец выдохнул Хван, и его голос был тихим и хриплым от шока. — Ты понимаешь, что это значит? Ты понимаешь, в какой адской ловушке сидишь? Ты спишь с тигром и думаешь, как бы незаметно погладить другого, пока этот не видит, — он встал с края кровати, прошёлся по комнате, снова обернулся к Тэхёну, и лицо его исказила гримаса отчаяния. — Если он способен на такое… то что он сделает с тобой, если узнает?  — озвучил он тот вопрос, что не давал покоя и самому Киму. — Или с твоим художником? Ты вообще осознаёшь уровень угрозы? — Поэтому я и позвал тебя, — Тэхён с трудом принял сидячее положение, опираясь на дрожащие руки. В висках загудело от резкого движения. Он сделал глубокий вдох, стараясь собрать воедино расползающиеся мысли. — Только ты можешь помочь мне сбежать от него. Суджин замер. Его лицо, полное шока, медленно начало заполняться другим чувством – нарастающей паникой, смешанной с полнейшим неверием. — Каким образом?! — вырвалось у него. Он резко развёл руками, словно пытаясь отгородиться от этой безумной идеи. — Он даже не выпускает тебя из дома! — Выпускает, — возразил Тэхён с упрямой уверенностью. — Как?! Под конвоем своей охраны?! На поводке? — голос Хвана сорвался на саркастическую, почти истерическую ноту. — Тэхён, очнись! Ты только что рассказал мне, что твой муж – убийца! Убийца! И ты думаешь, он просто махнёт рукой, если ты решишь ускользнуть на прогулку с чемоданом? Он тебя не отпустит. Никогда. — Я придумаю, как уйти, — пробормотал Тэхён, зарываясь пальцами в свои отросшие волосы. В его голосе звучала не столько уверенность, сколько отчаянная, слепая решимость. Он не видел пути, но знал, что надо идти. — А ты… ты поможешь мне с финансами, — он посмотрел на Суджина умоляющим взглядом, в котором читались все его беспомощность и надежда. — Все мои карточки – Хосок одним звонком может их заблокировать. Но если я дам тебе наличные и пару своих украшений, ты сможешь вывезти их из Кореи. А я… — Тэхён замолчал, чтобы перевести дыхание, — я найду способ как добраться до Франции и встретиться с тобой. А после я уеду туда, где он никогда меня не найдёт.  Последняя фраза прозвучала как заклинание, как молитва, в которую он сам отчаянно хотел верить. Но в глазах Суджина не было никакой веры. Он медленно сел обратно на кровать, ближе к Тэхёну.  — Франция, — проговорил он с назидательной интонацией, — это не ближний свет, Тэхён. Для этого нужен загранпаспорт. Визы. Билеты. Всё это он контролирует.  — У меня есть американское гражданство – оно не требует визы в Европу на первые несколько месяцев. Возможно, у меня ещё действует вид на жительство во Франции. — И все равно, ты думаешь, что просто возьмёшь и купишь билет? Приедешь в аэропорт? Его охрана тебе не даст и багаж сдать и обратно принесёт к нему на руках. Даже если ты ускользнёшь, как ты вылетишь из страны? Все выходы на замке. — Суджин, я понимаю все риски, — не терял надежды омега. — Просто помоги мне. 

***

Когда Суджин дал ему свой телефон, Тэхён крепко сжал его холодный корпус и, не сказав больше ни слова, поднялся с кровати. Мир снова закачался, опрокидываясь в липкую волну тошноты, но омега, цепляясь ладонью за гладкую стену, зашлёпал босыми ногами в ванную и щёлкнул замком. В просторной, облицованной мрамором комнате он прислонился спиной к прохладной стене и медленно опустился на сиденье банкетки – той самой, на которой два месяца назад в приступе немого отчаяния он резал себе бедро, пытаясь заменить душевную боль физической. Тэхён закрыл глаза, сделал несколько прерывистых, свистящих вдохов, пытаясь унять дрожь в пальцах. Потом распахнул веки, и его пальцы быстро набрали заветный номер. Гудки казались бесконечными. Каждый пульсирующий звук отдавался тяжёлым ударом под диафрагмой. — Да? — услышав настороженный голос Чимина, у Кима перехватило дыхание. — Чимин, — прошептал он, и голос его сорвался, став тонким и надломленным. — Это я. Тэхён. — Тэхён! Ты в порядке? — мгновенная, живая тревога в голосе Пака обожгла ему душу. Это был бальзам на израненное сердце и одновременно яд, подчеркивающий всю горечь его положения. — Да, — он шмыгнул носом, закивал, будто омега на том конце провода мог его видеть, и вытер выступившие на глазах слёзы. — Я обещал встретиться с тобой. Давай, сегодня вечером, — он сделал паузу, глотая воздух. — Я не могу назначить точное место, сам понимаешь, какая ситуация, — его смешок прозвучал хрипло, на самой грани истерики, оборвавшись горьким всхлипом. — Будь в центре, к шести часам. Там можно затеряться. — Хорошо, я буду там, — ответил омега без колебаний, и в его голосе была та самая твёрдая опора, которой так не хватало Тэхёну. — И… будь осторожен, — прошептал, прижав телефон к уху так сильно, что то начало ныть. — Никому ни слова. Пожалуйста. — Конечно, Тэхён, — в голосе Пака была та тёплая, обволакивающая интонация, призванная успокоить. — Я буду тебя ждать. — До встречи. Тэхён нехотя сбросил вызов первым, будто отрывая от себя что-то важное. Он положил телефон рядом с собой и наклонился, уронив лицо в ладони. Весь он дрожал – руки, плечи, колени. Даже глубоко внутри, в самой глубине живота, ощущалась эта мелкая, неконтролируемая дрожь, будто всё его существо било в лихорадочном ознобе. Телефонный разговор, вместе с радостью и надеждой, принёс новую волну тревоги. Голова омеги закружилась, а стены вокруг поплыли. Он с огромным усилием поднялся с места и, шатаясь, подошёл к раковине. Вывернул смеситель, открыв холодную воду. Плеснул ледяной воды в лицо, надеясь на облегчение, которое никак не приходило. Вода стекала по его коже, а тьма продолжала наплывать на края зрения, сужая мир до туннеля. В ушах зазвенел высокий, пронзительный звон, заглушающий все другие звуки. Когда он понял, что сейчас упадёт, развернулся и с усилием заставил себя переставлять ноги в направлении двери. С трудом, на ощупь нашёл дверную ручку, нажал на замок и вывалился обратно в спальню, почти падая. Ноги стали ватными, он чувствовал, как немеют кончики его дрожащих пальцев. — Тэхён! — Суджин вскочил и подхватил его под руки, едва удержав от падения на пол. — Что с тобой? Боже, ты ледяной! — Всё… в порядке, — попытался выговорить, но язык заплетался, слова теряли чёткость, превращаясь в невнятное бормотание. — Просто… голова… очень болит… Больше он ничего не помнил. Сознание сорвалось с крючка и уплыло в чёрную, беззвучную темноту.

***

Он пришёл в себя в ослепительной белизне. Свет бил в зрачки, заставляя щуриться. В носу стоял едкий и хорошо ему знакомый запах фенола и хлора. Смутные, расплывчатые силуэты копошились вокруг: кто-то поправлял на нём неудобную одежду, кто-то что-то бормотал. Его собственное тело казалось чужим, тяжёлым и непослушным, а в руке что-то холодное и острое впивалось в сгиб локтя каждый раз, когда он пытался шевелиться. Но сквозь этот туман он ощутил тепло – крепкое, почти болезненное сжатие его ладони, и хорошо знакомый запах сладких духов. Потом всё стало резче. Появился белый халат, озабоченное лицо врача и ярко-красная папка. Суджин что-то тихо объяснял, и голос его звучал странно-настороженно. Врач же звучал громче и чётче, благодаря чему Тэхён смог разобрать обрывки его фраз: — …на фоне длительного стресса…резкая потеря веса… организм ослаблен, — доктор сделал паузу и повернулся к нему. Его взгляд стал пронзительным и внимательным. — Вы беременны. Вы знали об этом?  В первый миг не было ничего. Ни мысли, ни чувства. Только белый шум в ушах, заполняющий все уголки сознания. Затем неумолимо, как ледяная лавина, несущаяся на тебя со всей скорости, пришло понимание. И за ним хлынула волна такого циничного абсурда, что у Тэхёна перехватило дыхание. Казалось, сама реальность треснула по швам. Это была не радостная новость. Это был приговор, вынесенный высшим, беспощадным судом. Не насмешка судьбы – её откровенное, жестокое издевательство. Плевок в душу в самый кошмарный, самый невозможный из всех моментов. Тэхён лежал, впиваясь взглядом в потолок, и чувствовал, как почва окончательно уходила из-под ног. Его мир не просто рушился. Он рассыпался в мелкую, ядовитую пыль, что сжигала всё на своём пути. Побег. Чимин. Будущее, где он снова мог бы дышать полной грудью. В одно мгновение всё это обратилось в пепел, растворилось, словно его и не было. Новая жизнь внутри него… Эти слова отдавались в душе оглушительным, горьким эхом. Это была не жизнь. Не чудо. Не дар. Это была цепь. Самая прочная, самая безжалостная и самая изощрённая из всех возможных. Цепь, намертво приковывающая его к Хосоку. Навсегда. Теперь не было выхода. Даже иллюзии выбора не осталось. Но глубже этого ужаса, под слоем ледяного страха и отчаяния, копошилось нечто ещё более мучительное. Слабая, давно забытая искра мечты. Той самой нежной мечты снова стать папой. Обнять маленькое тёплое тельце, вдохнуть его чистый запах, почувствовать, как крохотные пальцы сжимаются вокруг его. Он будто бы похоронил эту мечту вместе с Сэхёном, закопал её так глубоко, что она стала призраком. Тенью прошлой жизни. И вот она исполнилась. В самый неподходящий момент, когда желанное чудо обернулось самой страшной ловушкой. И от этого противоречия, от этого невыносимого разрыва внутри, всё прорвалось наружу.  Сначала из его груди вырвался звук, похожий на стон раненого зверя. Потом судорожный, захлёбывающийся вздох, в котором вместе сплелись дикий ужас и горькая нежность. А затем хлынули и слёзы. Рыдания вырывались из самой глубины его существа, грубые и сотрясающие его уставшее от собственной жизни тело. Он плакал так, как не плакал никогда. Это был плач по похороненной надежде на свободу. Плач от ужаса перед будущим. Это был плач по мечте, которая, наконец явившись, принесла с радостью новый виток страдания.