Быть соулмейтом Николая Ланцова

      Честно сказать, даже не знаю, какой конкретно момент времени считать отправной точкой всех моих неприятностей, что привели в итоге к скованным кандалами рукам в грязном трюме китобойного судна где-то в Истиноморье, так еще и в плен к самому Дарклингу!       Наверное, это началось как раз в восемь лет. Да, наверное, в тот день, когда я проснулась от жуткой боли в предплечье. Но несмотря ни на что, я была рада. Маленькая глупенькая девочка радовалась, что у нее есть соулмейт — далекий суженый, одному ему которому принадлежишь. Красивая сказка, которые любят маленькие, милые, добрые и наивные девочки.       Мама рассказывала об этом явлении, как о чем-то, что дано от Джеля, что является не просто судьбой, а ориентиром, направлением. Таких людей было немного в этом мире. А потому, у кого появлялся знак, указывающий на родственную душу, становился особенным. Сама жизнь тянулась к таким людям, Джель прощал прегрешения. В то утро я чувствовала себя особенной, чувствовала себя нужной кому-то и от этого хотелось светиться, плясать и петь, улыбаться и плакать.       Я сразу же объяснила себе смысл моей татуировки и придумала образ своего суженного: храброго и сильного дрюскеля, ведь именно с дрюскелями у меня мог ассоциироваться волк, что означал венец на его мохнатой макушке меня не особо волновало, потому что я уже придумала, как все будет.       Наша встреча легко рисовалась в моем воображении — мой старший брат уедет в столицу учиться на дрюскеля, а потом познакомит меня с каким-нибудь своим сослуживцем, это будет любовь с первого взгляда. Он будет долго смотреть на меня, заставляя щеки краснеть, а руки непрерывно теребить подол платья, потом позовет несколько раз прогуляться к реке или на ярмарку, подарит букет полевых цветов, расскажет все свои скучные правила дрюскелей, которые я все равно с интересом буду слушать. На пятую, может даже на четвертую встречу, он поцелует меня в ручку, когда будет провожать до дома. Матушка и отец будут всегда рады видеть его у нас дома. Через полгода он осмелится подарить мне настоящий поцелуй, а еще через полгода позовет замуж.       Я представляла нашу свадьбу с моим белым платьем и его формой дрюскеля, на церемонии будут его друзья и начальство, а поэтому мы должны будем играть роль прилежной ячейки общества. Впрочем, ничего сверхъестественного мой мозг не мог придумать тогда, а потому я просто воображала, что все будет идеально. Он будет целовать меня в лоб перед уходом на работу, а я буду ждать его вечером с готовым ужином. У нас обязательно будут детишки — мальчишка, который пойдет по его стопам и будет военным, и маленькая девочка, прилежная и нежная за ее рукой будут стоять очереди из кавалеров. Но мое сердце всегда будет принадлежать лишь ему — моему дрюскелю.       Мечты. Недолго я ими жила. До того момента, как на татуировку взглянули родители. Мама зарыдала, схватившись за сердце, а отец злился, откидывая посуду в стену. Я не понимала, почему они не радуются за меня, почему не хотят, чтобы я была счастлива. Однако мне ничего не объясняли, просто сказали никому не показывать метку и постоянно носить бинт на руке. Я долго плакала в подушку, но не могла ослушаться отца. В тайне от них я проводила пальцами по черным линиям татуировки, гладя своего волка по носу и мохнатым щекам.       И только спустя год мама застукала меня за этим занятием. Мне прилетело полотенцем, которое она тогда держала в руке. Но еще хорошо, что она не рассказала отцу — он бы одним полотенцем не обошелся. А после она наконец рассказала, почему я должна стыдиться этой метки. Оказалось, что я неправильно расставила акцент, и главный элемент тут не волчья морда, а корона — корона с двуглавым орлом, символом Равки. Это был сложный разговор, матушка плакала, как и я, понимая, что ее дочь принадлежит какому-то вельможе, а может даже будущему королю чужой, враждебной страны, где на воле разгуливают ведьмы и колдуны, страны, от которой отвернулся Джель.       Я стала усерднее скрывать татуировку, сильнее ненавидеть соседнюю страну, лучше трудиться на дворе, решив, что коли мне не суждено выйти замуж по любви, то хоть пусть другие обратят внимание на мои умения. В глубине души я все-таки надеялась, что родители неправы, что мой дрюскель опровергнет все их домыслы, но судьба опять все решила за меня. Следующее ужасное событие случилось спустя два года, когда мне было одиннадцать. Я привычно занималась приусадебной территорией, ухаживала за деревьями, подсаживала цветы. Со временем этот труд для меня стал не просто способом убежать от злой реальности, а реально любимым делом, казалось меня никто так не понимал, как мои любимые васильки или гортензии. Да и росли они у меня всегда здоровыми и красивыми, будто специально радовали глаз. В тот день из столицы приехал брат, впервые за очень долгое время.       К моему сожалению он не привез знакомых или друзей, чтобы познакомить со мной, но зато привез знания. Он долго наблюдал за мной из окна, когда вечером за столом высказал свое предположение. Отец вспылил, залепив оплеуху брату. Однако тот не обратил внимание, проглотив обиду и боль, он продолжал настаивать на своем. И тогда отец обратился к подозрительно затихшей матушке. На моих глазах наворачивались слезы, я не понимала, с чего горячо любимый брат решил меня уничтожить и опозорить.       Матушка лишь кивнула, опасливо смотря на мужа. Она давно замечала за мной что-то подобное, но не считала это проклятием дрюсье, а благословением Джеля, потому что и священные ветви ясеня тянулись к моим рукам. Отец не хотел верить, как и я. Ведь я и так уже была прокаженной из-за связи с родственной душой, так еще и ведьмой! Я не хотела умирать на костре, не хотела, чтобы моих родителей гоняли из-за этого по лагерям, даже брату, который и начал все это, я не желала зла. Потому отец предложил проверить догадку брата. Он достал семечко пшеницы и приказал прорастить его. Мне было страшно, внутренне я не хотела расстроить и разозлить отца, а потому старалась медлить или соврать, но только я поднесла руки к семени, как оболочка дрогнула и оттуда показался зеленый побег.       Мне стало страшно. Отец вскочил, как и брат, из-за стола. Однако брат закрывал меня собой, пока отец кидался в мою сторону нелицеприятными словами и тяжелыми вещами. Брат стойко переносил его удары, не решаясь поднять руку в ответ, но и не подпуская ко мне, мама рыдала и пыталась успокоить мужа. А я хваталась за рубаху брата, наверное, он поведет меня на плаху в Ледовом Дворе. Лучше, если это сделает он сам, тогда его карьера не будет запятнана, может быть и родители смогут наладить жизнь. Где-то на задворках сознания даже мелькнула мысль, что после моей смерти мой соулмейт будет всю жизнь страдать, но после пришла утешительная мысль, что он равкианец, может быть тоже дрюсье, а значит судьба хоть в чем-то оказалась сильна и он будет страдать за свои прегрешения.       Когда отец отдышался, а мама утерла слезы, все молчали. Долго молчали, даже спать ушли молча. А я понимала, что скорее всего сплю последний раз в своей жизни. Утром за завтраком я боялась сесть ко всем за общий стол — ушла прощаться с садом, долго рассказывала сирени о том, что ей не надо завядать без меня. Там-то меня и нашел брат. Я была готова. Но вместо всего он просто протянул мне собранную сумку, матушка поцеловала на прощание в лоб, изливаясь слезами. Отец даже не посмотрел в мою сторону.       Брат купил мне в книжном магазине словарик земенского языка и заставил учить всю дорогу до столицы. Заняться все равно было нечем, к тому же я подумала, что брат выдаст меня за земенскую беженку, которая оказалась ведьмой, чтобы не запятнать ни свою честь, ни честь семьи, поэтому я учила земенский. Он оказался легким, и за несколько недель путешествия до Ледового Двора я смогла научиться читать простые сказки на новом для меня языке. Брат не злился на меня, не плакал, не распинался, да и много не говорил — он был серьезным военным. Да и я не лезла к нему, понимая, что он лишь делает свое дело. Скажем так, оказаться в одиннадцать лет перед смертью было… правильно в моем случае. Я боялась, я даже не хотела, но понимала, что поступаю правильно. Я дрюсье — вместилище мерзости, такими не должны являться послушники Джеля. Я дышала полной грудью, как в последний раз, смотрела на звезды, будто больше их никогда не увижу, улыбалась и трогала растения, словно завтра этого уже не будет. Брат рассказывал что-то о своих учениях, как их тренируют, учат жить в полевых условиях, использовать тайные знаки, шифры, разжигать костер и ставить палатку. Мне было интересно.       А после он просто посадил меня на корабль до Нового Зема. Я не знала, что мне делать, смотрела на него потерянным взглядом, но не могла ослушаться. Если он решил, что мне необходимо бежать, если он оставил мне жизнь, то и я сама должна за нее держаться. В сумке рядом со словарями нашла записку с адресом и странным именем незнакомого мне человека с подписью, что именно на этот адрес он будет ждать от меня письма. В сменном платьице нашла монеты на первое время, а также какие-то бумажки-рекомендации.       Когда моя нога ступила в Шрифтпорте после месяца морского путешествия, на глазах навернулись слезы. Тогда мне пришлось стать сильной, пришлось найти работу на плантациях, скрывать свой дар, потому что ходили слухи о приезжих дрюскелях, которые ищут ведьм, пришлось снимать маленькую комнатушку в таверне, копить на переселение вглубь страны, писать брату о своей жизни и получать от него короткие сухие записки время от времени. Мне пришлось привыкнуть к усталости, странному запаху и вечному невезению.       Жизнь меня невзлюбила, это я поняла еще в восемь лет. Но каждые пару лет ей надо напомнить о своем выборе. В пятнадцать кто-то вломился в мою комнатушку и перевернул все вверх дном, найдя мои сбережения под половицей. Еще через год на фабрике меня сократили и пришлось искать новое место. В семнадцать, когда наконец перебралась в Кофтон, пришлось постоянно делить комнату с какими-то приезжими: люди всегда менялись, и иногда это были даже не девушки, старый подкупленный корчмарь селил ко мне и парней, из-за чего мне приходилось брать дополнительные смены на заводе. И вот спустя полтора года, когда я уже почти накопила на переезд в другую комнату в совершенно другом более лучшем квартале, ко мне подселили пару из Равки.       Ну и дальше все как-то само произошло.