Притворись, что нам не больно

      Герцогиню Западных лесов заметить сложно, если не знать, куда смотреть. Она постоянно прячется в тенях, старается не выходить на свет, лишь следит за окружающими внимательными, хищными глазами из-под густых бровей. Она не может не посещать балы: положение обязывает ее ходить на большинство мероприятий, устраиваемых королевской семьей, и принимать участие в развлечениях, положенных для аристократок ее статуса.       Только герцогиня может ходить на балы в брюках и с прилаженным к поясу мечом, а не в юбках и платьях, не красить лицо, не обмахиваться веером и не заплетать волосы в сложные прически. Все знают, что в первую очередь герцогиня – воин и лишь потом уже женщина, и это не подлежит оспариванию. Те, кто когда-то подвергал сомнению ее навыки владения мечом, винтовкой и планером, уже давно забились в норы: больше не осмеливаются замахиваться на ту, которая внесла огромный вклад в победу королевства в последней войне.       Люди на балу смеются, обмениваются сплетнями и слухами, пьют вино и танцуют. Мужчины курят сигары, женщины обмахиваются веерами. Играет музыка, пары кружатся в сложных пируэтах и исполняют замысловатые па. Зал блестит золотом, хрусталем и мрамором, вся аристократия празднует победу в тяжелой войне.       Герцогиня стоит на крошечном уединенном балкончике. Тигнари подходит к ней со спины, плотно прикрывая за собой дверь.       – Лакшми, – мягко говорит он. Герцогиня оборачивается.       В томной темноте вечера ее глаза светятся нечеловеческой зеленью. Она моргает, и эффект пропадает.       – Тигнари, – в тон ему отвечает Лакшми и едва слышно фыркает. Тигнари подходит ближе, дублирует ее позу: упирается локтями в мраморные перила, чуть склоняется вперед, бездумно разглядывая темный сад.       – Пойдем, – произносит он.       – Куда мы пойдем? – уточняет Лакшми, и в ее голосе прорезается недовольство.       С огненным темпераментом Лакшми Тигнари знаком, поэтому привычно не реагирует на сквозящую в ее словах опасную искру. Он лишь поправляет загнувшийся манжет на парадном камзоле, поворачивается к Лакшми и добавляет:       – В сад. Прогуляемся.       По лицу Лакшми видно, что она пытается выбрать один из двух вариантов: либо съязвить, либо покорно согласиться, но все же выбирает последнее. Со вздохом она перемахивает через перила и тут же расправляет планер, чтобы добраться до земли. Тигнари следует за ней, не отрывая взгляд от утопающего в вязком вечернем мраке силуэта.       Он знает, что ей это нужно. Знает, какой груз лежит на ее плечах и что нужно сделать для того, чтобы помочь его облегчить. Лакшми невыносимо упрямая, а еще наученная жизнью рассчитывать только на себя, и она никому не позволяет ни приближаться к себе, ни тем более помогать. Одному Тигнари разрешила, да и то… с огромным трудом.       Они приземляются около огромного фонтана. Досюда доносятся отголоски вальса, играющего в бальном зале, слышится тихий плеск. Лакшми складывает планер, вздыхает и зачерпывает воду, умывает лицо, словно старается стереть с себя усталость. Тигнари знает: если он спросит, что ее тревожит, она выкрутится, но не ответит.       Но он и так может предположить. Например, что ее мучают кошмары, из-за которых она не спит, а под глазами залегли темные круги. Что ее не радует, как ее превозносят после закончившейся войны. Что положение герцогини Западных лесов накладывает на нее обязательства, которых она совсем не хотела. Что близится зима, а значит, пора готовиться к нападениям варваров с запада…       Тигнари не спросит. Лакшми не ответит.       Так у них заведено. Герцогиня Западных лесов смотрит усталым зверем, в ее взгляде нет ярости, есть только глухая, застаревшая тоска.       Не в силах Тигнари эту тоску развеять. Возможно, никому не под силу. От этой мысли на сердце тяжелеет.       Лакшми поднимает на него зеленые глаза. Тигнари мягко отводит с ее лица светлую прядь, и она фыркает, отстраняясь, щурится. Вся сотканная из острых граней, колючек и яда, она глядит на Тигнари с нечитаемой эмоцией и словно чего-то ждет. Лакшми встряхивает головой, вытирает лицо рукавом камзола; Тигнари сглатывает, когда видит замершую в уголке губ каплю воды.       А затем, дурея от смелости, смахивает ее большим пальцем.       Лакшми округляет глаза, затем приоткрывает рот, снова встряхивает головой и глядит осуждающе.       – Ты невыносим, – резко говорит она.       А затем хватает за ворот и целует. Вот так просто, посреди темного сада, около звонко журчащего фонтана, прямо во время бала, на котором никто не заметит их исчезновения: они оба так или иначе уже закончили с ничего не значащими формальностями и их больше никто не побеспокоит.       Тигнари жарко выдыхает Лакшми в рот, притягивает к себе за основание шеи, вплетая пальцы в короткие светлые волосы. Губы у Лакшми сухие и обветренные, видимо, потрескавшиеся – это Тигнари понимает, когда на языке вдруг растекается медный привкус крови. Лакшми не особо сильно беспокоится о своей внешности: ее такие вопросы не волнуют.       Лакшми – воительница. Ее занимают другие проблемы.       Она мягко кусает его за губу, слегка оттягивает, чтобы через мгновение снова прижаться ртом ко рту. Тигнари чувствует, как ладони Лакшми скользят по локтям, плечам, пока не скрещиваются за шеей. Кто-то говорит, что руки герцогини Западных лесов несут смерть.       Они забывают о том, что эти же руки их и защищают.       Слышится неожиданно взрыв смеха – вероятно, кто-то открывает балконную дверь, – и Лакшми отшатывается от Тигнари, как застуканный за чем-то неприличным подросток. Она бросается вперед, хватает Тигнари за руку и утягивает куда-то за собой в лабиринт из растений, и, кажется, при этом не сомневается, куда конкретно идет во мраке.       – Если нас найдут, твоей репутации придется несладко, – равнодушно бросает Лакшми. Этот наиграно безразличный тон Тигнари знаком, поэтому он возражает:       – Даже если нас найдут, это ничего не изменит.       – Изменит, – мрачно усмехается Лакшми, и в ее голосе слышится гнев. – В народе пойдут слухи, что придворный лекарь спутался с героиней войны только для того, чтобы повысить свой статус.       – Лаки, мне неважно, о чем они там говорят, – произносит Тигнари. Сквозь хитросплетения коридоров они наконец-то доходят до небольшой беседки, спрятанной в самом укромном уголке сада. – Поговорят и успокоятся. Слухи быстро улягутся.       Лакшми останавливается, резко разворачивается на каблуках. В ее глазах пляшут зеленые огни.       – Зато мне важно, – порывисто отвечает она, затем застывает и осекается, глядит на Тигнари практически с болью, и от этого сладко тянет сердце. – Я не хочу, чтобы ты пострадал.       Тигнари ошеломленно выдыхает, печально сводит брови к переносице. Лакшми поджимает губы и отводит глаза. Подобное признание для нее равносильно признанию слабости. Герцогиня не имеет права быть слабой, герцогиня – опора для всего королевства.       Как бы Тигнари хотелось, чтобы Лакшми ею не была.       – Лаки, – выдыхает он. Лакшми упрямо мотает головой, затем тянет его за собой в беседку через узкий мостик, перекинутый через ручеек. От ее жестов веет отчаянием, когда она бросает скомканное:       – Поцелуй меня.       – Ты точно этого хочешь? – тихо спрашивает Тигнари, сжимая узкую ладонь. Лакшми кивает, вскидывает голову и первой тянется за поцелуем.       В ночном мраке ему кажется, что зеленые глаза подозрительно влажно блестят, но он стремительно подается навстречу, заключая в объятия гибкое тело. Лакшми издает странный звук, полустон-полувсхлип, и цепляется за лацканы камзола с отчаянием утопающего. Тигнари хочется быть рядом, хочется показать ей, что она не одна, но Лакшми этой помощи не примет, упрямая, безрассудная женщина, которая считает, что может рассчитывать только на себя.       Это даже не ранит, лишь вызывает глухую, тоскливую жалость. Смерть Камалы, ее сестры-близняшки, надломила Лакшми, становление герцогиней – согнуло пополам, а участие в затяжной войне доломало окончательно, высасывая из нее жизнь. Лакшми мучается от кошмаров, смотрит в никуда пустыми бездонными глазами и готова оторвать руку любому, кто осмелится к ней прикоснуться.       Лакшми называет это лаконичным «устала» и «много дел». Тигнари называет это травмой.       – Хочу, – шепчет Лакшми ему в губы. – Хочу, Нари.       И Тигнари отпускает поводок контроля. Он снова целует Лакшми, глубоко и горячо, прижимает к себе за талию, словно пытается сплавить их тела воедино, растворить кожу чужим жгучим теплом и навсегда застыть в моменте. Лакшми закидывает руки ему на плечи и покорно пятится, когда Тигнари подталкивает ее ближе к беседке, следя, чтобы она не упала.       Они не путаются в руках и ногах, но двигаются как единый организм, слаженно и уверенно: пока Тигнари расстегивает пуговицы парадного камзола и проводит пальцами по ткани сложенного планера, Лакшми развязывает его галстук и принимается за рубашку. Они целуются, как люди, и кусаются, как звери, жадно глотая дыхание друг друга и слизывают с губ друг друга вкус терпкого шампанского – одного на двоих.       Тигнари дергает рукава вниз, и Лакшми с тихим «ах» отстраняется, позволяет снять с себя камзол вместе с планером и швырнуть их на скамейку внутри беседки. Галстук летит в ту же сторону, Тигнари припадает ртом к виднеющейся в распахнутом вороте рубашки шее и нежно, практически ласково закусывает тонкую кожу. Лакшми выгибается в пояснице, снова прижимается всем телом, а затем – ощутимо прихватывает волосы на затылке, чтобы мгновением позже свободной ладонью огладить плечи и спуститься к груди.       Взгляд к себе приковывает тонкая цепочка, обнимающая Лакшми за шею, и кулон, мелькающий в ложбинке между грудей. Тигнари отводит от него взгляд, прижимается лбом к ключице Лакшми, отводит носом край рубашки и нежно целует высокую грудь, затем поднимается цепочкой поцелуев-бабочек к ключицам и припадает губами к подбородку.       Лакшми обнимает его за шею, сама находит ртом его рот, чтобы увлечь в новый головокружительный поцелуй. Она царапает его за заднюю часть шеи, чешет за ухом, как большого кота, после – неожиданно сжимает свободной ладонью ширинку. Тигнари глухо охает ей в губы, в ответ сжимая упругие ягодицы, и подается бедрами вперед, чтобы Лакшми точно почувствовала, что именно делает с ним.       Он подталкивает Лашкми вперед до тех пор, пока та не упирается поясницей в край столика. В мыслях мелькает что-то туманное о том, что потом он на этот столик смотреть не сможет, но так же быстро ускользает, когда Лакшми стонет, стоит ему коснуться ее обнаженного живота.       Но затем она неожиданно замирает, вытягивается в струнку, и сквозь пелену желания на ее лице Тигнари замечает беспокойство.       – Что такое? – шепчет Тигнари. – Мне остановиться?       – На столе могут быть муравьи, – с какой-то вопросительной интонацией тянет Лашкми, закусывая губу. – Это же… сад. Природа.       – Я постелю свой камзол? – спрашивает Тигнари. Лакшми выглядит практически пристыженно, когда признается в своем страхе, напряженно приподнимая плечи в защитном жесте. – Все хорошо, Лакшми. Я постелю на стол камзол. На нем не будет муравьев. Ты точно хочешь продолжить?       Лакшми мнется, ее ладони нервно проходятся по груди Тигнари, затем очерчивают ключицы и возвращаются к плечам. Стоит только Тигнари двинуться назад, чтобы разорвать дистанцию между ними не то для того, чтобы снять камзол, не то для того, чтобы прервать их близости, Лакшми вцепляется в него клещами.       Тигнари послушно замирает. Сердце колотится где-то в глотке.       – Хочу, – выдыхает она едва слышно. Где-то вдали слышится шелест крыльев птицы, спорхнувшей с ветки. – Хочу продолжить. Не останавливайся.       – Тогда мне нужно снять камзол, хорошо? – бормочет Тигнари, бегло целует Лакшми в губы и тут же отстраняется, и дыхание замирает, когда она тянется за ним следом. – Я быстро, Лаки, я сейчас…       Он буквально сдергивает с себя лямки планера, затем камзол, и тот обиженно трещит по швам, но Тигнари все равно: чуть отодвинув Лакшми в сторону, он расстилает его на столе так, чтобы покрыть максимум поверхности. Стоит ему закончить, как перед глазами снова возникает лицо Лакшми, преисполненное облегчения, и она целует его головокружительно и сладко, так, что захватывает дыхание. Тигнари обнимает ее за талию, вжимает в себя, оглаживает поясницу, поддевает пальцами полу рубашки и скользит к ребрам, проводя по выступающей под кожей кости.       На шрамы, чувствующиеся под ладонью, Тигнари старается не обращать внимание. Все это боевые отметины, медали, которые воин должен носить с гордостью, но для Лакшми шрамы – очередное доказательство слабости, ведь если бы она была сильнее – ее бы не ранили. Глупая логика, но ей ничего не докажешь: Тигнари пытался, а в итоге столкнулся со свирепым сопротивлением.       Не надо давить туда, где больно. Это не работает.       Тигнари приподнимает Лакшми, усаживает ее на край стола, и она шершавыми ладонями обхватывает щеки, едва-едва уловимо, нежно осыпая губы, нос и подбородок поцелуями. А затем вдруг откидывается на стол, удерживаемая лишь руками Тигнари, и он помогает ей – возбужденной, растрепанной и взволнованной – улечься на его казмоле. Он гладит крепкие бедра, Лакшми сцепляет лодыжки у него за спиной – и Тигнари шипит, когда прижимается вставшим членом между ее ног, и стискивает края стола.       Кажется, Лакшми смеется, но он не уверен, возможно, это лишь выдумка его воспаленного воображения, не более того; Тигнари перехватывает ладонь Лакшми и перецеловывает каждую из костяшек, не отводя взгляда от ее лица. Лакшми облизывает нижнюю губу, и Тигнари прикипает к этому простому действию глазами, не в силах их отвести.       Лакшми расстегивает пуговицу на брюках, приподнимает таз и разводит бедра, и Тигнари, отпуская ее руку, помогает ей освободиться сначала от ботинок, затем от плена штанов. И, откинув их в сторону, замирает и перестает дышать, когда видит черное кружево на бледной коже.       Чулки. На подтяжках. Лакшми носит чертовы чулки.       Видимо, его замешательство действует на нее отрезвляюще, потому что Лакшми тут же напрягается, приподнимаясь на локтях, и чуть хмурится, но Тигнари заставляет ее лечь обратно мягким «тш-ш-ш» и уложенной на живот ладонью. Лакшми повинуется и немного расслабляется, откидывает голову, шумно выдыхает, тогда пальцы Тигнари скользят по кромке нижнего белья.       Под приподнявшейся полой рубашки Тигнари видит белоснежную кожу, увитую шрамами, в лунном свете тускло блестит серебряный кулон, лежащий в ямке между ключицами. Лакшми чуть выгибается в пояснице, тычется ягодицами в бедра Тигнари, и в полумраке, разрезаемом лишь блеклым сиянием луны, она выглядит богиней. Воительницей, спустившейся с небес.       У Тигнари щемит в груди, но он молчит, лишь на мгновение сжимает колено Лакшми и тут же его отпускает, чтобы провести по шелковой ткани чулок, поиграться с кружевом, обхватывающим бедро, оттянуть подтяжку так, чтобы та с тихим шлепком вернулась на место. Лакшми ворчит и ерзает, щурит зеленые звериные глаза, но застывает, когда Тигнари прижимает основание ладони к клитору, а пальцы – ко входу прямо сквозь мокрую ткань белья.       Лакшми выдыхает и бьется головой о стол, ловит Тигнари за запястье и заставляет сдвинуть низ трусиков и ощутить, насколько она горячая и влажная. Тигнари втягивает воздух через зубы, практически укоряюще качает головой, но Лакшми лишь хмыкает и сама насаживается на пальцы. Тигнари одергивает ладонь как ошпаренный, пальцы холодит вязкая влага, когда он хватается за пояс своих брюк и расстегивает сначала ремень, потом пуговицу и молнию.       Ночная прохлада щекочет чувствительную головку, Тигнари шумно дышит, когда обхватывает основание члена и притирается им между влажных складок. Лакшми нетерпеливо подается бедрами вперед, и Тигнари не заставляет ее ждать, когда неторопливо, сантиметр за сантиметром, входит до упора, наполняя ее целиком.       Короткий, звучный вскрик повисает в ночной тишине. Тигнари бездумно водит пальцами по дорогому кружеву чулок, даже не понимая, что делает: он жадно, внимательно следит за тем, как Лакшми хватает ртом воздух, смежая веки, затем – неторопливо разлепляет глаза и гладит Тигнари по руке.       – Все хорошо? – тихо спрашивает Тигнари, и голос звучит неожиданно хрипло, потому что он не разговаривал, кажется, целую вечность. Внутри Лакшми горячо и мокро, очень возбуждающе, но Тигнари покорно ждет, пока ему дадут добро.       – Да, – выдыхает Лакшми и коротко кивает.       И Тигнари начинает двигаться: неторопливо и вдумчиво, неотрывно глядя на раскрасневшееся лицо. Пальцы Лакшми, гладившие его руку, пропадают практически сразу же, она вцепляется ими в край стола, чтобы не уезжать от каждого толчка. Лакшми размеренно, но глубоко дышит, а затем вдруг стонет – негромко, но протяжно, и от этого звука у Тигнари внутри все перемешивается.       Этот звук. Боже. Она его с ума сведет.       Горячие мягкие стеночки обволакивают член, словно всасывая его в себя. Лакшми узкая, невероятно узкая, и двигаться в ней практически больно, возможно, сначала надо было ее разработать, но Лакмши бы не далась; ей нужно так, чтобы остро и на грани, чтобы чувствовать себя живой.       Тигнари обласкивает взглядом ноги в чулках, подтянутый подрагивающий живот, ходящие ходуном ребра, вздымающуюся грудь и тонкую шею, разметавшиеся по камзолу короткие волосы, влажные раскрасневшиеся губы и широко распахнутые глаза. Он слегка ускоряет темп, принимаясь двигать бедрами быстрее, кожа шуршит об кожу, Лакшми стонет снова – на этот раз более проникновенно и низко, словно ее что-то душит изнутри.       Ее пальцы смыкаются на краю стола, чтобы через мгновение разомкнуться снова, и так по кругу. Лакшми вновь стонет, сжимается вокруг члена, и Тигнари стонет следом, на мгновение сбиваясь с ритма. Он хватает ртом воздух, встряхивает головой, пытаясь согнать пелену сладкого тумана, и снова смотрит на Лакшми – только чтобы поймать ответный взгляд.       Лакшми вдруг приподнимается на локтях, Тигнари, не выходя из нее, расставляет ноги чуть пошире и подхватывает ее за талию, наклоняясь за поцелуем, как отработанный механизм. Лакшми с готовностью встречает его рот, размыкает губы, впускает язык, чуть наклоняя голову в сторону, обнимает за шею, пропуская сквозь пальцы волосы.       Тигнари шумно вздыхает, меняя угол проникновения, вновь шлепает подтяжкой по коже, поглаживает широкую полосу кружева. От Лакшми исходит жар, она буквально горит, и под температурой ее тела Тигнари плавится, становится податливым и гибким, готовым подстроится специально под нее. Его буквально переполняет ощущениями, кажется, он готов достичь оргазма здесь и сейчас, но не раньше того, как доведет Лакшми.       Он знает, им многого не надо: они оба на пределе не физически, но эмоционально, и эти эмоции захлестывают их с головой, надо лишь немного, чтобы добраться до края.       Поэтому, когда Тигнари проскальзывает ладонью между их телами и накрывает большим пальцем клитор, Лакшми встряхивает, как от разряда молнией. Она разрывает поцелуй и дерганым движением отодвигается, словно хочет увеличивать дистанцию, но Тигнари держит крепко и не дает. В низу живота нарастает мерное тепло, с каждым мгновением оно становится все отчетливее и ярче.       Темп становится более неровным, хаотичным. Лакшми широко распахивает глаза, в лунном свете ее волосы отливают серебром. Она красивая, нечеловечески красивая, практически неземная – с влажно поблескивающей от пота кожей, растрепанной прической, светящимися зелеными глазами. Тигнари обводит клитор пальцем, слегка поддевает капюшон, и Лакшми вскрикивает, ее взгляд отдает чем-то безумным, когда она с неожиданной силой обнимает Тигнари за шею, прижимаясь грудью к груди, и упирается лбом в плечо.       – Пожалуйста, держи меня, Нари, держи меня, только не отпускай, только не отпускай, – на грани слышимости бормочет она, периодически сжимаясь на члене, и ее мелко потряхивает. – Прошу, не отпускай, держи, держи меня, не бросай меня, не бросай…       – Держу, – выдыхает сквозь зубы Тигнари, зная, что Лакшми, находящаяся в погоне за оргазмом, вряд ли его слышит. – Не отпущу. Не брошу, Лаки.       С коротким, звучным стоном Лакшми замирает, а затем обмякает, и ее мышцы принимаются ритмично, судорожно сокращаться. Она охает, когда Тигнари не прекращает движения, продлевая оргазм, и запрокидывает голову, распахивая рот. Тигнари пронзительным взглядом следит за каждым изменением в мимике Лакшми, она сжимается особенно сильно – и он, проглатывая рвущие с губ слова, торопливо выходит из нее, а после кончает ей на живот.       Сердце гулко колотится в груди и где-то в глотке, Тигнари дышит через рот, когда не глядя целует Лакшми куда-то в район уха. Лакшми наваливается на него всем телом, утыкаясь носом куда-то в ключицу, медленно расцепляет руки и испускает дрожащий вздох.       Мгновение вязкого покоя накрывает с головой пуховым одеялом, конечности наливаются свинцовой усталостью, но Тигнари держится на ногах, не отпуская Лакшми из объятий. Ее ноги безвольно повисают вдоль его бедер, пальцы лениво цепляются за края расстегнутой рубашки. Скоро, совсем скоро Лакшми отстранится, спрыгнет со стола и, вытерев живот от семени, начнет одеваться.       И все вернется на круги своя.       Не задавай вопросов, не давай ответов.       И не питай излишних надежд.       Тигнари сглатывает остаточную горечь вместе со словами, которые никогда не произнесет вслух.       В тишине ночного сада повисает невысказанное:       «Я люблю тебя».