Анестезия

      Сидишь, куришь на кухне. Здесь каждая вещь дышит теплом, потому что выбрана им. Его руки касаются этих вещей каждый день, даря им частичку себя. Поэтому ты так любишь проводить время здесь. Возвращаясь с работы первым делом приходишь сюда и ждёшь, когда он вернется.              Какого черта он так часто задерживается? Ты научился по одному звуку закрывающейся двери понимать, что примерно увидишь, выглянув в коридор. Когда можно будет выйти, забрать и повесить куртку, потянуться за поцелуем, а когда лучше дать выдохнуть. Потому что в этот момент для него даже тебя — уже слишком много.              Его настроение — переменчивый флюгер. Ещё пять минут назад было всё нормально, и вот — напряженная спина, хмурое выражение, стискивает пальцы — началось. Сейчас его раздражает буквально всё: не так стоящая чашка, упавшая салфетка, и конечно же, ты, который говорит не то, смотрит не так… Конечно же, он молчит. Иногда сдавленно шепотом матерится. Спрашивать, что случилось — глупейшая ошибка. Не ответит, только дернется, ощетинившись. Да ничего не случилось. Он и сам не знает, чем именно его сейчас накрывает, и скоро затопит с головой. Если бы дело было в не так стоящей чашке, упавшей салфетке, или тебе, который не то говорит и не так смотрит… ты бы научился. Говорить. Смотреть. Что угодно.              Самое главное — поймать момент. Момент, когда градус кипения внутри него достигнет критической отметки. И ему захочется себя наказать. За что? Бог знает. За то, что вот так, без причины, бесится. За то, что не в состоянии справиться со своими проблемами. Почему-то он считает их исключительно своими, сколько бы ты не говорил об обратном. Иногда ты успеваешь, иногда — нет… иногда тебя просто нет рядом.              Если в этом и можно найти что-то положительное — у него есть внутренний тормоз, который не позволяет сделать с собой что-то действительно ужасное. Что именно его останавливает, и насколько это надежно — ты не знаешь. И эта бомба с часовым механизмом, где даже таймер невозможно рассмотреть — одна из тех вещей, которые сводят тебя с ума. Вот только сходить с ума тебе нельзя категорически. Если ты разрешишь себе не держаться — то кто тогда будет держать его?              Самое страшное — когда он вдруг подрывается, судорожно одеваясь, не отвечая на вопросы и не говоря, куда идет… всё внутри рвется удержать, не пустить никуда, или пойти следом… держишь себя на месте. Нельзя — стоит ему ощутить сейчас давление — вырвется, как будто твои руки раскаленным металлом обжигают ему кожу, взглянет так, что прошьет насквозь… он тебя в этот момент действительно ненавидит. Губы — дрожью, в глазах — долбанный ад, который держится там из последних сил, одно неосторожное движение — и хлынет наружу, толи рыданиями, толи проклятьями… за которые сам себя потом ещё сильнее измучает. Только дать ему сделать, как считает нужным. Только выдержать. Не отвечать на провокации, не заражаться этими кипящими эмоциями, которые разорвут в клочки обоих. Ты отступаешь и остаешься ждать, нервно меряя шагами площадь вашей маленькой квартиры.       Ты можешь помогать ему, но ровно настолько, насколько он это позволяет. Это давит как строгий ошейник, заставляя иногда хрипеть пережатым горлом, точно так же пережевывая свои эмоции, и понимая его в этот момент как никогда четко. Ты бы тоже не хотел добавлять этим плечам и без того едва не трескающимся, ещё даже миллиграмма того дерьма, которое сейчас у тебя внутри происходит. Так это и работает в обе стороны.              Такое молчаливое соглашение выработалось не сразу. Оно собрано из кусочков разбитых дней и вечеров, из ругани и холодной, стылой обиды. Из нежных касаний в нужное время, которые немного залечивали казалось вдребезги разлетевшееся, а на деле — всего лишь получившее очередную трещину, которая со временем затянется, делая эту хрупкую конструкцию немного прочнее.              Иногда он напоминает тебе радужный мыльный пузырь — отпусти — и не поймаешь, сожми в ладонях — и тут же исчезнет. Ты балансируешь на тонкой грани. Но пока он в твоих руках — ты счастлив. Даже ощущая себя всё чаще сигаретой, догоревшей до самого фильтра.