Анестезия

      Холодно. Какого черта так холодно. Тебе холодно везде и всегда. Даже там, где другие задыхаются от духоты и умоляют открыть окошко. Вдыхаешь и выдыхаешь пар на руки. Пальцы не дрожат, зато заходится противной тянущей дрожью внутри. У тебя всё ещё есть сигареты. Ты хотел бросить… хах. Не сегодня.       Вытряхиваешь из пачки тонкую белую. Капсула с едва слышным щелчком лопается между пальцев. Бабские ментоловые. Но любые другие отчего-то вызывают тошноту и отвращение, а так хочется хоть как-то успокоиться. И да, это — подорожник на открытый перелом, и всё же — на минуту становится лучше.       Сигареты бывают разные. Бывают погожим субботним утром, когда с крыши ещё капает, но по прозрачно-голубому небу летают птицы и жизнь кажется не таким уж и дерьмом. А бывают вот такие — под пронизывающим ветром, возле грязной остановки, прячась от прохожих, потому что — люди.       Люди — это пиздец. Сейчас тебе как никогда нужно немного одиночества. Чужое присутствие в радиусе ста метров вызывает едва ли не панику. Ты долго ждёшь, пока не убедишься, что в подъезд с тобой никто не зайдет, и никто не вылезет тебе навстречу. Кажется, тихо. Это не дурацкая шпионская игра — просто ровно вот настолько невыносимо. Глубоко вдыхаешь и ныряешь в подъезд. Нервно притопывая ногой ждешь лифта. Да что ж он, как с другого края земли едет, ссука… и сжимаешься, слыша жужжание домофона. Блядь. Ну зачем? Ну какого ж хуя!              Двери открываются мучительно медленно… ты шагаешь внутрь…       — Молодой человек! Подождите нас! — Блядское бинго! Баба с ребенком. Делаешь шаг назад, бормоча:       — Езжайте. Я пешком… — и стремительно уносишься по лестнице под удивленным взглядом. Плевать, тебя колотит, так что пальцы едва держат ключ, пытаясь попасть в замочную скважину. Молишься, чтобы дома никого не было. Пожалуйста, если там кто-то есть вообще наверху… нет там никого. Потому что на кухне горит свет. И Тянь выглядывает в коридор, слегка растрепанный, в домашней одежде:              — Привет. Как день?       Рушишься. Ты слишком устал, чтобы сбежать и слишком устал, чтобы сейчас ответить. Молча мотаешь головой. Он на глазах мрачнеет.       — Плохо?       — Плохо. — наконец удается выдавить сквозь сжатые зубы, неаккуратно расстегивая куртку и пихая её в шкаф, наступая на задники ботинок.       — Что случилось?              Молчишь, скорее бы захлопнуть за собой дверь. Долго моешь руки, бездумно намыливая их и смывая снова. Сейчас бы забраться в ванную, врубить кипяток и пялится на краснеющую кожу… потом. Нужно собраться и вытащить себя наружу — всё равно торчать в этой тесной как гроб коробке смысла нет. В настоящий момент кажется, что лучше не станет вообще больше никогда. К счастью, впечатление обманчиво. Нет ничего вечного.              Пару раз ты банально сбегал в ночь, разворачиваясь и молча уходя, сам не особо разбирая дороги, просто чтобы побыть где-нибудь один. Ближайший парк вполне годился для этих целей, но выходя нужно было оглядываться по сторонам — в полночь отлепляющаяся от дерева и бредущая в сторону припозднившегося прохожего фигура способна была довести до инфаркта.       Один раз вышло и вовсе курьезно — когда немного отпустило, внезапно захотелось надраться до чертиков. И ты ввалился в круглосуточный, взял с полки первую попавшуюся бутылку крепкого бухла и пил его примостив задницу прямо на невысокой оградке клумбы возле дома, из горла, не чувствуя вкуса и не пьянея. Почему-то именно это — ощущение фантастического похуизма, и казавшиеся невероятно красивыми листья стоящего напротив дерева в свете фонарей надолго врезались в память.              Чертова пружина начала закручиваться с самого утра. Ещё на подходе к работе ты шептал себе под нос всякую чушь, не обращая внимания на прохожих, короткими движениями поглаживая грудную клетку, в которой рос плотный ком, оплывающий мерзким беспокойством, стекающим куда-то в живот. Оставалось надеяться, что удастся как-то по-тихому просочиться мимо сотрудников, уже вовсю сплетничавших с раздражающим смехом возле кофейного автомата, и заняться чем-то своим в отгороженном шкафами углу. Работой, конечно! Как вы могли подумать. Просто так, чтобы ни к кому не обращаться, и чтобы не лезли. Как назло, сегодня как с цепи сорвались — совещание за совещанием, звонки от коллег и начальства, и к обеду уже хотелось просто тихо выть на одной ноте. Но пока — всё в идеале — от аккуратно затянутого галстука и до мягкой доброжелательной улыбки. И всё же, не удалось избежать разноса от начальника за то, к чему, как водится, никакого отношения не имел. Наказать невиновных, поощрить не участвующих? Классика! Потом до упора и безнадежно гудящей башки правил по кругу какую-то долбанную презентацию. Блядская работа, куда его запихнул Чэн, доброго ему здоровья, конечно — жить-то на что-то надо. И ты честно стараешься справляться, но кто знает, насколько тебя ещё хватит…              Когда-то было время, чтобы справиться хватало впившихся в ладонь ногтей, ключей, острия авторучки… потом можно было выплеснуть всё это с агрессией, зарабатывая синяки и царапины вполне «законным» для мальчишки путём. И болезненная волна затихала.              А потом появился Тянь. Школьный роман был скоротечен, вы действительно нравились друг другу и было очень хорошо вместе. Когда Тяню пришлось на несколько лет уехать, ты страдал так, словно от тебя заживо оторвали большую часть, и меньшей только и осталось, что подыхать в бесконечных корчах, да так и не суметь сдохнуть окончательно. И может быть именно этот долгий период одиночества, вместо того, чтобы сделать сильнее, надломил обоих.              Твой Тянь так и не закончил учебу, разругался с отцом, бросил всё и приехал назад, чтобы, как он сказал «быть с малышом Мо всю оставшуюся жизнь». И вы начали заново с того места, на котором остановились, но уже другими. В совместной жизни было много радостных, романтичных, прекрасных и счастливых моментов, вот только всё это с лихвой компенсировали болезненные ссоры, в которых один не понимал и обижался, а второй… второй шел проторенной дорожкой, пряча свою боль до того момента, пока она не прогрызала изнутри, выливаясь в депрессивно-тревожные состояния, панические атаки и самоповреждения. Он принимал.              Успокаивал, баюкая в теплых объятьях, прятал острые предметы, записывал к психологам… ты ходил. Честно слушал умных дядь и тёть, выполнял упражнения, и вскоре мог лекции читать по теме, вот только всё это нахрен не помогало. Ты встречал эти состояния, как застарелую хроническую болячку — со смирением. Пил антидепрессанты, слезал с них и начинал снова. Шли годы. Жизнь вошла в колею и неслась, как по рельсам. Множились видимые и невидимые шрамы. Вы завели и похоронили кота… диван до сих пор хранил следы когтей этой дикой скотины, от которой было мало уюта, но много проблем. Прямо как от тебя самого. Только что на подушки не ссышь. Ты невольно грустно улыбаешься, вспоминая этот бестолковый комок меха, умевший громко урчать, но не умевший попадать в лоток без промахов и соривший везде своей длинной густой шерстью. Он бестолково жил и бестолково помер от неизлечимой болезни, сколько не таскались с ним по ветеринарам.       Вздыхаешь, выходя из ванной и направляясь на кухню, где пахнет чем-то жутким. Готовить хоть что-то нормально Тянь так и не научился, но всё ещё периодически пытался. Кажется, уже всё выбросил и перемыл. Есть всё равно не хочется.              Он сидит в любимом потертом кресле, на коленях шумит ноутбук, на котором идёт какое-то дурацкое шоу. Останавливаешься напротив, ловишь потянувшиеся к тебе пальцы, слегка тянешь. Тянь молча захлопывает крышку ноута, откладывает его на стол и поднимается.              Ведешь его за собой в спальню. Свет не включаешь, откидывая покрывало, не отпускаешь, пока вы не устраиваетесь прямо в одежде так, как всегда спите — он укладывает одну ладонь на макушку, второй рукой обнимает, подсовывая пальцы под грудь. Шею щекочет тихое дыхание. Опять на ночь пил кофе? Легкий запах ещё чувствуется, вместе с его собственным, успокаивающим и родным. Говорить всё ещё сложно и не нужно. Может быть, вы так и заснёте, а может быть… Тянь слегка придвигается, закутывая в кокон своих рук и одеяла. Это лучше, чем в детстве, когда одеяло — всё что есть между тобой и монстрами, обитающими в темной спальне. Сейчас между тобой и монстрами — ещё и он. Наконец-то тепло.