Come undone

— Кажется, этот человек очень хорошо вам знаком. — Да, это мой муж.

«С широко закрытыми глазами»

— Господин Чон, я… — начал Чимин, его голос сорвался, пытаясь пробиться сквозь плотную тишину. — Чимин, — Хосок прервал его, не повышая тона. — Иди домой. Несмотря на спокойный голос, это явно был приказ, окончательный и не терпящий обсуждения. В глазах альфы мелькнуло нечто, заставившее Тэхёна внутренне сжаться.  Чимин замер на мгновение, его взгляд метнулся к лицу Тэхёна, а затем, помешкав, он молча скользнул к двери, не решаясь больше ни на слово, ни на взгляд. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Хосок не сразу двинулся с места. Он разрешил тишине снова воцариться в помещении, дал ощущению их ужасающего уединения полностью окутать палату. Затем он медленно подошёл к кровати. Его шаги глухо стучали по кафельному полу. Он остановился прямо над Тэхёном, и его тень накрыла того целиком, отрезая от слабого света лампы. Альфа не говорил ничего, просто смотря на него тяжёлым взглядом. Будто пытался прочесть между строк, увидеть то, что было скрыто за этим приступом слабости, за этим незваным гостем у постели его супруга. В этот момент дверь снова распахнулась, впуская встревоженные голоса и быстрые шаги. В палату почти ворвался Суджин, а за ним – дежурный медбрат с хмурым врачом. — Что здесь происходит? — начал было врач, но его взгляд упал на фигуру Хосока, и он слегка сбавил тон. — Пациенту требуется абсолютный покой. Любое волнение… И только тогда Тэхён услышал, как сквозь нарастающий гул в ушах, сквозь собственный прерывистый пульс, пробился настойчивый писк. Он поднял глаза и увидел экран монитора у кровати. Зелёная линия скакала, взмывая вверх и падая вниз с бешеной, неритмичной скоростью, а рядом мигали цифры – 128, 134, 141. Аппарат, отслеживающий его сердцебиение, бил тревогу, которую он сам не осознавал. Этот пронзительный звук заполнил собой всю комнату, выставив напоказ его страх. — Вам нужно выйти, господин Чон, — настаивал врач, уже более уверенно, кивая медбрату, который засуетился вокруг капельницы. — Сейчас мы дадим пациенту успокоительное. Ему нельзя волноваться. Хосок медленно отвёл взгляд от Тэхёна. Его лицо оставалось непроницаемым. Он коротко кивнул. Но, едва ли Тэхён успел сделать вдох, суливший хоть какое-то облегчение, альфа наклонился к его лицу. Омега почувствовал лёгкое прикосновение губ к своей скуле. Затем Чон выпрямился и, не оглядываясь, вышел из палаты, унося с собой запах хвои и невыносимый взгляд тёмных глаз. Дверь закрылась, оставив Кима наедине с пищащим монитором, суетящимися медиками и Суджином, который смотрел на него глазами, полными сочувствия.  Скула, где секунду назад были чужие губы, теперь горела, как от клейма.

***

Две недели в больнице растянулись кошмаром. Палата перестала быть комнатой – она стала тюрьмой без решёток на окнах, где тюремщиками были стерильный запах хлора, монотонный гул аппаратуры и давящее ожидание. Чего? Расплаты, наверное. За все его грехи. Хосок более не переступал порог его палаты. Вначале Тэхёну показалось, что альфа решил просто игнорировать его существование. Но однажды, сквозь сонную муть, он уловил разговор медбрата с кем-то по телефону: «…да, господину Чону доложили… динамика положительная…». И тогда его охватил новый, более острый страх. Хосок не игнорировал. Он, как и всегда, контролировал. Принимал решения где-то там, за пределами этих стен. И врач… Тэхён сжал простыни до боли в ногтях. Врач, давший слово хранить тайну о «сюрпризе». Сдержит ли он его под иным натиском взгляда Чон Хосока? Эта мысль грызла омегу изнутри, пока однажды Суджин, вернувшись от доктора, не прошептал: «Он держит слово. Говорит только об истощении и стрессе». Облегчение тогда было кратким и горьким. Это была лишь отсрочка от неминуемого. Но во всём этом ужасе существовала тишина ещё более громкая, ещё более невыносимая. Тишина со стороны Чимина. Она висела в палате тяжёлой грозовой тучей. После того вечера не было ни звонка, ни сообщения, ни намёка. Как будто Пак растворился в тумане за окном, исчез, стёртый с лица земли. Когда слабость отступала, сменяясь лихорадочной тревогой, Тэхён, дрожа, тянулся к телефону Суджина, оставленному на тумбочке. Его пальцы, непослушные и влажные от волнения, с трудом вылавливали в памяти цифры. Один раз. Гудки, уходящие в пустоту. Другой. Та же бездонная тишина на том конце. Третий. Сердце колотилось, отдавая тошнотой в горле. И тогда, наконец, голос:  — Абонент временно недоступен или находится… Тэхён сбросил звонок.  Эта фраза впилась в сознание подобно занозе, принявшись обрастать рубцовой тканью самых чёрных догадок. Временно. Что это значит? Час? День? Или… навсегда? Что, если Хосок что-то сделал с ним? Сделал за то, что скрывалось в слишком долгих взглядах, в краже мгновений, в том последнем, прерванном поцелуе. И теперь это «временно недоступен» означало не просто отключённый телефон. Оно могло означать что угодно… Скандал или, может, тихий разговор в кабинете, после которого исчезают навсегда. Паника поднималась по груди тёмной волной, сжимая горло, вытесняя из него весь воздух. Тэхён смотрел на чёрный экран телефона, и в отражении видел своё искажённое страданием лицо. Каждая тишина между гудками, каждый щелчок автоответчика отдавались в нём криком. Он терял его. Не потому что Чимин отвернулся. А потому что, возможно, с ним случилось что-то непоправимое. И виной тому был он сам, позволивший своим преступным желаниям воплотиться в жизнь. Теперь цена за крупицы радости, казалось, росла с каждой минутой молчания, грозя стать непосильной для расплаты. После, с тяжёлым сердцем, омега лёг спать, в надежде, что ночь унесёт его в забытье, избавив от душевных мук. Но сны его, что, несомненно, были порождением его реальности, обращались в ещё более страшные одеяния.  Ему снилось маленькое, бездыханное тельце Михёна; Сэхён, чья кожа отдавала синевой на фоне белизны бинтов; Юнги с его печальным взглядом и кровавым пятном на груди. Ещё во снах к нему приходил Хосок, смотрящий на него всегда тем взглядом, от которого хочется вонзить в грудь что-то острое, навсегда остановив биение неспокойного сердца… И в конечном итоге это действительно острое вонзалось ему в грудь, убивая мощным ударом когда-то заботливых рук мужа.  Тэхён просыпался с криком, в холодном поту. Сердце его колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудину и выпрыгнет на белое одеяло, испачкав его бордовыми разводами. — Всё хорошо, — шептал он сам себе, прижимая ладони к животу. — Всё хорошо.  Засыпать потом получалось с трудом, и лишь под утро и на пару часов, ведь после к нему приходил медбрат, ставивший капельницы, а после и Суджин, что был его единственной опорой в этом качающемся мире. Он приходил каждый день, приносил домашнюю еду, которой Тэхён едва касался, говорил о пустяках, пытаясь заполнить тишину. Но его глаза, всегда такие ясные, теперь были полны глубокой тревоги. И каждый раз, когда Тэхён пытался заговорить о Чимине, когда его дыхание сбивалось от паники, Суджин мягко, но настойчиво клал ему руку на плечо. — Тэхён, давай не будем пока поднимать эти темы. Ты же помнишь, что сказал врач? Любой стресс – это риск. Тебе нельзя нервничать. Совсем. Иначе… иначе ты можешь не сохранить эту беременность. Сейчас ты должен думать о ребёнке. Эти слова становились новой клеткой, более тесной, чем стены палаты. Омега был заперт не только страхом за себя и за Чимина, но и этой колоссальной ответственностью. Каждая тревожная мысль, каждый кошмар, каждый порыв отчаяния теперь вредил не только ему, но и тому крошечному, беззащитному малышу, которого он носил в себе. Омега лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как множество страхов ведут в нём отчаянную войну: страх за Чимина, потерявшегося в молчании, страх потерять ещё одного ребёнка, страх за себя. Он разрывался между ними, не в силах сделать ни шага, не в силах найти выход, чувствуя лишь ледяное прикосновение призраков прошлого и давящий груз будущего. 

***

День выписки втянулся в комнату безрадостным светом. За больничными окнами Сеул переливался рождественским калейдоскопом – уже зажглись гирлянды, выросли высокие ёлки, а витрины пылали алым и изумрудным. Здесь же, в палате, царило лишь тяжёлое ожидание. Суджин вызвался помочь собрать вещи. Его руки то ловко убирали тёплый халат Тэхёна в сумку, то поправляли воротник свитера на Тэхёне, застёгивали пуговицы пальто и укутывали в шарф, и каждое его прикосновение было щепетильным, будто он боялся разбить нечто очень хрупкое. Хван складывал в сумку таблетки, кивая на размеренный голос доктора, что стоял у двери с неизменной папкой в руках. — Главное – никакого стресса, господин Ким, — говорил доктор, его голос звучал назидательно. — Полный покой. Сбалансированное питание. Регулярные осмотры. Сейчас самый ответственный период. На таком маленьком сроке всё только начинает формироваться. Малейший сбой… — он не договорил, но смысл повис в воздухе, ясный и безжалостный.  Срок был всего-то четыре недели. Всё могло оборваться в любой момент. Тэхён помнил, что его первый выкидыш случился примерно на этом же сроке. Холодная рука невольно легла на живот.  — Я проконтролирую, — отозвался Суджин, застёгивая сумку.  Горькая усмешка дрогнула на губах Тэхёна. Вечно его кто-то контролирует. Не уж-то он настолько жалок, что в свои года не может без надзора? Какой-то позор… Когда Суджин надевал свою бордовую куртку, в палату без стука вошёл Алан. Высокий, хмурый и в длинном тёмном пальто – он был живым воплощением той реальности, что ждала Кима за стенами больницы. — Машина ждёт внизу, господин Ким, — ровно произнёс альфа. Тэхён медленно поднял на него взгляд. Когда он заговорил, голос его был тонким, словно трещина в окне: — Алан. Перед тем как ехать домой… я хочу на кладбище. К детям. Алан кивнул. На его непроницаемом лице не мелькнуло и тени удивления. — Мне нужно согласовать с господином Чоном. Он вышел, и дверь прикрылась за ним, оставив щель в палец шириной. В коридоре приглушённо зазвучал его низкий голос. Тэхён стоял, не дыша, и пытался прислушаться. Он боялся, что ему могут отказать и в этом.  Щель света, падающая на пол из коридора, расширилась. Алан вернулся. — Господин Чон дал добро. Но просил не задерживаться. И, — он сделал паузу, и его взгляд на мгновение задержался на глазах омеги, — чтобы я всё время был рядом. Последние слова прозвучали новым определением его свободы. Ему даровали милость посетить могилы собственных детей, но только в сопровождении тюремщика. Даже в горе он не мог остаться наедине. Суджин взял сумку, его лицо было напряжённым. Он бросил на Алана быстрый, едва сдерживаемый взгляд недовольства, но промолчал. Тэхён лишь кивнул, не в силах ничего сказать. Благодарности не было, а вот некая форма понимания – определённо. Понимания того, что даже эта короткая поездка в мемориальный парк будет ещё одной, особо изощрённой формой надзора. Он повернулся к выходу, и его отражение в тёмном окне палаты – бледное, с глазами полными тоски – на миг встретилось с ним взглядом. Тэхён впервые в жизни не узнал себя самого. 

***

Колючий ветер гулял между ровными рядами мраморных плит, срывая с голых ветвей деревьев редкие, пушистые снежинки и унося их в серое небо. Мемориальный парк накануне Рождества был безлюдным и пронзительно тихим.  Тэхён не следил за временем. Он просто сидел на холодной скамье у трёх знакомых камней, не ощущая ни леденящего холода, просачивающегося сквозь ткань, ни усталости. Когда он только пришёл, он бережно смахнул с надгробных камней снег, теперь же зимнее кружево снова покрывало мрамор.  Омега сидел неподвижно, став частью этого безмолвного пейзажа – ещё одна бледная, застывшая фигура среди других. Он не молился вслух. Не изливал душу в тишину. Слова застряли где-то глубоко внутри, образуя тяжёлый, невысказанный ком, который давил на грудную клетку. И мыслей не было. Хотя ему нужно было думать о побеге, о своём будущем, о будущем ребёнка, но все эти мысли требовали усилия, хоть какой-то надежды на будущее. А здесь, в этой ледяной тишине под падающим снегом, всё это казалось бессмысленным.

***

Дом впустил их в свое гулкое нутро, отворив тёмные дубовые ворота. Знакомое тяжкое безмолвие особняка немедленно обволокло Тэхёна. В морозном воздухе внутреннего двора, колючем и чистом, висели лишь два запаха: свежесть зимы и сладковатый дух дыма, струящийся из кухонной трубы. Пахло жареным мясом, что, похоже, подадут на ужин.  — Пойдём, — голос Суджина прозвучал негромким щелчком, выводящим из оцепенения. Он кивнул в сторону мостка, что лёг мимо чёрного зеркала пруда. — А то простынешь ещё.  В холле их встретили Чунхи и Карл. Последний незамедлительно взял сумку у одного из людей Алана и растворился на верхних этажах. Тэхён, стянув шарф с влажной от его жара шеи, направился в сторону своего кабинета. Слова Чунхи об ужине проплыли мимо него бессмысленным бормотанием. Дорога до кабинета прошла для него за мгновение – пара шагов, пара морганий, и вот он уже стоял у знакомой двери. Рука, чуть подрагивая от остаточного напряжения дня, нашла холодную ручку. Лёгкий нажим, тихий щелчок – и тяжёлая дверь отворилась, впуская в сумрак комнаты расплывчатый луч света из коридора, который лёг на пол длинной пылящейся дорожкой. Внутри его встретило сладкое благоухание роз. Хосок… Ещё много лет назад тот распорядился: в кабинете его мужа всегда, при любых обстоятельствах, должны стоять его любимые цветы. И вот сейчас, в высокой стеклянной вазе на краю стола, призрачно бледнея в полумраке, стояли розовые чайные розы. Их бархатные лепестки, свернувшиеся в плотные бутоны, хранили в себе аромат утра и капель росы, чужой этому безмолвному дому. Омега щёлкнул выключателем. Мягкий свет лампы разлился по комнате, отбрасывая тёплые тени на стены, уставленные книгами. Он сбросил с себя пальто, и оно грузно упало на спинку небольшого дивана у стены. Взгляд скользнул по полкам, по столу, по привычному порядку вещей. Всё здесь было точно так, как он оставил месяцы назад. Разве что пыли не было. Уборка здесь, как и цветы, были вне зависимости от обстоятельств.  Ким медленно опустился в кожаное кресло за письменным столом. Глубокий, усталый вздох вырвался из груди сам собою. Он потёр ладонью лицо, чувствуя, как натянута кожа, как ноют мышцы у висков. Зачем он пришёл сюда? Вопрос повис в тихом воздухе, смешиваясь с запахом роз и книг. Наверное, тело само потянулось к последнему островку его личного пространства спокойствия. Потому что от одной мысли о спальне, что стала за эти месяцы и тюрьмой, и лечебницей, и полем немых битв, подкатывала тошнота. Там всё было пропитано болью. А здесь… Здесь было чисто от всего плохого. И пахло розами, которые всё так же ставили по неотменённому приказу. Взгляд его, скользивший в тоске по полкам, вдруг зацепился за знакомый силуэт. Это была стопка книг по истории искусств. Он всегда держал их здесь, на краю стола, а не в строгом порядке на высокой полке, потому что Сэхён любил их листать. Маленький омега мог просиживать здесь долгие часы, удобно устроившись на полу, с важным видом переворачивая тяжёлые страницы и подолгу рассматривая красочные иллюстрации: застывших в мраморе богов, пышные складки одежд на старинных полотнах, всполохи красок у импрессионистов. Тишина тогда наполнялась его сосредоточенным дыханием, лёгким шорохом бумаги… И сейчас, в гробовой тишине, сердце Тэхёна сжалось от острой боли утраты, что нахлынула новой волной. Книги лежали в той же ровной стопке, как их оставил его малыш. И если бы не один странный элемент – сложенный вдвое лист плотной бумаги, торчащий меж страниц, как некий маячок, – Тэхён, пожалуй, никогда не прикоснулся бы к этому эху прошлого. Оставил бы всё в неприкосновенности, как застывший в янтаре миг. Но лист манил и, вместе с этим, пугал. Что-то смутное, будто леденящее душу предчувствие заставило его протянуть руку. Пальцы, холодные и бледные, с величайшей осторожностью приподняли тяжёлые страницы, стараясь не нарушить хрупкий порядок, созданный детской рукой, и вытащили лист. Омега замер, держа его перед собой, не в силах сразу развернуть. Бумага казалась невероятно тяжёлой в его мелко дрожащих руках. Наконец, собравшись с духом, но не перестав дрожать, он медленно развернул её. Из его груди вырвалось что-то среднее между стоном и сдавленным хрипом. Это был детский рисунок, выполненный цветными карандашами. На нём была видна вся старательность маленького художника: кривые, но выведенные с огромным усердием линии, ровная штриховка и композиция, выстроенная, будто по учебнику. А ещё здесь был их большой дом из белого камня с чёрными крышами, жёлтый круг солнца с лучиками-запятыми и ярко-зелёная трава, в которой резвилась пара неуклюжих щенят. Взгляд переместился в центр рисунка, где стояли три фигурки, держащиеся за руки. Большая, с угловатыми плечами и строгим длинным лицом, была подписана корявым, но разборчивым почерком, как «Дада». Чуть поменьше, с пышной шапкой вьющихся чёрных волос и большими глазами – «Папа». А между ними, держась за руки, стояла маленькая фигурка с такими же иссиня-чёрными волосами и улыбкой, растянувшейся от уха до уха. И подпись: «Я, Сэхён». Это была их семья. Та её версия, какой она была в глазах его сына. Та, какой больше не существовало. И какой, омега знал с причиняющей страдание ясностью, она уже никогда, никогда не будет. И вот хлынули слёзы, быстро ставшие рыданиями, которые сотрясали всё его тело. Он прижимал к груди рисунок, стараясь не помять. Каждый штрих, каждая неровная буква жгли его душу раскалённым железом. Омега плакал за Сэхёна, который так верил в эту картинку. Плакал за Михёна, которого так и не успели вписать в их жизнь. Плакал за себя. За того, кто верил, что это «навсегда» и совершено не ценил. На шум вскоре прибежал Суджин. Он застыл в дверях на мгновение перед тем, как броситься к нему. — Тэхён! Что такое? Что случилось?  — Сэхён, — только и смог вымолвить Ким, показав другу рисунок.  — О боже… Хван наклонился и обнял его, прижав голову к своей груди.  — Я нашёл это в книге, — задыхаясь в слезах. — Мой зайка… Мой маленький…  Суджин, наверное, не знал, что и сказать. Но явно понимал, что боли следует хоть немного излиться, а потому просто держал его в своих руках, пока рыдания не стали тише, перейдя в тихие всхлипы. Только когда силы окончательно оставили Тэхёна, и он обмяк в чужих объятиях, Суджин осторожно забрал у него рисунок и положил его на стол. Затем он подхватил омегу под руки, вывел из кабинета, и, всё ещё поддерживая, повёл по коридору к лестнице.  Тэхён шёл, не сопротивляясь, а глаза его, выжженные слезами, были устремлены в никуда. Его раздели, уложили в большую, холодную постель и накрыли одеялом. Суджин сел на край, не отпуская его руки. За окном сгущались зимние сумерки, окрашивая комнату в сизые тона.

***

Тэхён ещё долго не мог прийти в себя. Он неделю, может, даже больше, лежал пластом в своей спальне, что стала продолжением больничной палаты – такой же тихой и стерильной. Он не спал и не бодрствовал, а лишь существовал, пригвождённый к матрасу тяжестью, которую невозможно было сбросить. Теперь, когда адреналин страха и шок от новостей улеглись, на него обрушилось то, что он так долго от себя отдалял.  Горе.  Настоящее, неистовое, не знающее жалости. Оно било по нему, как тяжёлые, медленные волны, смывая всё на своём пути. Каждый раз, закрывая глаза, он снова видел тот рисунок. Три фигурки. Рука в руке. И осознание, острое, как осколок стекла, снова и снова вонзалось в самое нутро: «Его ребёнка больше нет». Его смеха не будет на лестнице. Его вопросов не будет за ужином. Его тёплого, сонного тела не будет рядом в субботнее утро. Никогда.  Ни-ког-да. Это слово эхом отдавалось в пустоте комнаты, чтобы в конечном итоге стать материальным. Стать камнем, что давил на его грудь. Тэхён не плакал больше. Слёз снова не было. Было только это выжженное, сухое отчаяние, которое съедало его изнутри, оставляя лишь оболочку. А Хосок…  Его всё так же не было рядом. Тэхён, сквозь туман апатии, однажды спросил у Суджина, подав голос в тишину: — Где Хосок? Суджин, сидевший на диванчике у окна с книгой в руках, вздрогнул от неожиданности. — В деловой поездке. В Европе. Он скоро приедет.  Голос его звучал ровно, но в нём была та самая натянутая лёгкость, с которой он разговаривал с врачом о «сюрпризе». Суджин лжёт? Но зачем? Или говорит полуправду… Неважно. Хосок исчез, и причина этого исчезновения висела в воздухе невысказанным вопросом. Возможно, это был намеренный уход – наказание молчанием. Возможно, что-то более серьёзное. Тэхёну было всё равно. Пустота внутри была настолько велика, что в ней не оставалось места даже для страха перед мужем. Так и тянулись дни – в молчании, в неподвижности, под присмотром Суджина, который приносил еду, уговаривал съесть хоть ложку, менял воду на тумбочке и смотрел на него глазами, полными беспомощного сочувствия. А потом, под конец этой бесконечной недели, глубокой ночью, дверь в спальню бесшумно открылась. Тэхён тогда не спал. Он лежал, уставившись в потолок, и услышал шаги. Они не были лёгкими, как у Суджина, они были твёрдыми и тяжёлыми. Свет из коридора на мгновение вырезал в темноте высокую фигуру, а затем погас. В комнате снова воцарилась тьма, а тишина нарушилась шумом воды в ванной.  Спустя пятнадцать минут омега почувствовал, как матрас прогнулся под чужим весом, услышал тихий вздох и звон металлического корпуса наручных часов, что положили на прикроватную тумбу. Хосок не сказал ни слова. Не коснулся его. Не спросил, как он. Он просто поднял одеяло с другой стороны кровати и лёг рядом. Тэхён ощутил тепло другого тела в полуметре от себя, знакомый, чуть терпкий запах его парфюма, смешанный со свежестью мятного геля для душа. Они лежали рядом в полной темноте, разделённые пропастью молчания и невысказанного. Возвращение Хосока не принесло облегчения, не внесло ясности. Оно лишь усугубило гнетущую атмосферу. Раньше его тирания была активной и явной. Теперь она стала пассивной, призрачной, как это лежащее рядом тело в темноте – не приближающееся, но и не отпускающее.  Настала очередная фаза его заключения.

***

Чимин так и не ответил ему. Сколько бы раз Тэхён ни набирал знакомый номер, он то и дело слушал монотонные гудки, пока те не обрывались, уступая место леденящему голосу автоответчика: «Абонент находится вне зоны действия сети». — Тэхён, — тихо позвал его Суджин, кивнув на почти нетронутую тарелку.  Аромат тушёной говядины, обычно такой аппетитный, сейчас стоял в воздухе густо и навязчиво, вызывая лёгкое подташнивание. — Я помню, — глухо отозвался Ким, заставляя себя проглотить ещё одну ложку. После ужина они около часа сидели в гостиной, где к ним присоединились собаки. Чип, полный щенячьего задора, бегал за мячиком, который ему устало кидал Суджин. А Дейл устроился на коленях Тэхёна, уткнувшись холодным носом ему в живот.  — Чувствуют, — тихо заметил Хван, наблюдая за ними. Тэхён лишь устало улыбнулся в ответ, почёсывая собаку за ухом. В этой простой ласке была грустная нежность. Возможно, они и правда всё чувствовали и понимали. А потом наступила ночь. Долгая, выматывающая и бессонная. Тэхён ворочался на просторной кровати, не в силах найти положение, в котором бы отпустило напряжение в теле – едва уловимая тяжесть и лёгкое потягивание в самом низу живота. Но больше всего его мучил запах. Запах их постельного белья, выстиранного с ароматизированным кондиционером. «Белый мускус» – когда-то запах казавшийся ему воплощением чистоты, теперь же был отвратительно приторным. Каждый вдох вызывал спазматический рвотный позыв. Дело, конечно же, было в беременности, но от этого знания дышать легче не становилось. В конечном итоге омега не выдержал. Он сорвался с постели, даже не прихватив халат, и бесшумно выскользнул из спальни, убегая от удушливого воздуха, от тишины, что гудела в ушах. Холодный паркет под босыми ногами неожиданно приятно взбодрил, и омега решил пройтись по дому, надеясь найти укромное место, где можно было бы прилечь и уснуть до самого утра. Он бездумно брёл по тёмным коридорам особняка, пока его не привлёк тёплый, мерцающий свет из большой гостиной на первом этаже. Омега спустился, и холодное стекло ступеней сменилилось мягким шёлком персидского ковра. Тихо подойдя к высокой арке, он остановился, прислонившись лбом к прохладной панели стены. В гостиной, в полукруге тёмно-красного дивана, сидел Хосок. Лицо его в пляшущем свете камина казалось странно молодым и одновременно измождённым – тени скрывали привычную жёсткость, обнажая усталость и скорбь. На низком столике перед ним лежали аккуратные стопки фотографий, которыми он кропотливо заполнял раскрытый альбом, вставляя снимки в картонные уголки. Каждое его движение было медленным и сосредоточенным, почти ритуальным. Тэхён, не в силах сопротивляться странному желанию, вошёл и опустился на диван рядом, чтобы тихо посмотреть на снимки, которые брал в руки альфа. Фотографии, сделанные их сыном. Там был его день рождения – Сэхён с размазанным по щеке кремом и глазами, сияющими ярче любого солнца. Десятки не в фокусе, но полных жизни кадров Чипа и Дейла, застывших в игре или спящих клубком. Потом снова Сэхён, ловящий своё отражение в зеркале с камерой в руках. Осенний пляж, где Тэхён писал акварелью, а Хосок, улыбаясь сыну, держал в руках двух маленьких щенят, похожих на плюшевые игрушки. А потом они втроём, спинами к волнам, на фоне бесконечного синего. Редкий, пойманный сыном со стороны кадр в ресторане – он и Хосок смотрят друг на друга через стол, рука омеги в руке альфы. И ещё – они же, обнявшиеся в тесном кругу гостей на дне рождения Сэхёна. Были там и другие лица: улыбающийся Сонхи, его кот Бо, друзья маленького омеги, Юнги, Чимин… Последний снят крупным планом в момент, когда от улыбки его глаза стали тонкими щёлочками. Каждая фотография ощущалась ударом молота по стеклу. Тэхён чувствовал, как по его щекам, горячим от жара камина, беззвучно текли слёзы. Он не вытирал их, позволяя им капать на тонкий шёлк пижамных штанов, оставляя тёмные пятна. Хосок вставил последнее фото – Сэхён с Чипом и Дейлом напротив зеркала. Светлый, солнечный кадр, сделанный в утро дня, когда произошла авария. Рука альфы замерла на секунду, затем он аккуратно закрыл тяжёлую обложку альбома, положив сверху свою широкую ладонь. После он наконец поднял голову. Его глаза, отражающие крошечные язычки пламени, встретились с супругом в полутьме. Во взгляде альфы не было ни удивления, ни вопроса. Ничего не было. — Не спится? — голос альфы был хрипловатым, вероятно, из-за долгого молчания. Он неприятно разрезал ночную тишину, как тупой нож лист бумаги. — Или совесть мучает? — Что? — прошептал Тэхён, не успев осознать смысл его слов. — Я всё думал… — Хосок отвёл взгляд в сторону и глухо вздохнул. — Верны ли мои догадки, не обманывают ли меня мои глаза… Или же я просто схожу с ума? — на его лице мелькнула кривая ухмылка, исказившая знакомые черты. Тэхён с усилием сглотнул, когда подступившая тошнота подкатила комом к горлу, и сжал влажные от волнения пальцы в кулаки. — О чём ты? — спросил омега, и его собственный голос прозвучал тихо и боязливо, как писк загнанного в угол зверька. Хосок медленно повернул к нему лицо. Всё напряжение ночи, все немые вопросы сконцентрировались в его взгляде, ставшем вдруг острым и невыносимо тяжёлым. — Что происходит между тобой и Чимином? — вопрос прозвучал как удар хлыстом по обнажённой коже. Сердце Тэхёна упало, замерло, а потом забилось с такой бешеной силой, что в висках застучало. — Ничего, — вырвалось у него без раздумий. — Ничего не происходит… — Не ври мне, — процедил Чон, и в этих трёх словах прозвучал такой холодный, абсолютный приговор, что все дальнейшие попытки утаить, выгородить и замести – оборвались. Правда, не произнесённая, но уже обнажённая, легла между ними невидимой глыбой. Тэхён почувствовал, как горячие слёзы, которые он едва сдерживал, хлынули с новой, неконтролируемой силой. Они текли по его щекам, капали на руки, и с каждой каплей нарастало невыносимое, пожирающее чувство стыда, который разъедал изнутри, смешиваясь с душевной болью в один сплошной, оглушающий вой. — Да! — его голос сорвался на надорванный визг, когда омега вскочил с дивана. — Да! Я изменил тебе с ним! Доволен?! Я тварь! Я ничтожество! Можешь убить меня прямо сейчас! Хосок, сделай это! Дай мне хоть эту милость! Потому что я уже не могу! Я ненавижу себя! Слёзы текли рекой, искажая зрение, но он видел, как Хосок медленно поднялся вслед за ним. Весь он был, как грозовая туча, наполненная тихим, смертоносным громом. — Почему? — прозвучал всего один вопрос. Голос Хосока был низким, невыразительно ровным, и от этого он был в тысячу раз страшнее любого крика. — Зачем ты это сделал? — Не знаю! — выпалил Тэхён, отчаянно тряся головой, словно пытаясь вытрясти из неё ответ. — Не знаю, ничего я не знаю! Я окончательно запутался! В этой… в этой чёртовой жизни, которая, чёрт возьми, и не моя жизнь! Я не выбирал её, — он схватился за волосы, пальцы впились в кожу. Слова, годами копившиеся где-то в самой глубине, рвались наружу вместе с рыданиями. — Я ничего не выбирал! Мне никогда ничего не давали выбрать! За меня всегда всё решали! Всю мою жизнь решали – что мне делать, где быть, кем быть! Даже, блять, с кем быть! И всё, всё, что было в ней, в моей грёбаной жизни, сплошная ошибка! И всё, что было между нами… — его голос дрогнул, но он протолкнул слова сквозь ком в горле, — это тоже была ошибка! В комнате воцарилась мертвенная тишина. Казалось, даже пламя в камине застыло. Хосок стоял неподвижно, лицо его стало каменной маской, только глаза горели каким-то инфернальным светом. — Ты считаешь, — он произнёс слова медленно, разделяя каждый слог, будто вытаскивая из груди ржавые гвозди, ранее вбитые омегой, — что наши дети были ошибкой? Тэхёна словно окатили ледяной водой. Он отнял руки от головы, посмотрел на Хосока широко распахнутыми, полными ужаса и отчаяния глазами. — Нет! — закричал он так, что, казалось, сорвутся связки. — Нет! Нет! Я не говорил этого! Не смей! Не смей даже думать так! — Да ты сам только что об этом сказал!  Тэхён схватился за голову, сжав её, будто боялся, что она сейчас расколется. Его тело согнулось от новой, ещё более страшной боли. Он стоял, сжимая голову в руках, и слова Хосока повисли между ними ядовитой дымкой. — Сэхён не был ошибкой. Михён не был ошибкой. Они никогда… — голос его сломался, превратившись в беззвучный шёпот, полный щемящей нежности и боли. — Я любил наших детей, Хосок. Они были единственным, что было по-настоящему правильно. — И именно поэтому ты побежал трахаться с Паком? — Хосок не сдержал сардонического смеха. — Будучи замужним омегой с ребёнком, которого любил? Тэхён, да ты же повёл себя как шлюха! — Я не спал с ним! — возразил, отчаянно качая головой, как будто мог стряхнуть с себя это обвинение. Крупные капли его слёз брызгали в стороны. — Клянусь. Я не… мы не… — Трахался, целовался, держался за руки, переписывался по ночам… Какая, чёрт возьми, разница?! — голос Хосока взорвался, перейдя в крик, который заставил Тэхёна инстинктивно отпрянуть. Альфа сделал резкий шаг вперёд, снова нависая над ним. — Суть не в деталях! Ты при первой же возможности пошёл изменять мне! С омегой, который…  — Которого ты привёл в нашу жизнь, — перехватил инициативу Тэхён. Он опустил руки, и его заплаканное лицо стало странно спокойным, почти безэмоциональным. — Ты, Хосок. Ты привёл его в нашу семью. Ты оплачивал его учёбу, его счета, его жизнь. Я сначала думал… — он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло то самое старое подозрение, гложавшее его месяцами. — Я думал, что ты его трахаешь. Что он твой любовник на стороне. Молодой омега, которого ты поёбываешь за ту красивую жизнь, которую ему подарил. Но это оказалось не так. Скажи мне тогда, — голос Тэхёна окреп, в нём зазвучала своя, острая как бритва, боль и требовательность, — зачем? Зачем тебе обеспечивать непонятно откуда взявшегося омегу? Тащить его в нашу семью? Может быть, я чего-то не знаю? — Ким тоже сделал шаг навстречу, едва не уперевшись в альфу. — Может, — выдохнул, глядя прямо в глаза мужа, — ты и сам в него влюбился? И я был лишь удобным муженьком для отвода глаз? В принципе, как я и задумывался, когда ты брал меня в мужья? А теперь, когда «муженёк» перестал быть удобным, ты внезапно вспомнил о ревности и принципах?! Тишина после его слов была звенящей, натянутой, как струна перед разрывом. Глаза Хосока, полные ярости и боли, расширились, а затем сузились. В них мелькнуло что-то невыразимо сложное. — Влюбился? — он, кажется, был искренне удивлён. — В него? Боже, Тэхён… Чимин – мой племянник. Он сын Хогюна. Тэхён застыл, мозг отказывался обрабатывать информацию. — Что? — вырвалось у него глухо. — Хогюн? — Мой брат, — проскрежетал Хосок, отворачиваясь, будто ему было стыдно смотреть в глаза омеге. — Мой старший брат, который погиб двадцать лет назад, Тэхён. Не строй из себя идиота! Ты же знаешь. Я и сам не знал о Чимине, пока не разобрал все документы и записи отца. У Хогюна был роман, в результате которого родился Чимин. Хогюн был уже мёртв на момент его рождения, а отец так его и не признал, оставив меня с этим грузом. И мне же стало жаль этого ребёнка, чёрт возьми! У него никого не было, кроме больного дедушки. Тэхён отшатнулся, как будто его ударили в грудь. Весь мир перевернулся. Все его подозрения, вся грязь, которую он сам на себя навесил, вся боль – всё обрело новый, чудовищный смысл. — Какого чёрта… — он прошептал, голос сорвался на высокой, истеричной ноте. — Какого чёрта ты мне сразу всё не рассказал?! Все эти месяцы, когда я сходил с ума, думая, что ты… что мы… — Я не хотел торопить события! — рявкнул Хосок, оборачиваясь к нему, и в его глазах теперь горела ярость. — Я не хотел обрушивать на всю семью и Чимина это знание, как снег на голову! Хотел подготовить всех, а потом… потом случилось то, что случилось… — его голос надломился, впервые за весь этот кошмарный разговор в нём прозвучала не злоба, а сокрушающая боль. — И мне уже было не до семейных тайн и воссоединений. Не у тебя одного умер ребёнок. И я хоронил его, пытаясь собрать в кучу остатки нашей разваливающейся жизни и не выпустить из виду племянника, с которым ты… С которым ты закрутил роман на стороне, Тэхён, да? Тэхён почувствовал, как у него подкосились ноги. Весь его гнев, вся обида рассыпались в прах, сменившись всепоглощающим, леденящим ужасом. От осознания масштабов лжи. От осознания всей мерзости произошедшего по его вине. — Боже… — простонал Тэхён, хватаясь за спинку кресла. В ушах зазвенело. Живот, всё это время нывший тупой болью, сжался резкой, пронзительной судорогой. Омега пошатнулся, и по внутренней стороне бедра потекла тёплая струйка. Он посмотрел вниз, и мир сузился до небольшого алого пятна на светлой ткани пижамных штанов. В дверях гостиной, привлечённой криками, возникла фигура Суджина. Его взгляд метнулся от искажённого лица Хосока к бледному, как смерть, лицу Тэхёна, а затем – к пятну на его штанине. Глаза омеги расширились от ужаса. — Что ты натворил?! — закричал Суджин, бросаясь к Тэхёну. — Вызови скорую! Немедленно! — он кричал на Хосока, и в его голосе не было ни тени страха, только злость и отчаяние. — Что ты с ним сделал! Он же беременный! Сквозь боль, застилающую красным его глаза, Ким увидел, как его муж застыл на месте, и его лицо, только что искажённое гневом, стало абсолютно пустым. Что же им всем теперь делать?

***

Хаос. Глухие голоса, металлический лязг, резкий свет, бьющий в полуоткрытые веки. Тэхёна подхватили, завернули в жёсткое, пахнущее пластиком одеяло и водрузили на носилки. Каждый толчок, каждое движение отдавалось внизу живота тупой, расползающейся по телу волной боли. Когда его вынесли из особняка, ледяной воздух ударил в лицо, заставив на миг открыть глаза. Над ним было чёрное, бездонное небо – бархатная пустота, простирающаяся в вечность. И из этой тьмы, в свете жёлтого фонаря их сада, медленно падал снег. Мириады белых, хрупких точек кружились в красивом танце, подхваченные порывом ветра, мерцали, сталкивались и исчезали в темноте.  Снежинки падали на его веки осколками воспоминаний. Вот детство – сплошная боль и разочарование, папа и его пьяное: «Я никогда не хотел тебя». Знакомство с Хосоком, его хмурый взгляд, руки на бёдрах, шёпот «воробушек» на ухо, их жадность. Губы на влажной коже чертили линии желания, смятые простыни и мираж настоящего счастья. Первый крик Сэхёна, его тёмные кудряшки, «папа самый любимый», объятия и поцелуй в щёку, «ты же моё солнышко»… Маленький гроб. «Мой маленький Михён» – сквозь слёзы. «Время смерти – ноль часов ноль минут». Боль, невыносимая боль. «Папа здесь, мой зайка… Я люблю тебя. Никому тебя не отдам. Никому»… Невыносимо. Так невыносимо. Крики и слёзы, череда траурных лент… Когда же это кончится?.. А вот Чимин, поцелуи всегда горькие и порочные (почему это происходит с ними?). Снова Хосок – секс длиною в ночь, простыни мокрые от пота, глаза мокрые от слёз. «Вы беременны»… (Где же моя радость?). И снова Хосок, всегда он, везде он (где же Чимин? почему ты не отвечаешь?)… Воздуха не хватает, и так больно – прямо сейчас, как никогда раньше…  Раскрылись губы, выпуская в ночь последний выдох: — Я умираю.