Come undone

Ты не хочешь делать мне больно,  Но посмотри, как глубоко застряла пуля,  А ты и не подозреваешь, что я разрываю тебя на куски.  В наших сердцах гремит гром…

Running Up That Hill — Kate Bush

Сознание напоминало мутную, илистую воду в придорожной канаве – густую и непроглядную, в которой тонут любые попытки ухватиться за реальность. Сама же реальность являлась ему лишь рваными вспышками: то ослепительный свет резанёт по глазам, заставляя зрачки судорожно сжиматься, то острая боль вспыхнет где-то глубоко внизу живота и заноет, растекаясь по телу горячей волной. Всё это было столь мучительно, что омегу начало тошнить. Его, кажется, даже вырвало. Тот момент он чётко не запомнил, но омерзительный запах желудочного сока забился ему в ноздри, пока чьи-то руки вытирали его рот, искореняя все сомнения в произошедшем. После Тэхён вновь попытался открыть глаза. Веки его были такими тяжёлыми, будто их залили расплавленным свинцом. Ресницы дрогнули, как крылья подбитой бабочки, и сквозь них пробился яркий свет больничных ламп. Шум вокруг навязчиво лез в уши. Это был писк мониторов, шуршание одежды медиков и их голосов. Они говорили о нём, но не с ним. О его теле, о его крови, о его ребёнке. А он лежал и слушал, и не мог даже руку поднять, чтобы привлечь внимание – тело абсолютно не слушалось. Его будто придавили бетонной плитой, лишив возможности двинуться хоть на сантиметр. Он попробовал пошевелить пальцами, и это простое, обыденное движение далось с таким чудовищным трудом, будто Ким пытался поднять многотонный валун. — Потерпи, — попросил его знакомый низкий голос, когда в сгиб локтя вонзилась толстая игла, причинив острую боль.  Тэхёну хотелось что-то сказать, но из глотки вышел лишь стон, заполняющий пространство подобно той холодной жидкости, что разливалась по его венам.  Вскоре он почувствовал жёсткую больничную простыню под своей кожей. Она царапала, колола, и каждое её прикосновение ткани отзывалось мурашками отвращения. Когда же с омеги сняли всю одежду, стало ещё и холодно. И некомфортно практически до стыда. Его тело, которое он так не любил, теперь стало совсем беззащитным, выставленным напоказ. Слава богу, что в итоге над ним смиловались и накинули тонкую больничную сорочку, которая, впрочем, совершенно не спасала от холода.  Из уголка его глаза вытекла горячая слеза и потекла вниз по виску, чтобы запутаться в его влажных от пота волосах, пока над ним копошились врачи, будто стая ворон над трупом сбитой птицы. Они говорили о его низком давлении, куче медицинских терминов, которые Тэхён не смог понять, и анализах, которые должны были оценить, кажется, его кровопотерю… он так и не разобрал. Когда воздух разрезал лязг металлических инструментов о поднос, Ким поморщился, попытавшись сжаться в клубок. Он вновь почувствовал себя ребёнком, которого привели в страшный и холодный процедурный кабинет. — Давайте перекладывать. Незнакомый голос прозвучал совсем рядом, отчего все слова оказались неожиданно чёткими, но, едва омега понял их смысл, как его приподняли, перенесли и посадили на другую койку, более узкую и похожую на стул. Это, без сомнений, было гинекологическое кресло. Даже сквозь пелену полузабытья его тело узнало эту позу, эту беззащитность, этот холод металла. — Ноги на подставки, осторожно. Кто-то взял его за лодыжки и помог согнуть ноги в коленях. Тэхён хотел зажмуриться, притянуть колени к груди и закрыться от них, но тело не подчинялось командам мозга. Оно лежало раскрытое, уязвимое, отданное в чужие руки. — Осмотр шейки матки. Начинаю. Омега почувствовал хорошо знакомую ноющую боль от зеркала, что холодом проникало внутрь. Рефлекторно мышцы напряглись, и тут же низ его живота схватило резкой судорогой. Тэхён хрипло застонал. — Шейка закрыта, — пришлось напрячься, чтобы расслышать и вникнуть в слова, что сейчас были для него крайне важными. — Кровь из цервикального канала. Подозрение на отслойку хориона. — Заканчивайте осмотр, готовьте к УЗИ. Инструмент вышел, и Тэхён почувствовал мгновенное облегчение, пусть и боль никуда не ушла. Его снова переложили – на этот раз на каталку, и куда-то повезли. Колёса противно скрипели по кафелю, свет ламп равнодушно скользил по лицу, заставляя жмуриться даже сквозь закрытые веки. И вдруг, в этом хаосе чьи-то пальцы переплелись с его, даря хоть какое-то ощущение нормальности. Тэхён не мог повернуть голову, не мог открыть глаза, но он узнал это прикосновение. Знал эту тёплую кожу, эту привычку поглаживать большим пальцем тыльную сторону его ладони. — Я здесь, — голос Хосока прозвучал тихо, на грани с нежностью. Его тень нависла над омегой, укрывая от ослепительного света больничных ламп. — Я с тобой.  Тэхён не смог ответить, но пальцы его дрогнули, подобно испуганному зверьку, в попытке сжать широкую ладонь альфы. — Стоп. Давайте на кушетку, осторожно, поддерживайте голову. Новое перемещение. Ким едва ли почувствовал под собой мягкую поверхность, как к животу прижался датчик узи, размазывающий по коже холодный гель.  — Смотрите, — голос врача был тихим и уверенным. — Матка в тонусе. Вот плодное яйцо… Одно. А вот второе. Видите? — Двойня? — удивился второй незнакомый голос. …Что? — Да, двойня. Хориальность пока сложно определить, но явно два эмбриона. И у обоих сердцебиение есть. Смотрите, вот здесь, видите мерцание? Это сердечки. Сто двадцать и сто двадцать пять ударов в минуту. Для шестой недели отличный показатель. Слова врача падали в затуманенное сознание тяжёлыми каплями, растекались медленно, неохотно находя путь сквозь липкий туман забытья.  Два… Сердечки… Двойня… Где-то глубоко внутри, под слоем боли, что-то дрогнуло светлым чувством, а после сменилось оцепенением от страха. Там, в его слабом теле, бились два сердца. Два крошечных малыша, которые прямо сейчас находились на грани жизни и смерти. Тэхён не смог сдержать всхлип. Звук вырвался помимо воли, разбив тишину кабинета. Он хотел что-то сказать, спросить, зарыдать от страха, но язык не слушался, а будто горло сдавило спазмом. — Тише, — шёпот и нежное прикосновение к скуле. — Не напрягайся. Нельзя. Тёплые пальцы Хосока притронулись к виску, осторожно вытирая горячие слёзы, а потом зарылись в волосы, начав привычно гладить. — Хосок, — жалобно прохрипел Тэхён, ища супруга рассеянным взглядом.  — Я здесь. Всё будет хорошо. Ладонь альфы продолжала гладить его по волосам, пока пальцы другой руки по-прежнему сжимали его ладонь, якорем удерживая в реальности, не давая провалиться в темноту. — А вот здесь… — голос врача стал напряжённым. — Видите тёмный участок между стенкой матки и хорионом? Это ретрохориальная гематома. Отслойка примерно пятнадцать процентов. Кровотечение идёт оттуда. — Объём гематомы? — вновь незнакомый голос.  — Примерно двенадцать миллилитров. Умеренная. Не критично, но всё же плохо. Их с Хосоком руки одновременно сжали друг друга. — Понял. Заканчивайте УЗИ, фиксируйте параметры. Нужно начинать терапию. Датчик убрали от живота, что тут же наскоро вытерли, и Тэхёна снова переложили на каталку и повезли дальше. Куда – он не понимал. В палату? В процедурную? В операционную? Одно было ясно как день – ему было невыносимо страшно и в такой же степени больно. Потом ему сказали потерпеть и тут же проткнули его кожу иглой, чтобы взять кровь. В этот раз, видимо, попался неопытный медик, и было настолько больно, что Тэхён вскрикнул, перед тем, как совсем сдаться и, не отпуская руки мужа, окончательно провалиться в темноту.

***

Сознание возвращалось медленно, как вода, просачивающаяся сквозь песок. Тэхён не сразу понял, где он. Сначала был лишь звук. Это был ровный, навязчивый писк монитора, отбивающий ритм где-то на периферии слуха. Потом мозг различил раздражающий ноздри запах антисептика и заставил веки открыться. Омегу встретил белоснежный потолок, с мигающей красным пожарной сигнализацией. Тэхён сконцентрировал мутный взор именно на ней, пока пытался собрать себя в кучу. Глаза его саднило, веки хотелось расчесать, но сил поднять руку у него не оказалось. Тело не ощущалось своим. Будто это кто-то другой лежал здесь, подключённый к капельнице, укутанный в жёсткую простыню, и этот кто-то дышал вместо него. Омега вновь попробовал пошевелить рукой, и на этот раз у него получилось. С трудом, с дрожью в мышцах, но пальцы согнулись, впиваясь ногтями в ладонь. Поворот головы дался тяжелее. Шея затекла, позвонки хрустнули, но он заставил себя осмотреться.   Ким был один в палате интенсивной терапии. Здесь был монитор с его кардиограммой, какие-то иные больничные аппараты и едва слышимые шаги, доносящиеся из коридора. Окно было зашторено, и через него в палату проникал бледный свет зимнего неба. Утро ли это, или вечер – омега не знал. Рядом со стеной стоял пустой стул. И больше ничего. Где Хосок? Тэхён поймал себя на этой мысли, и его тут же затрясло. Кардиограмма на мониторе пошла зигзагами. И зачем он подумал о нём? Тэхён бы соврал сам себе, если бы сказал, что не хотел его увидеть. В критических ситуациях (а сейчас была именно она) альфа, находясь рядом, всегда вселял в него покой и уверенность… До недавнего времени. Вероятно, подсознание ещё не успело осознать всего произошедшего. Хосок сейчас едва ли мог его утешить. Хосок сейчас едва ли мог утешить самого себя.  Тэхён закрыл глаза, и по вискам его побежали слёзы. Его жизнь была разрушена. В этом не было сомнений. Он похоронил своих детей. Его муж стал тем, кого следует бояться. А сам он изменил своему мужу с, чёрт возьми, его же племянником! … и от этой мысли стало действительно мерзко.   Да, Тэхён не знал, кем Хосоку приходится Чимин. Да, они чужие друг другу люди по крови, да и вообще, но почему-то от всей этой истории теперь стало воротить. От самого себя стало воротить.  Кем стал Ким Тэхён? Шлюхой. Хосок тогда был прав. Он самая настоящая шлюха, положившая глаз на молодого омегу. И теперь судьба решила наказать его за потакание своим низменным желаниям самым изощрённым способом. Тэхён едва ли не трахнул племянника своего мужа, который был младше его самого на десяток лет… Отвратительно.  Взгляд метнулся к окну. Омега бы точно не выдержал. Точно бы что-то с собой сделал, если бы прямо сейчас не носил в себе две новые жизни.  Странно, но… но шока от того, что у него двойня, почти не было. Может, омега просто не успел испытать его в водовороте эмоций и боли, сразу вкусив светлую нежность и что-то, что отдалённо напоминало радость. У малышей едва забились сердца, но Тэхён уже любил их. Это было такое странное ощущение – будто он вновь не самое одинокое создание на этой земле. Будто ему снова дали надежду на что-то хорошее.  Слабая рука дёрнулась в попытке прикоснуться к животу, и губы дрогнули улыбкой. Он ведь теперь был обязан защищать своих малышей, сделать их самыми счастливыми и окружить заботой. Но как он мог, существуя поломанной куклой, что едва ли могла самостоятельно дышать? Он был отвратительным, падшим и чудовищно несчастным. Что может такой человек дать своим детям? Сможет ли вообще его ослабшее тело и израненная душа выносить и явить детей на свет здоровыми и сильными? В прошлые разы ведь не получилось – Сэхён чудом выжил, потом был выкидыш, а Михён не сделал и вздоха… И если всё повторится? Что он будет делать? А если всё уже повторилось и никаких малышей с ним нет? Вдруг их не смогли спасти? Вдруг врач снова начнёт свою речь с этого проклятого: «Нам очень жаль»? Голова начала гудеть от потока беспорядочных мыслей, и Тэхён издал скрипучий стон, быстро превратившийся в плач, за которым Ким не заметил, как двери палаты распахнулись, и над его лицом навис медработник в голубой маске.  — Очнулись? — голос незнакомца был приглушен тканью, но в нём слышалась профессиональная бодрость. Медик – судя по белому халату, это был врач, а не медбрат – мельком глянул на монитор, затем на капельницу, и только после этого его глаза вновь вернулись к лицу Тэхёна. — Как себя чувствуете? Головокружение, тошнота? Тэхён порывался спросить о детях, но выходило лишь несвязное мычание. В горле было сухо, словно наждачной бумагой провели. Он попытался вновь сказать что-то, но вышел только сиплый выдох. Врач, кажется, понял без слов и ловко подхватил с тумбочки поильник с трубочкой, приподняв Тэхёну голову. — Пейте медленно, маленькими глотками. Вода была прохладной и невероятно сладкой на вкус. Тэхён пил жадно, чувствуя, как живительная влага растекается по телу, прогоняя остатки липкого забытья. Несколько капель стекли по подбородку, и врач промокнул их ватным тампоном, бережно, словно омега был сделан из тончайшего стекла. — Тихо, тихо, — сказал медик, убирая поильник и опуская его голову обратно на подушку. — Не так быстро. Захлебнётесь же. Тэхён моргнул, прогоняя сонную пелену, и тут же почувствовал, как по щеке снова скользнула мокрая дорожка. Слёзы текли сами, непрошеные и солёные, они смешивались с влагой на висках. — Ну-ну, — тихо сказал ему врач, неожиданно тёплым голосом, совсем не похожим на обычный докторский тон. — Тише, тише. Не надо так. Вам нельзя сейчас. Тэхён шмыгнул носом, пытаясь взять себя в руки, но тело по-прежнему сотрясала мелкая дрожь, и слёзы всё текли, заливая уши, шею и подушку. — Я знаю, знаю, — врач погладил его по руке. — Но вам нечего бояться. — Мои… дети, — Тэхён судорожно всхлипнул, прижимая ладонь к животу. Пальцы дрожали. — Они с вами. Всё хорошо. Ким вздохнул и уже сам нащупал руку врача, в поиске хоть какой-то опоры.  — Всё из-за… из-за меня, — прошептал он разбито. — Я… — Тсс, — мягко, но настойчиво перебили его. — Вот это всё оставьте. Слышите? Оставьте. Думайте о себе и ваших детях. Всё остальное – потом. Когда встанете на ноги и родите здоровых малышей.  Врач поднялся и подошёл к стойке с капельницами, принявшись что-то «колдовать». — Сейчас мы вам поставим ещё одну систему, — сказал он, не оборачиваясь. — Кровоостанавливающая, плюс препараты для поддержания беременности. Будет легче. Организм получит подмогу. Он обернулся с новой капельницей в руках, ловко сменил флакон на стойке, подключил трубку к катетеру, уже стоящему в вене Тэхёна. В этот раз Тэхён, мысленно уже готовившийся к любой боли, не почувствовал её. Сейчас его тело ощущало лишь лёгкое тепло, что разливалось по его руке. — Чувствуете? — спросил врач, наблюдая за его лицом. — Лекарство пошло. Сейчас согреет, может появиться легкое головокружение или сонливость – это нормально. Тело восстанавливается. Тэхён прикрыл глаза. По телу действительно разливалось тепло, расслабляющее и убаюкивающее. Плечи чуть опустились, дыхание стало ровнее. Врач помолчал, глядя на него, потом тихо добавил: — Вы не первый, кто попадает к нам в таком состоянии. И не последний. Не беспокойтесь – вы в надёжных руках. А они, — он кивнул на ту область простыни, под которой был скрыт живот омеги, — чувствуют вас. Каждую вашу слезу. Им нужен спокойный и сильный папа. Так что позаботьтесь о себе в первую очередь. Набирайтесь сил.  Тэхён открыл глаза и посмотрел на врача. В груди всё еще ныло, мысли путались, но где-то глубоко, под слоем пепла боли, затеплился крошечный огонек. — Спасибо, — прошептал он одними губами. — Отдыхайте. Я зайду позже. Если что-то понадобится – синяя кнопка на вашей кровати. Медбрат придёт через час, сменит капельницу и проверит давление. Дверь за ним бесшумно закрылась, оставляя Кима в тишине, нарушаемой лишь ровным писком монитора и мерным капаньем лекарства в трубке капельницы. Он снова прикрыл глаза, положив слабые руки на живот, чувствуя, как тепло разливается по телу, унося его в спасительное забытье.

***

Дни в палате интенсивной терапии текли медленно, совсем как раствор из капельницы, что мерно капал в его вену. Тэхён быстро потерял счет времени. Утро сменялось вечером, вечер – ночью, но для него это были лишь разные оттенки серого за плотными больничными шторами. Он лежал и это было главным и единственным его занятием. Лежать на спине, лежать на боку, двигаясь с крайней осторожностью из-за страха потревожить тех, что прятались под его плотью. К нему, конечно, приходили врачи. Их было очень много, отчего Тэхён смог запомнить лишь заведующего отделением патологии беременности, который появлялся дважды в день, сверял показатели и уверял его, что всё у него хорошо. Медбратья возникали бесшумно, меняли капельницы, ставили уколы, измеряли давление, поправляли подушки. Тэхён позволял им делать всё, что нужно, отвечал односложно и снова проваливался в полудрёму, пытаясь спрятаться от спутанных мыслей. В тишине палаты те начинали грызть его изнутри, подобно крысам. А Хосок не приходил… Тэхён всё мучил себя догадками «почему?» и лишь на третий день осмелился спросить. — Скучаете? — по-доброму улыбнулся заведующий. — Господин Чон немного простыл. Ничего серьёзного, но вас в таком состоянии он решил не навещать, что правильно. Он с нами на связи постоянно… Вы что-то хотели передать?  Ким нахмурился, натянув тонкое одеяло до подбородка. Он вообще не помнил, чтобы Хосок хоть когда-то болел. Не похоже на правду. А, может, всё что произошло подкосило и его? Он же тоже всего лишь человек… — Нет, — тихо ответил в конечном счёте Ким. — Ничего не нужно.  — Вас скоро переведут в обычную палату! Надоело наверное лежать здесь, да? Ну ничего… И муж ваш скоро придёт. Всё будет хорошо, — заведующий улыбнулся и, кивнув медбрату, чтобы тот забрал тележку с пустыми упаковками от препаратов, вместе с ним скрылся за дверью. И Тэхён снова остался один. Слова врача эхом отдавались в голове, но почему-то не приносили облегчения.  "Простыл". "На связи". "Всё будет хорошо". Омега вздохнул и закрыл глаза, сжав простынь в своей руке. Хосок никогда не болел. Пока весь мир вокруг него чихал и кашлял, пока сам Тэхён горел в ознобе, альфа оставался несгибаемым монолитом – с неизменной чашкой чёрного кофе и железобетонным графиком встреч. Казалось, его организм был невосприимчив совершенно ко всем вирусам и болезням, а теперь… простыл. Тэхён повернулся на бок, подогнув колени. Это было смешно, но совершенно не весело. В груди ворочался липкий ком страха. «Может, это просто ложь, — пронеслась в голове мысль-заноза. — Вежливая, брезгливая ложь, чтобы не видеть моего лица». А что, если Хосок решил восстановить справедливость? Теми самыми извилистыми, жестокими путями, что так свойственны альфам, чьи мужья предают их? Всем известно, что альфы и без измен на стороне своих омег часто коротают время в чужих объятиях. Хосоку же изменили, и он имел право ответить тем же. Тэхён сжался и зажмурился, будто ожидая удара. Это было больно, но справедливо. И Тэхён бы смиренно принял это, проглотив обиду и унижение. Он заслужил. Заслужил, чтобы его презирали, чтобы им брезговали. Но ведь в этой грязи остался и Чимин… Вдруг Хосок решит отомстить изощрённее? Нет, нет. Это безумие. Чимин – всё, что осталось от Хогюна. Беззащитный, доверчивый омега, которого Тэхён в своём эгоистичном порыве втянул в эту грязь, в эту липкую паутину собственной слабости. Хосок не мог пасть так низко. В конце концов он же его муж. Но тошнота почему-то не отступала. Тэхён зажмурился, приказывая себе дышать глубже и ровнее. Наверное, ему стало плохо от самого себя. Он ненавидел себя до омерзения. За свою слабость, за то, что посмел испытать чувства к другому, будучи замужем. За то, что впутал в это Чимина, запятнал его своей грязью. Его воротило от собственного отражения, от стука собственного сердца, что ощущался у него в глотке. И вместе с этой едкой ненавистью в душе поднималась волна горькой, несправедливой обиды на свою чёртову судьбу. Почему он такой? Почему с ним вечно происходят несчастья? Почему в его сердце пусто на месте, где должно быть счастье? Почему мир так жесток к нему с самого его рождения?… Все эти вопросы не отпускали, кружа над ним стаей чёрных ворон, а на закрытых веках вновь проявился образ из прошлого, настоящего и навсегда его кошмара – его Сэхён в гробу, неподвижный и белый. Со стоном, хрипотой вырвавшимся из груди, Тэхён зарыдал в подушку, больно схватив себя за волосы.

***

Вечером вновь пришёл заведующий отделением. Он опросил его о самочувствии, проверил капельницу, записал показатели и уже собирался уходить, когда Тэхён вдруг остановил его: — Простите, а вы не знаете, звонил ли мой муж сегодня? Врач обернулся, и в его взгляде мелькнуло что-то странное – то ли сочувствие, то ли неловкость. — Звонил, — ответил он коротко. — Утром. Спрашивал о вашем состоянии. — И всё? — А что ещё? — он пожал плечами. — Ему сказали, что состояние стабильное, угрозы жизни вам и Вашим детям нет. Он поблагодарил и повесил трубку. Тэхён кивнул, отвернулся к стене и закрыл глаза в ожидании, когда его снова начнёт клонить в сон, который сейчас казался единственным спасением от тревожащих мыслей.

***

Той ночью ему снились его дети, Юнги и Чимин – и сон этот, вопреки надеждам на покой, был страшным, обрывочным, как старая истлевшая киноплёнка, и полным таких картин, от которых кровь стыла в жилах. Сначала там были детские гробы и, когда Тэхён наконец сумел открыть тяжёлые крышки, внутри оказалось пусто, и лишь тот самый родной сладковатый запах душил его горьким осознанием, что пустота осталась с ним навечно… А потом – резкий рывок, и он уже сидел на полу в своей гостиной, где рядом распластался труп Чимина. Взгляд Тэхёна тогда поднялся в темноту, где разглядел глаза Хосока, что смотрели на него тем же пустым, нечеловеческим взглядом, каким он смотрел в тот вечер, когда весь Сеул сотрясли новости об убийстве заключённого в тюремной камере. Ким тогда проснулся от собственного крика. Подушка была мокрой. Монитор у кровати настойчиво пищал, и Тэхён никак не мог успокоить своё дыхание – сердце колотилось с такой силой, будто пыталось сломать рёбра, а перед глазами всё ещё стояла та страшная картина. Дверь палаты резко распахнулась, испугав ещё больше. — Что случилось? — в помещение влетел дежурный врач, за ним – два медбрата. Их лица были сосредоточенными, встревоженными. Свет над койкой вспыхнул ярко, больно ударяя по глазам. — Давление скачет, — громко сообщил один из медбратьев, вглядываясь в показатели. — Сто сорок на девяносто, пульс сто двадцать. — Господин Ким, смотрите на меня, — врач склонился над ним, заслоняя собой свет. — Дышите со мной. Вдох. Выдох. Медленнее. Ещё раз. Вдох… Тэхён смотрел в его лицо, пытаясь сфокусироваться, пытаясь вынырнуть из того кошмара, что всё ещё сжимал лёгкие своими цепкими ледяными пальцами. — Судороги? Кровотечение? — быстро спросил врач, не отрывая взгляда от омеги. — Нет, чисто. Только скачки. — Подготовьте успокоительное, — бросил он через плечо, и один из медиков метнулся к столику с препаратами. — Господин Ким, вам нужно успокоиться. Слышите? Вашим детям нужен спокойный папа. Вдох-выдох. Давайте со мной. Тэхён судорожно кивнул, чувствуя, как к горлу подкатывает новый всхлип. Он пытался, правда пытался, но тело всё трясло, и картина перед глазами никак не желала исчезать. — Я… я не могу… — выдохнул он, стуча зубами.  Врач нахмурился, но ничего не спросил, кивнув медбрату, который уже подошёл с другой стороны, ловко обрабатывая место для укола. — Сейчас мы вам поможем, — тихо сказали Тэхёну. — Это лёгкое успокоительное, разрешённое при беременности. Просто закройте глаза и дышите. Тэхён почувствовал холодок на коже, потом лёгкий укол, и через несколько секунд по телу начало разливаться долгожданное тепло, расслабляющее, утягивающее в спасительную пустоту. — Вот так, — голос врача доносился будто издалека. — Вы молодец. Монитор постепенно затихал, писк становился реже и ровнее. Тэхён чувствовал, как кто-то поправляет под ним подушку, как укрывает одеялом, как тёплая ладонь на мгновение касается его лба.  — Дежурство усилить. За ночь заходить каждые полчаса. Если повторится – сразу зовите меня. — Хорошо. Шаги, приглушённые голоса, звук закрывающейся двери. И снова тишина. Тэхён плыл где-то между сном и явью, уже не понимая, где реальность, а где кошмар. Лекарство делало своё дело, укутывая сознание в вату, но одна мысль всё же пробивалась сквозь неё, пульсировала где-то глубоко: Чимина не ждёт ничего хорошего. Он не знал, откуда это взялось. Не знал, был ли это просто сон, или предчувствие, или паранойя, рождённая страхом. Но мысль засела занозой, и даже сквозь дымку успокоительного Тэхён чувствовал – что-то не так. Рука сама собой потянулась к животу, накрывая его дрожащей ладонью. Глаза слипались, веки тяжелели, и Тэхён проваливался в сон – на этот раз пустой, чёрный, без сновидений, но с этим странным чувством тревоги, застывшим где-то под рёбрами.

***

Перевод в обычную палату случился на пятый день. Или на шестой – Тэхён всё ещё путался в датах, но чувствовал, что стало немного легче. Дело, конечно, было в смене обстановки – здесь было светлее, уютнее и можно было вставать. Сейчас же омега стоял у окна, впервые за много дней чувствуя под ногами не койку, а твёрдость больничного пола. На нём была казённая пижама и тонкие тапочки, сквозь которые пробивался неприятный холод.  Ким смотрел на снег. За окном был вечерний Сеул. Город тонул в миллионах огней, неоновых вывесках, золотых нитях автомобильных фар, тянущихся по мостам через Ханган. А сверху на всё это падали крупные снежинки, что кружились в свете фонарей, оседали на крышах, на карнизах и на ветвях деревьев, которые Тэхён видел во дворе больницы. Это было красиво. Он почти забыл, как это бывает – просто стоять и смотреть на красоту. Последние месяцы его жизнь была похожа на затянувшуюся пытку, на бесконечное падение в бескрайнюю шахту. А здесь, у этого окна, вдруг оказалось тихо. Тэхён положил ладонь на живот. Там уже чувствовалась лёгкая, едва заметная твёрдость. Мысли омеги потекли в другую сторону, светлую, с проблеском надежд. На кого же будут похожи малыши? Похоронив Михёна новорождённым, они уже тогда могли разглядеть в нём его папу – те же тёмные кудряшки, пухлые губы и округлый кончик носа. Сэхён же был похож на обоих родителей, пусть Хосок, не скрывая гордости и обожания, называл его копией Тэхёна. Но что, если сейчас всё будет иначе? Что, если двойняшки пойдут в своего отца? Вдруг у них будет та самая улыбка Хосока, которой омега не видел уже так давно… Тэхён поймал себя на мысли, более похожей на надежду: может быть, стоит альфе взять на руки своих детей – и жизнь, наконец, вернётся к нему вместе с улыбкой? Взгляд омеги стал задумчивым. А сможет ли он подарить им жизнь? Эта мысль пришла не одна. За ней, как за первой ласточкой, летела целая стая чёрных, каркающих воспоминаний. Первая беременность Сэхёном, что сопровождалась токсикозом, выворачивающим наизнанку месяцами, слабостью, когда даже руку поднять было трудно, постоянными волнениями, уколами и сохраняющей терапией. Та беременность окончилась тяжёлыми родами и Сэхёном, который провёл первую неделю жизни в реанимации. Следом – вторая беременность, о которой Тэхён узнал уже после выкидыша. А потом были несколько лет попыток забеременеть, и когда наконец получилось, тело Тэхёна сдало и воспроизвело на свет мёртвого ребёнка. Он до сих пор помнит тот день. Свои слёзы и крепкие объятия Хосока, старавшегося, но так и не сумевшего его успокоить. А что, если и сейчас его тело не справится?.. Щелчок открывшейся двери прервал плёнку воспоминаний, заставив вздрогнуть и замереть на месте зверьком, пойманным хищником. В окне перед ним отразилась высокая фигура Хосока с алым пятном роз в правой руке. Альфа аккуратно закрыл за собой дверь. Тихий щелчок замка показался Тэхёну выстрелом. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, испуганное и готовое вырваться наружу. Омега не шевелился, боялся обернуться, взглядом уперевшись в зимнее небо. Хосок прошёл вглубь палаты. Тэхён краем глаза видел, как он аккуратно положил на кресло пальто и цветы. Такие красивые алые розы… Зачем только? Зачем он принёс цветы человеку, который предал его? Это издевательство? Или привычка, въевшаяся в Чона за годы брака? — Как ты? — его голос раздался за спиной, и тёплые ладони легли на плечи. Тэхён вздрогнул, будто к его коже прикоснулись раскалённым железом. В горле пересохло, язык стал ватным и непослушным. Он сглотнул вязкую слюну перед тем, как выдавить едва слышно: — Нормально. — У тебя был день рождения. До него донёсся аромат цветов. Сладкий и свежий, он смешался с сухим запахом больничной стерильности, вызывая тошноту. — И что с того? — спросил шёпотом. Что с того, что он родился на этот свет? Чтобы мучиться? Чтобы терять детей? Лучше бы он не рождался вовсе. Хосок вздохнул тяжело и устало. А потом Тэхён почувствовал, как чужой лоб упёрся в его макушку. Этот знакомый, интимный жест – от него разрывало сердце на куски. Руки альфы скользнули вниз по лопаткам, по спине, заставляя каждый миллиметр кожи гореть, а потом осторожно, почти благоговейно, переместились на живот. Там, под тканью больничной рубашки, под ладонью Хосока, поселилась их общая надежда. Их общая боль. Тэхён замер, боясь дышать. Так они и стояли молча. Секунды тянулись, вязкие, как патока, превращая минуты в вечность. За окном всё падал снег, укрывая город белым саваном, а Ким не мог успокоить мысли. Они метались в его черепной коробке дикими зверями, что в приступе бешенства рвали сознание в клочья. Зачем Хосок пришёл? Что он сделает теперь, когда знает? Что делать самому Тэхёну – беспомощному, прикованному к этой проклятой койке, с детьми под сердцем, которых он может потерять в любой момент? — Суджин мне всё рассказал, — тихо сказал альфа, разрушив тишину. Тэхён перестал дышать. Ощущение в его груди напоминало то, что описывают в романах, когда говорят, что мир героя рухнул. Единственный, кому он доверял, единственный, кто знал, кто обещал помочь – предал его. И мысль эта обожгла сильнее, чем он мог себе представить. Сердце заколотилось в горле, перекрывая дыхание. Лёгкие сжало стальным обручем. По щекам потекли слёзы, что солью обожгли кожу и остались мокрыми кляксами на ткани больничной рубашки. Внутри всё горело от дикой, всепоглощающей обиды. На Суджина, на Хосока, на себя и саму судьбу, которая продолжала добивать его с особой, изощрённой жестокостью. Суджин предал его. Сам или под давлением – какая теперь, к чёрту, разница? Раскрыв их общую тайну, он разрушил его жизнь. Разрушил всё, что Тэхён пытался сохранить. И это было единственным, что имело значение. Тэхён жалостливо всхлипнул и тут же зажмурился изо всех сил, прикусил губу до боли, чтобы не разрыдаться в голос, чтобы не завыть, не рухнуть на колени и не разбить голову об кафельный пол. Он слышал, как стучат его зубы – мелкая, противная дробь, отдающаяся в висках. — Почему ты хочешь сбежать от меня? — хриплый шёпот обжёг шею жаром дыхания. — Разве я недостаточно делаю для тебя? В этом вопросе омега услышал столько боли, столько искреннего непонимания, что Тэхёна пробило на новый, ещё более сильный спазм отчаяния. Он судорожно вздохнул, размазывая слёзы по щекам трясущейся рукой. Всего его пробивало крупной дрожью, от которой, казалось, вибрировал воздух вокруг. — Нет, Хосок, — выдохнул он, чувствуя, как слова раздирали горло. — Ты делаешь слишком много. В этом и проблема. Чон плавно убрал руки с его живота. Его ладони переместились омеге на плечи и надавили, развернув к себе. Тэхён уставился в пол. В эти дурацкие больничные тапки. Куда угодно, только не в глаза Хосоку. Напряжение между ними сгустилось до такой степени, что, казалось, его можно было пощупать. — Что это значит? — голос альфы более не был хриплым и усталым. В нём зазвенела сталь. — Объясни мне, Тэхён. Потому что я, видит Бог, пытаюсь понять тебя. Я пытаюсь быть хорошим мужем, — Хосок запнулся. Тэхён мельком увидел, как на скулах его мужа заходили желваки. — Я пытаюсь простить тебе то, что ты натворил с Чимином… Так объясни мне, почему ты хочешь сбежать? Тэхён заставил себя поднять глаза и тут же пожалел. Хосок выглядел так, будто стоял на краю пропасти. Глаза его были чёрными и едва ли не безумными, с тончайшими красными прожилками лопнувших капилляров. Он будто не спал неделю, а, может, и сдерживал себя так долго, что это начало разъедать его изнутри. — Мне не нужно твоё прощение, Хосок, — горько проговорил, зажмурив глаза. — В любом случае – я его не заслуживаю. — Не переводи тему и ответь на мой вопрос, Тэхён. — Стал бы ты, — начал Тэхён, и тут же замолчал, облизал искусанные в кровь губы. — Стал бы ты прощать меня, не будь я беремен от тебя? Продолжал бы заботиться? — Я твой муж, — отчеканил. — Хосок, — протянул надломленно, стараясь не обращать внимания на то, как страх сдавливал ему горло. — Не мучай себя. Не мучай меня… Я думаю, — он перевёл дыхание, чтобы собраться с духом. Будто стоит на краю обрыва, с которого собирался прыгнуть. — Я думаю, что нам нужно расстаться. Так будет лучше для всех. — Что ты, блять, несёшь? Хосок грубо схватил его за локоть. Пальцы впились в кожу, сильно сдавив. Тэхён пискнул от неожиданности и боли. — Мне будет лучше без тебя, а тебе – без меня, — выпалил он на одном дыхании, снова пряча глаза. Смотреть в искажённое яростью лицо собственного мужа было страшно. — Не смей решать за меня. — А ты за меня! — Тэхён вскинулся и прикрикнул в ответ. Он дёрнулся, безуспешно пытаясь вырваться из мёртвой хватки мужа. — Я не хочу быть с тобой! — Именно поэтому ты спишь со мной? Живёшь со мной? Носишь моих детей? Вопрос хлестнул по лицу, как пощёчина. И что-то внутри Тэхёна перевернулось. Страх отступил, уступая место жгучей злости, что была необходима сейчас для того, чтобы не рухнуть, рассыпавшись на части. — Это ты запер меня в своём доме! — выкрикнул он, чувствуя, как голос срывается в истерику. — Если бы я мог, я бы давно ушёл от тебя! Но ты вечно решаешь за меня! — Я забочусь о тебе. — К чёрту такую заботу! Тэхён рванулся с такой силой, что чуть не вывихнул себе плечо. Хосок тут же перехватил его за запястья, прижал к стене. Холод кафеля обжёг спину даже сквозь рубашку. Омега оказался в ловушке – между стеной и сильным телом альфы. Слёзы хлынули с новой силой. Горькие, обжигающие, они текли по щекам, заливали рот, мешали дышать. Но вместе с ними из груди вырывалось что-то тёмное, то, что сидело внутри годами, пожирая его подобно червям: — О Ноэле ты тоже так заботился?! Лицо Хосока исказилось. На секунду Тэхёну показалось, что его сейчас убьют. — Закрой рот. — Его ты тоже довёл до того, что он наложил на себя руки? Хосок яростно схватил его за лицо. Пальцы впились в кожу, сдавили челюсть так, что Тэхён почувствовал, как зубы врезаются во внутреннюю сторону щёк. Голова мотнулась назад и с глухим стуком встретилась со стеной. В глазах на секунду потемнело, рассыпалось искрами. Хосок приблизился вплотную. Его лицо было в нескольких сантиметрах, а в глазах бушевало дикое пламя. Он всматривался в Тэхёна так, будто пытался найти ответ в каждой родинке, в каждой дрожащей реснице, в каждой солёной дорожке от слёз. — Почему Бог заставил меня полюбить такого омегу, как ты? — прошипел Хосок едва ли не сквозь зубы. Они тяжело дышали. Каждый выдох обжигал лицо другого. Воздух между ними наэлектризовался до предела, готовый взорваться в любую секунду. Тэхён смотрел в эти безумные, любящие, ненавидящие глаза и видел в них собственное отражение. — Отпусти меня, — выдохнул он одними губами. Альфа дёрнулся, будто его ударили. Зрачки расширились, затопив радужку чернотой. На секунду омеге показалось, что сейчас последует удар. Что альфа сломается, сорвётся, сделает то, о чём потом будет жалеть. Но вместо этого Хосок впился в его губы. Поцелуй их был подобен битве. Отчаянной битве, злой и жадной. С примесью крови, соли и взаимной ненависти, которая почему-то оборачивалась такой всепоглощающей страстью, что у Тэхёна потемнело в глазах. Он застонал альфе в рот – то ли от боли, то ли от облегчения, то ли от безумного, животного желания. Руки Хосока по-прежнему сжимали его лицо, причиняя боль, но Тэхён и не думал вырываться. Он вцепился в плечи мужа, в его пиджак, притягивая всё ближе, вжимая его в себя. Они целовались так, будто хотели поглотить друг друга. Стереть границы, уничтожить всё, что между ними стояло – боль, обиды, измены, мёртвых детей. Остаться только вдвоём в этой бесконечной пустоте, где нет ни прошлого, ни будущего, где есть лишь здесь и сейчас. Лишь этот поцелуй, от которого горят лёгкие и плавится рассудок. Хосок оторвался от его губ на секунду, чтобы перевести дыхание, и Тэхён в бреду, подобно голодающему, потянулся за ним, не давая разорвать эту безумную связь. Альфа грязно выругался и снова накрыл его рот своим, поцеловав ещё злее и глубже. А за окном темнело небо, проливающее свои замёрзшие слёзы.