The Ties that Bind

— Знал ли ты, — начинает Мори, проводя скальпелем по краю метки души Дазая. — Что существует такая вещь, как искусственная привязка души?       Дазай не говорит ни слова, уставившись на Мори с осторожной безучастностью, которая не подходит к его молодым чертам лица. Мори, похоже, не возражает против отсутствия ответа, продолжая, не дожидаясь. — Это не очень хорошо известная процедура — по уважительной причине, конечно. Бродячие узы души, созданные помимо воли богов? — в его голосе звучит притворный ужас. — Сама идея отвратительна. Разве ты не согласен, Осаму?       Дазай смотрит на него еще мгновение. — Чего ты хочешь, Мори? — спрашивает он, и притворное неодобрение Мори превращается в улыбку, слишком резкую, чтобы быть нежной. —Ничего такого, о чем ты бы особо заботился, — любезно говорит он.       Ни один из них не произносит ни слова до конца вечера, Дазай не издает ни звука, даже когда Мори медленно проводит скальпелем под его кожей, кусочек за кусочком срезая ярко-красные отметины его души.       Независимо от того, сколько раз Мори обрезает ее, метка всегда возвращается, цвета горят упрямо ярче.       В ночь, когда Дазай впервые встречает Чую, Мори часами терпеливо рисует растянутую татуировку на его груди и шее.       Это клетка, замысловатые чугунные прутья оплетают крылья птицы, которая ожила в тот момент, когда первый удар Чуи сломал ему ребро.       Цепь наверху обвивается вокруг его ключиц и шеи, обвиваясь петлей, как плохо сидящий металлический шарф, готовый к тому, что Мори в любой момент схватит его и утащит прочь. — Почти все, — тихо сказал Мори, когда Дазай безвольно лежал на столе.       Дазай знает, что он имел в виду не татуировку.       Если Чуя и знает, что они родственные души, он не говорит. Может быть, он действительно знает, но не хочет этого признавать.       Дазай точно не может винить его, он никогда не был заинтересован в том, чтобы иметь родственную душу, и еще меньше заинтересован в том, чтобы принадлежать кому-то другому. Родственные души притягивали боль, как мотыльки пламя, и с Дазая было достаточно этого на эту жизнь.       Мори не говорит ни слова о своей метке души в течение многих лет после этого.       Возможно, он потерял интерес, как только Дазай стал меньше походить на ребенка. Может быть, он выжидал своего часа. В любом случае, это не имело значения, Дазай не планировал оставаться в живых, чтобы увидеть плоды труда доктора.       Потом ему исполняется восемнадцать.       Он все еще хочет умереть, конечно, хочет, но пока он пьет с Анго и Одой, пробует карри и слушает радостные крики сирот, когда Ода навещает его, Дазай задумывается — всего на мгновение, — не было бы неплохо умереть немного позже, чем он планировал. — Одасаку? — Дазай тычет пальцем в ледяную сферу в своем напитке. — У тебя есть родственная душа?       Ода напевает, прежде чем спокойно ответить. — Больше нет.       Анго морщится уголком глаза, но Дазай просто слегка улыбается Оде. — Это, должно быть, здорово. — Прошло слишком много времени, Осаму, — говорит Мори после того, как Дазай сообщает об обновлениях для их нового врага, Мимика. — Приходи ко мне в комнату сегодня вечером.       Дазай мурлычет в знак подтверждения, и крылья его метки яростно бьются о покрытую чернилами клетку.       Чуя бросает на него странный взгляд, когда он выходит из офиса, открывая рот, и на мгновение Дазаю кажется, что он наконец-то собирается спросить, наконец-то собирается высказать опасения, которые, как знает Дазай, у него есть, но затем его рот закрывается, и Чуя просто хмурится. — Слушай, — выпаливает Чуя. — Я не знаю, что, черт возьми, с тобой сейчас происходит, но тебе лучше разобраться с этим, пока я не вернулся с запада, или я надеру тебе задницу. Ты достаточно раздражаешь, когда у тебя хорошее настроение. — Чуя не должен так сильно волноваться, — говорит Дазай, протягивая руку, чтобы ткнуть прямо между нахмуренных бровей рыжеволосого. — Это даст ему еще больше морщин. — У меня нет гребаных морщин, ты, кусок дерьма–       Дазай смеется, а Чуя хмурится, и все забывается.       Это последний раз, когда он видит свою родственную душу за 4 года. — Не староват ли я для тебя? — говорит Дазай, когда Мори начинает скрупулезно снимать с себя одежду.       Мужчина смеется, снимая белую рубашку со своих плеч и обнажая метку души в клетке. — Может быть, — признает он с улыбкой. — И все же я здесь, желаю снова прикоснуться к тебе. Я думаю, это больше говорит о тебе, чем обо мне, Осаму. Даже с моими вкусами, я должен признать, что ты был создан для этого.       Дазай фыркает: — Быть выебаным? — Ничего такого грубого, — отчитывает Мори. — Это нечто большее.       Он берет челюсть Дазая в ладонь, наклоняясь, чтобы соприкоснуть их губы в поцелуе, достаточно нежном, чтобы заставить его на мгновение задуматься, действительно ли Мори испытывает к нему что-то большее. — Разве ты не чувствуешь этого? Как ты думаешь, почему ты всю свою жизнь чувствовал себя таким опустошенным? — Мори спрашивает. — Ты был создан, чтобы принадлежать, Осаму, и без этого... — вздыхает. — Мне больно позволять тебе так жить все эти годы, но я не позволю этому продолжаться больше ни мгновения. После сегодняшней ночи ты будешь полноценным.       Мори не дает Дазаю шанса понять, что это значит, прежде чем снова целует его, отводит назад и укладывает на кровать.       Дазай почти ничего не чувствует, когда Мори прижимает его и снова вырезает метку души, на этот раз разрезы глубже и порочнее, чем когда-либо прежде, но, в отличие от прошлого, он пока не снимает слой кожи. Вместо этого он берет свои окровавленные пальцы и раскрывает Дазая, трахая его так, как он делал раньше, когда Дазай был вдвое меньше его и слишком молод, чтобы понять, от чего он отказывается.       Он трахает его медленно, обрабатывая таким образом, чтобы доказать, насколько хорошо Мори знает его тело, и когда Дазай начинает дергаться, поджимая пальцы на ногах и до боли в пальцах вцепляясь в одеяло, Мори обхватывает одной рукой его член, а другой зарывается под порезанную кожу на груди и тянет.       Метка сорвана с его груди как раз в тот момент, когда наступает оргазм, и мозг Дазая отключается.       Ему едва выпадает шанс почувствовать, как горят нарисованные чернилами линии его татуировки в виде клетки, прежде чем его мир погружается во тьму.       Он даже не осознает, что Мори сделал с ним, пока он уже не бежит от мафии с голосом Одасаку, эхом отдающимся в его ушах.       В его груди бьется сердце, которое ему не принадлежит, вместе с приливом болезненного удовлетворения, от которого он не может убежать, как бы далеко он ни был от штаб-квартиры мафии. — Ты знал, что существует такая вещь, как искусственная привязка души?       Дазай чувствует, как отдаленный смех начинает зарождаться в его груди, прямо там, где раньше была его метка души. Птица всегда возвращалась. Независимо от того, сколько раз Мори вырезал ее, она всегда возвращалась. Почему она не возвращается?       Он смеется, и смеется, и смеется до тех пор, пока у него не срывается голос. — Ты думал об этом, Одасаку? — Он с горечью думает. — Ты знал, о чем на самом деле просил меня? — А как насчет тебя, Дазай-сан? — Ацуши невинно спрашивает. — Ты встретил свою родственную душу? — Не пытайся, — фыркает Куникида. — Дазай отказывается говорить об этом ни слова. Не то чтобы я хотел знать, что за женщина застряла в том, чтобы быть с ним родственными душами. — Не слушай его, Ацуши-кун, — щебечет Дазай. — Он просто ревнует, потому что его родственная душа—       Куникида набрасывается на Дазая прежде, чем мужчина успевает закончить предложение, шквал неодобрения и гнева вырывается из его рта, когда Дазай хихикает.       Ацуши наблюдает за этим с застенчивой улыбкой, испытывая гораздо большую нежность, чем следовало бы, к людям, которых он встретил всего несколько дней назад.