The Ties that Bind

      У Дазая нет привычки оставлять концы с концами. Он этого не делал, когда был руководителем, и определенно не делает сейчас.       Это утомительно — быть на стороне света. Всегда есть что терять.       Итак, Дазай отвечает за все. Он безупречен — ода человеку, который в первую очередь убедил его выйти из темноты.       Сказав это, он старается не думать о своих метках родственной души.       Это опасное место, и если бы Дазай действительно был привержен защите этой новой жизни, которую он принял, он бы признал, что узы, навязанные ему Мори, могут стать мощным оружием, если их правильно использовать.       С его помощью он мог бы подчинить Мори своей воле, если бы проявил достаточное усердие.       ...но для этого потребовалась бы полная связь, принятая связь, а не паразитический беспорядок, копающийся в его сердце.       Если он хочет использовать Мори, он должен сначала отдать ему свою душу, и даже приглушенные эмоции Дазая кричат при этой мысли.       Так что Дазай игнорирует это — подайте на него в суд. Если мир не позволит ему умереть, он может, по крайней мере, оставить его в покое с его умышленным невежеством.       И, может быть, мир оставил бы его в покое. Ранпо, с другой стороны, ни черта в своей жизни не оставлял в покое. — Знаешь, мы могли бы тебе помочь.       Дазай наклоняет голову в безмолвном вопросе, и Ранпо фыркает. — С твоей связью душ.       Он замирает, улыбка совершенно невозмутимая, но внезапно безжизненная. Конечно, Ранпо знает, Дазай мог бы предсказать это, если бы не был так занят, пытаясь забыть тихий шепот души Мори, касавшийся его весь день.       Смех, который вырывается, немного слишком пронзительный, чтобы быть искренним, и Ранпо смотрит на него, не впечатленный. — Я ценю предложение, Ранпо-сан, но я могу заверить тебя, что у меня все в порядке, — спокойно говорит Дазай.       Ранпо напевает: — Правда? Для человека, который говорит, что хочет безболезненного самоубийства, ты выбрал довольно ужасный способ уйти. — Моя связь душ не убивает меня, — мгновенно отрицает он. Она не может убить его, она даже не завершена.       Детектив смотрит на него несколько долгих секунд, прежде чем пожать плечами и вернуться к своим закускам. — Поступай как знаешь.       Дыхание, которое Дазай не подозревал, что сдерживал, вырывается у него изо рта.       С ним все в порядке.       Предупреждение Ранпо стучится в его дверь два года спустя, через несколько недель после того, как он познакомил остальную команду с одним встревоженным тигром-оборотнем.       Дазай чувствует головокружение время от времени уже почти неделю. Поначалу это его не сильно беспокоило — у Дазая есть дюжина пороков, которые могут вызвать головокружение. Отказ от еды, обезвоживание, недосыпание и так далее.       Он подобрал лучшую диету на день или два, попытался поспать еще час или два и на этом закончил.       Но это никуда не исчезло.       Совсем наоборот, он становится неуклюжим, натыкается на края столов и стульев, дважды за один день чуть не спотыкается, спускаясь по лестнице, роняет банку крабов, которую вскрыл, чтобы успокоить Йосано, расстроенную отсутствием обеда.       Он обыгрывает это, опираясь на отсутствие равновесия, опасно балансируя на краю балкона только для того, чтобы Куникида оттащил его назад и разразился очередной тирадой о "бессмысленных отвлекающих факторах".       Несмотря на все это, он чувствует, как глаза Ранпо прожигают его затылок. — ...Дазай-сан?       Голос Ацуши выводит его из задумчивости, и Дазай поворачивается с улыбкой к своему протеже. — Да, Ацуши-кун?       Тигр-оборотень нервно ерзает, его губы сжаты так, что это указывает на беспокойство. — Вы в порядке? — Наконец он выговаривает. — Вы были очень бледны, и Ранпо наблюдает за вами, и не так, как он обычно наблюдает за всеми... — Я ценю твою заботу, — перебивает Дазай, смягчая свою улыбку. — Но я в полном порядке.       Ацуши пристально смотрит на него, глаза блестят проницательностью, на которую такой наивный мальчик не имел права. — Хорошо, — в конце концов говорит Ацуши. — Но вы же знаете, что тебе не обязательно быть таким, верно? Мы ваши друзья.       Дазай слегка смеется. На что это должно быть похоже — жить в мире, который видит Ацуши? Все звучало так просто, когда он это говорил. — Я знаю, Ацуши, — говорит он. — Спасибо тебе.       Кажется, этого пока достаточно, чтобы успокоить мальчика, и, попрощавшись в последний раз, он исчезает за дверью офиса. — Я не думал, что ты такой жестокий, Дазай-кун.       Голос Ранпо заставляет его вздохнуть, и он оглядывается на мужчину. — То, что жестоко по отношению к кролику, добро по отношению к лисе, Ранпо-сан, — просто говорит он. — Ацуши — не кролик. — Нет, — мягко говорит Дазай. — Нет, он не кролик.       Третий человек, который будет против при быстром спуске Дазая, — это последний человек, которого он ожидал. — Что, черт возьми, с тобой не так? — Чуя морщит нос, глядя на Дазая за пределами убежища, в котором держали Кью. — Ты ранишь меня, Чиби, — щебечет в ответ Дазай. — Я еще даже ничего не сделал! — Да, так почему ты выглядишь как ходячий мертвец, — хмуро парирует мужчина. — С такой скоростью ты свалишься еще до того, как мы спустимся по лестнице, и я, блять, не собираюсь тащить тебя обратно наверх.       Дазай просто улыбается шире: — Даже для Чуи это глупый вопрос, — он неодобрительно прищелкивает языком. — Похоже, ты заржавел без своего хозяина. Я сомневаюсь, что ты вообще теперь знаешь, как правильно приносить еду.       Чуя так и не получает шанса ответить, и к тому времени, как они оба заканчивают сражаться с тем, кем бы, черт возьми, ни был Лавкрафт, тяжесть способности уже стерла все опасения, которые были у Чуи в голове.       Это было больнее, чем ожидал Дазай, работать с Чуей и не чувствовать подергивания и трепыхания птицы у себя на груди. Пустое, покрытое шрамами место, которое Мори оставил после своей "процедуры", сильно болело, но не тосковало. В конце концов, у него не осталось родственной души, кроме Мори, по которой можно было бы тосковать.       Чуя Накахара — не родственная душа Дазая.       Больше нет. — Нет, спасибо! — Ранпо с хлопком говорит, закидывая ноги на свой стол. — Я занят.       Куникида пристально смотрит на детектива, который явно ничего не делает, и делает несколько медленных, обдуманных вдохов. — Президент сказал, что это дело очень важно. Я уверен, что ты сможешь выкроить время. — Нет! Дальше по улице открылась новая пекарня, и По-Кун пообещал, что купит мне всего по одной. — Это не... — начинает Куникида, но Ранпо уже вскочил и исчез за дверью, что-то близкое к прыжку в его походке.       Куникида смотрит на пустое место, которое он оставил позади, крепко сжимая папку с делом, прежде чем развернуться на каблуках и швырнуть дело перед Дазаем. — Сделай это, — он обрывает, поднимая руку, когда Дазай открывает рот. — Никаких. Оправданий.       Дазай стонет, откидываясь на спинку стула и впиваясь взглядом в папку. — Почему Ацуши-кун не может этого сделать? — он скулит. — Потому что Ацуши уже занят, в отличие от тебя, который слонялся по офису, как чертов нахлебник, всю неделю! — Куникида огрызается. — Директор ожидает, что я обеспечу бесперебойную работу этого офиса, пока его нет, и он недвусмысленно сказал мне, что с этим делом необходимо разобраться. — Тогда почему Куникида-кун не сделает это сам? — Дазай надувает губы, зарабатывая лишь хмурый взгляд в ответ. — Поверь мне, я бы предпочел разобраться с этим, чем оставить это в твоих неспособных руках, но с этим ничего не поделаешь. Как ты хорошо знаешь, я работал с военной полицией последнюю неделю, и в моем графике не может быть еще одного дела.       Дазай продолжает жаловаться, но Куникида решительно игнорирует его, пока он не вынужден рухнуть обратно в свое офисное кресло, побежденный.       Вздохнув, он берет папку с делом со своего стола и лениво открывает ее.       Отдел междушевой этики       Штамп, указывающий, какое отделение выдало этот конкретный запрос, выделяется у него, как кровь на чистой белой бумаге.       Его глаза бегло просматривают содержимое без его разрешения, с бесстрастным, клиническим выражением, заглушающим любое удивление или беспокойство.       — неэтичные эксперименты со связью душ —       — признаки повторного удаления метки души —       — попытки создания искусственных связей —       — неизвестные показатели успеха —       — операции оказались фатальными —       Машинально он перелистывает страницы, останавливаясь только тогда, когда натыкается на прикрепленные фотографии очевидного места преступления.       Запечатленные на пленке марки души выглядят обманчиво невинно. Некоторые из них довольно красивы.       Или они были бы такими, если бы не были зазубренными кусками кожи, оторванными от своего хозяина и приколотыми к доске, как какое-то гротескное насекомое.       Он задается вопросом, что Мори сделал с его меткой души. Она все еще у него? Дергается ли птица и извивается ли она, гадая, куда делось ее сердце?       На расстоянии он понимает, что это Ранпо посылает сообщение. Ему надоело наблюдать, как Дазай танцует вокруг темы, и он чертовски хорошо знает, что навязывание этого дела ему приведет к обострению проблемы.       Если Дазай откажется работать над делом, его допросят, но если он согласится…       Очень хорошо, мой друг. Он думает, аккуратно закрывая папку. — Куникида, — говорит он безучастно. — Я не могу заниматься этим делом.       Голова Куникиды вскидывается, и он открывает рот только для того, чтобы запнуться, когда замечает Дазая. — ...Дазай? — спрашивает он, гнев сменяется испуганным беспокойством. — Да?       Куникида пристально смотрит, по-видимому, изо всех сил пытаясь подобрать правильные слова, чтобы соответствовать образу перед ним. — ...ты плачешь.       Дазай моргает, рука медленно тянется вверх, чтобы коснуться его лица. Когда она попадает на что-то мокрое, он отдергивает ее, глядя вниз на остатки слез на кончиках своих пальцев. — А, — говорит он. — И правда.       Куникида ерзает: — Почему? — Почему... — Дазай повторяет. — Странно, что такое маленькое слово требует такого объемного ответа.       Чувствуя себя с каждой секундой все более и более неуютно, Куникида оглядывает пустой офис, как будто присутствие кого-то другого могло бы все исправить. — Должен ли я, эм, что-то сделать или... — он замолкает, и Дазай напевает. — Куникида-кун очень милый, но он очень плохой утешитель. — Эй..!       Эта вспышка заставляет Дазая рассмеяться, и Куникида снова замолкает, наблюдая за своим партнером с непроницаемым выражением лица.       Когда он, наконец, останавливается, Дазай бросает на Куникиду странно мягкий взгляд. — Куникида, я думаю, пришло время рассказать тебе о моем... — Дазай прерывается сдавленным звуком, его глаза внезапно расширяются.       Его рука взлетает к груди, цепляясь за что-то там, дрожь сотрясает его тело, когда он сгибается пополам. — Дазай..!       Последнее, что он видит, — это Куникида, прыгающий через стол с раскинутыми руками и паникой в глазах.       Мир не исчезает обратно в осознании. Дазай слишком часто выбирался из бессознательного состояния, чтобы не прийти в себя в тот момент, когда он переступает порог. — ...он умирает, — категорично говорит женщина.       Йосано, подсказывает его мозг. — Это невозможно. — Я не говорю тебе, что возможно, Куникида. Я говорю тебе, что реально. У Дазая самая запущенная душевная болезнь, которую я когда-либо видела. Честно говоря, он не просто умирает, он уже должен быть мертв. Я понятия не имею, как он просто разгуливает, как будто его душа не... — она обрывает себя, но невысказанные слова повисают в воздухе, как гниль.       Дазай заставляет себя открыть глаза и опускает голову, пока не смотрит на своих коллег, стоящих рядом с медицинской койкой. — Не нужно приукрашивать, Йосано-сенсей, — прохрипел он пересохшим горлом, вкладывая в каждый слог свой лучший беззаботный вид. — Моя душа разрывается на части. Она умирает с голоду. Сведенный к поглощению своей собственной сущности в отчаянном поиске другой половины, которой там нет.. — Заткнись, — рявкает Йосано, голос напряженный, но недостаточно резкий, чтобы скрыть, как он дрожит.       Дазай вздыхает: — Йосано.. — Нет, — перебивает она. — Никаких Йосано, у нас был уговор, Осаму.       Он морщится при упоминании своего имени, но не протестует. — Технически, — начинает он. — Я только обещал рассказать тебе о попытках самоубийства... — О, и это не считается? — Йосано бросает вызов, повышая голос с каждым словом. — Ты знал, что умираешь, и ты не сказал ни одного гребаного слова, Дазай. Я твой врач..       Дазай усмехается, а Йосано хмурится, но не заглатывает наживку. — ..и я твой друг, — она решительно заканчивает. — Ты обещал.       Он встречается с ней взглядом так долго, как только может выдержать, прежде чем позволить своему взгляду скользнуть обратно к пустым белым стенам лазарета. — Кто это?       Голос Куникиды заставляет его слегка вздрогнуть, и Дазай наконец-то как следует смотрит на своего партнера.       Каждый мускул напряжен. У Дазая сводит челюсть при одном взгляде на то, как крепко Куникида стискивает зубы.       Тогда он расстроен. Дазай может с этим поработать. — Кто есть кто? — Дазай моргает. — Твоя родственная душа, Дазай, — огрызается Куникида. — Которая оставила тебя умирать.. — Довольно смелое предположение, Куникида-кун.       Куникида останавливается, бросая на Дазая странный взгляд. — Может быть, я их бросил, — легкомысленно предполагает Дазай. — Это не в моем характере. — Да, это так, — говорит Куникида, нахмурившись. — Ты ненавидишь боль. Даже ты не стал бы так совершать самоубийство, — он качает головой. — Не думай, что ты сможешь сменить тему, Дазай. Кто это?       Фальшивая веселость, наконец, полностью сползает с его лица, и Дазай пристально смотрит на Куникиду, в его глазах отражается вся сила его мертвой решимости. — Не имеет значения. Не вариант.       Куникиду это не останавливает. — Если это кто–то из мафии.. — Куникида, — вмешивается Йосано, ее глаза темнеют от расчета. — Брось это.       Его рот захлопывается, но ярость в его глазах не исчезает. — Разве у тебя нет расписания, которого нужно придерживаться, Куникида-кун? — Дазай говорит. — Ты был так настойчив, что был занят раньше...       Скрежет зубов Куникиды говорит Дазаю, что он прав — это почти расслабляет, насколько легко дергать Куникиду за ниточку. Мужчина несколько раз переводит взгляд с него на Йосано, прежде чем его голова дергается в напряженном кивке. Он бросает на Дазая последний долгий взгляд, прежде чем исчезнуть обратно в офисе.       Дазай выдыхает и расслабляется обратно на койке, закрыв глаза.       Глаза Йосано прожигают его насквозь, но он не двигается с места. Если Йосано так сильно хочет этого разговора, ей придется потрудиться для этого. — Знаешь, я всегда думала, что ты и шоу моды — родственные души, — говорит она в конце концов. — Но теперь... — Теперь? — подсказывает Дазай, открывая глаза, чтобы посмотреть, как Йосано разгадывает это. — Если бы это был Чуя Накахара, нас бы здесь не было. — Что заставляет тебя так говорить? Конечно, не нужно далеко заходить, чтобы предположить, что я скорее умру, чем стану родственными душами со слизняком. — Потому что ты ему доверяешь.       Дазай моргает: — Как ты могла– — О, пожалуйста. Любой, кто видел тебя и Накахару в комнате вместе, знает это. Ты не хитер, Дазай.       Он открывает рот, прежде чем снова закрыть его со вздохом. — ...Справедливо. — Значит, это не Чуя, — заключает она.       Дазай наклоняет голову, прежде чем признать: — Нет, это не Чиби. — Но единственный другой человек в Портовой мафии, которого я когда-либо видела таким упрямым, это... — она замолкает, и Дазай смотрит прямо ей в глаза (глаза, которые иногда так похожи на глаза Мори).       Она сглатывает: — У Мори Огая нет родственной души.       Дазай смотрит на нее еще мгновение. — ...и все же я здесь.       Она отводит взгляд, прижимая тыльную сторону ладони ко рту. Ее пальцы дрожат. Даже когда она берет себя в руки, она больше не встречается с ним взглядом.       Дазай не винит ее. — Дазай... — начинает она, так же быстро останавливаясь, нечитаемый изгиб ее губ. — ...Мне жаль.       Он слегка смеется, невеселая улыбка растягивает его губы. — Я знаю, — говорит он, и с этими словами Йосано встает и спокойно выходит за дверь, оставляя за собой необъяснимо пустую атмосферу в комнате.