Сезон Дождей

В завываниях ветра мне слышались стенания прошлого. Он привёл меня в место, откуда, казалось, я никогда уже не смогу сбежать.

      «Вдох… Меня зовут Аделаида, но можно просто… Адель. Я привыкла, что так ко мне обращалась семья — те немногие, с кем мне удавалось поддерживать связь».       Нет… Чрезмерно бледно. Так не начинают. Эта обыденность не удержит читателей.       Но что же, что?..       В голове теснятся лишь эти бесплодные строки. А те самые, что покоряют сердце с первого вдоха, — остаются ненайденными по сей день.       Под мерное поскрипывание колёс я лишь горько улыбнулась своим мыслям.       Боже мой… К чему это пустое мучение? Словно мои записи могут обладать хоть какой-то ценностью в этом огромном, безликом мире… Как наивно.       «Невероятная история со мной в главной роли».       Кому понравится эта маленькая, чистосердечная повесть… столь же маленького человека?..       — Всё это не то… — прошептала я, распахнув веки и обратив взгляд на пролетающие за окном деревья в пёстрой листве. — Красиво… Жаль, что нет под рукой пишущей машинки.       Лето только подступало к своему концу, но пейзаж за окном дышал уже иной силой — увядания. Властной, вязкой, неотвратимой.       Здесь, на севере, осень всегда подкрадывается тихо и незаметно, точно многоликая лиса, что с коварным упорством крадёт остатки света, путая людей во времени, между вчера и завтра.       Впрочем, не имеет значения, что там снаружи. Надеюсь, что в новой семье меня лишний раз не побеспокоят и я смогу спокойно работать у себя в комнате.       Карета вздрогнула, налетев на ухаб этого проклятого бездорожья. Я, должно быть, в десятый раз вздохнула — с усталой благодарностью за это подбрасывание, что хоть на миг возвращало мне ощущение жизни.       Поместье тёти одиноко стояло в глуши, вдали от города, среди бескрайних лесов. Её первый муж давно скончался, а второго она выбрала как будто не столько сердцем, сколько из-за его дома.       Интересно, счастлива ли она?       Хотя, судя по тому, что у неё есть дети, наверное, это так. Полная семья — это ведь и есть то счастье, к которому стремятся люди. Верно?       Нервно закусив губу, я провела бледной ладонью по грубой складке шифонового чёрного платья. Нужно произвести хорошее впечатление.       Несмотря на наше родство, я не видела тётушку с самых нежных лет, а её детей и нового супруга не знала и вовсе.       Сколько лет прошло? Она, наверное, сильно изменилась, и не только снаружи. Людям же свойственно меняться, ведь так? Сохранилась ли в ней та улыбка, выцветшая в моих воспоминаниях, но согревавшая теплом по сей день? Тот успокаивающий голос…       А что, если нет? Что, если меня ждёт незавидная участь, и в этом доме мне уготовано лишь презрение?..       Страшно подумать, что случится, если мне не удастся поладить с её семьёй. Ведь мы из разных сословий — мои родители куда более скромного достатка. Вдруг это станет пропастью между нами?       Тихо простонав в попытке прогнать беспокойство, я откинулась на спинку сидения.       Блаженное расслабление так и не пришло; плечи, хоть и опустились, но лишь под тяжестью мыслей о предстоящей встрече.       А за окном всё пролетали желтеющие листья, играющие в лучах скупого солнца и гонимые ветром здешних земель.       «Гонимые… точно я сама».       Удивительно, как в дождь мог случиться пожар, охвативший весь родительский дом. Прискорбно, что в памяти остался лишь сам час бедствия, детали же — как удалось спастись — окутаны мраком. Кажется, не только тот день — целый месяц был вырван из жизни, словно книжные страницы, поглощённые алчным пламенем…       По телу пробежали мурашки.       Я крепко обняла себя за плечи, чтобы не поддаться очередной горячке, когда мысли чужие, слова чуждые, и ты уже не ты — не можешь себя контролировать… Будто кто-то пытается украсть тебя у тебя же… без стыда, без совести.       От ярких ощущений тело свело судорогами, а озноб пробрал с головы до ног.       В лихорадочном беспамятстве я извлекла из внутреннего кармана платья серебряный футляр.       Всё смывалось от усилившегося ощущения потери власти над собой, которое уже жгло затылок.       Трубка — набивается лекарством. Родной дом — полыхает перед глазами огнём забвения. Дым — болезненное прошлое, что тает.       С каждым глубоким вдохом лапы приступа разжимали горло.       Минута… минуты… И тело обмякло. Я почувствовала, как возвращается способность управлять собой, и перевела мысли в обыденное русло.       У меня осталось не так много вещей, да и денег после покупки лекарственных трав — лишь жалкие гроши. Удивительно, что я смогла извлечь из обгоревшего сейфа хоть что-то.       Хоть что-то…       Главное — со мной моя пишущая машинка. Моя отрада, моё спасение от убивающей душу боли.       Как жаль, что всё, что я писала до этого, сгорело…       Глаза наполнились слезами. Нервно стряхнув пепел в футляр и следом положив в него трубку, я закрыла его и спрятала обратно в карман платья.       Хоть и успокоилась, все мысли так или иначе вели меня к той ночи, окутанной белым туманом — дымом сожалений и горечи. В лечебнице, где я очнулась, мне говорили, что со временем станет легче и память вернётся. Что я не одна. Что лекарства непременно помогут.       Конечно же, «помогут»… Главное сейчас — сдержаться и не расплакаться перед родственниками.       Я вздрогнула, когда карета резко остановилась.       Все попытки взять себя в руки разбились о волну накатившей тревоги. Я застыла, прикованная к сидению.       Дверца тихо открылась; кто-то произнёс что-то неразборчивое, протягивая мне руку. Жаль, что бешеный стук сердца заглушил всё величие этой минуты.       Холодный, зыбкий ветер коснулся открытых участков кожи, возвращая меня к реальности.       С трудом преодолевая дрожь, я ступила на каменную кладку.       Взгляд, скользнув по ровной дороге, поднялся к стройным шеренгам прислуги под сводом чернеющего неба.       Такие строгие, неподвижные — будто подражали бездушной монолитной ограде, что тянулась к самому дому, заменяя живой самшит.       «Зачем так много? Всё это — в честь моего приезда?»       Вместо ожидаемого утешения я ощутила нечто иное — знобкое, вязкое: беспомощность и страх, словно шагнула не к дому, а прямо в объятия своей мрачной судьбы.       Осматривая ряды прислуги в чопорной чёрно-белой форме, рябившей вдоль дорожки, я наконец различила подолы роскошных платьев.       Тётушка стояла впереди, а по обе стороны от неё — её дети. Улыбка касалась лишь уголков её губ.       Я не видела рядом графа, отца семейства, — вероятно, его и не было.       Хотя так даже лучше: меньше людей — свободнее дышится.       В глазах Аманды покоились усталость и какая-то смиренная мудрость. Черты той красавицы, которую я запомнила с детства, теперь покрывала тонкая сеть морщин. Она уменьшилась ростом, а в каштановых локонах, скрытых под синей шляпкой, изредка поблёскивали серебристые пряди.       В молодых лицах сына и дочери угадывались черты тётушки, но больше было чужого: надменность, пронзительно-острые взгляды, будто обученные судить прежде, чем понимать.       Тётя никогда не была такой, насколько я помнила её по детству и рассказам. Моя матушка и её сестра — обе лучики света, тёплые, ясные, несущие в отчий дом радость и смех колокольчиков. Что ж, должно быть, и свет, встретив мрак, рождает не сияние, а тень.       Теперь этот отблеск тьмы угадывался в лицах их детей — отпрысков странного союза противоположностей.       Радовала лишь одна яркая черта — зелёные глаза, разных оттенков, но всё же родственные. В этом сходстве было нечто утешительное: ведь и мои были такими же.       Тётушка Аманда, деликатно кашлянув, прервала моё откровенное разглядывание. Только мы встретились взглядом, как она шагнула и осторожно приобняла меня.       Это произошло столь неожиданно и легко, что я не успела даже поднять руки, чтобы обнять её в ответ.       Мягко отстранившись, она наконец заговорила тем самым давно забытым голосом, в котором была звонкость, как у моей матери, и глубина, унаследованная от дедушки:       — Добро пожаловать, Аделаида. Теперь это и твой дом. — Тонкое запястье, покрытое плотной тканью перчатки и несколькими изящными браслетами, приподнялось. — Знакомьтесь: это мой сын Ричард, а рядом дочь Присцилла. К сожалению, граф отбыл в соседний город по делам и не смог почтить нас своим присутствием.       Это немногое, произнесённое вслух, тронуло меня. Я мимолётно взглянула за спину тёти на новых брата и сестру.       «Что за слащавое имя — Присцилла?» — мелькнуло в голове. Впрочем, судя по её внешнему виду, драгоценной фарфоровой куклы, оно ей очень даже подходит.       Порыв холодного ветра спутал волосы, и я только сейчас осознала: те солнечные отголоски, игравшие цветастой листвой в пути, теперь уже бесповоротно поглотила непроглядная вуаль чернильных туч.       Склонившись в глубоком реверансе, я произнесла:       — Для меня честь быть здесь. Простите, если отягощаю вас своим присутствием.       — Ох, что ты, милая! — тётушка всплеснула ладонями. — Мы рады, что наша семья стала больше. Мне жаль, что тебе пришлось пережить такое горе в столь юные годы…       Она сделала неловкую паузу и отвела взгляд.       — Но время идёт, и нужно уметь находить в себе силы, продолжать жить. Мы поможем тебе. Предоставим всё необходимое. Не стесняйся. Если захочешь поговорить со мной или с моими детьми — мы всегда рады. Правда?       Аманда повернулась к Ричарду. Тот расплылся в широкой улыбке, не переставая буравить меня холодным, малахитовым взглядом.       — Конечно, матушка. Мы с Присциллой непременно позаботимся о младшей сестре.       Я невольно вгляделась в него. В сером свете пасмурного дня его глаза казались слегка отливающими синевой.       «Он напоминает мне кого-то…»       От этой внезапной мысли — и его неуместного подмигивания — я вздрогнула и торопливо опустила голову.       Это не осталось незамеченным: раздался голос сестры, в котором прозвучала высокомерная, почти насмешливая нотка.       — Матушка, кажется, наша дорогая гостья замёрзла. Вся дрожит. Негоже стоять в такую стынь на улице — дождь вот-вот сорвётся. Не лучше ли продолжить беседу за обедом?       От слов Присциллы я удивлённо приоткрыла рот, а тётушка с готовностью поддержала дочь.       Может, я просто надумала лишнего? Всё ведь естественно: они настороже с незнакомкой, которую прежде никогда не видели.       Даже неловко… В своём воображении сделала из них чуть ли не чудовищ, готовых испепелить меня одним лишь взглядом.       Полагаю, за этой суровостью и отстранённостью скрыт добрый нрав — тот самый, что достался им от тётушки Аманды.       Моего локтя коснулись тёплые пальцы Присциллы, унизанные перстнями. Она мягко увлекла меня к дому.       Я невольно задержала взгляд на её руках — белоснежная кожа, под которой проступали тонкие вены, казалась почти прозрачной. Очевидно, эта девушка никогда не знала ни тяжёлой работы, ни солнца.       А кольца — слишком громоздкие для столь хрупких пальцев — только болезненно подчёркивали её утончённость, словно чужой блеск прилип к нежной плоти юного создания, старательно изображающего взрослость.       Поспевая за новоиспечённой сестрой и стараясь не наступить на подол её золотистого платья, усеянного белыми рюшами, я неуверенно прошептала:       — Но мои вещи…       — Не беспокойся, — ответила она, даже не оборачиваясь. — Их доставят прямо в твою комнату, а мы пока заглянём ко мне. Тебе ведь стоит переодеться. Ты так не считаешь?       Я опустила взгляд на своё тёмное платье — скромное, почти монашеское рядом с её броским нарядом. Со стороны могло бы показаться, будто я — послушница, пожаловавшая отпустить грехи этому изнеженному чаду.       — Но разве я плохо выгляжу? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       — Нет, никоим образом, — Присцилла изобразила саму невинность. — Просто теперь тебе стоит выглядеть подобающим образом. Не находишь?       Коготок её замечания царапнул по душе. Возразить хотелось, но — увы — она была права. В моём кофре вряд ли отыщется что-то приличное, способное удовлетворить её утончённое представление о «подобающем».       Я уже приоткрыла рот, чтобы сказать хоть что-то, как Присцилла вдруг остановилась и дерзко приложила указательный палец к моим губам.       — Даже не думай, — произнесла она с осоловелой улыбкой. — Позволь мне, в знак начала нашей дружбы, преподнести тебе несколько нарядов.       Она чуть склонила голову набок, и в её больших глазах сверкнула непоколебимость.       — И да: отказы не принимаются.       Быстро убрав руку, Присцилла вновь потянула меня за собой по гранитным ступеням.       За нами, чуть запыхавшись, следовали несколько молодых горничных. Я старалась поспеть за сестрой и уловить не только аромат дорогих духов — густой, приторно-сладкий, — но и запомнить путь.       Снаружи каменный дом казался огромным, почти нереальным, но, войдя внутрь, я поняла: его истинные размеры точно нельзя измерить. На миг создалось ощущение, что за всю жизнь я не смогу побывать во всех его уголках.       Мы торопливо миновали прихожую, утопающую в тяжёлых вазонах с алыми азалиями и миртами, и поднялись по лестнице, устланной ковром. Поворачивали несколько раз на втором этаже, и вскоре я ощутила головокружение.       «Зачем такие дома?» Мне всегда казалось, что мой родительский дом велик, но там всё было просто и понятно. Здесь же — лабиринт, сотканный из шелков, зеркал и позолоты, где за роскошью словно прячется что-то неуловимое и враждебное.       Наконец перед нами распахнули резную дверь. Комната сестры ослепила меня блеском.       Золочёная мебель с вычурной резьбой и вензелями, картины в тяжёлых рамах, инкрустированных драгоценными камнями; фарфоровые вазы, статуэтки из слоновой кости на камине — всего было слишком много.       Но хуже всего… Я обернулась. Зеркала. Зеркала — повсюду. Они отражали друг друга, множили стены, и оттого казалось, будто сама комната не имеет конца.       Присцилла отпустила мою руку и с искусной лёгкостью начала раздавать распоряжения служанкам. Я, не зная, куда себя деть под натиском этого зажиточного безумия, подошла к окну.       Снаружи тянулось низкое, нерасплаканное небо. И странным образом этот хмурый сумрак над потускневшим бескрайним парком внушал покой.       — Эй, ты меня слышишь? — Присцилла коснулась моего плеча, разворачивая к себе.       — Прости, задумалась. Такой большой парк, словно настоящий лабиринт… Полагаю, содержание его требует немалых трудов.       — А? Этот? — она рассеянно посмотрела в окно. — Ну да. Жаль только, что погода испортилась. — Вздохнув, Присцилла вскинула взгляд на сгущающиеся тучи.       — Плохой погоды не бывает, — тихо ответила я. — Бывают лишь неблагодарные к ней люди.       Поймав холодный взгляд, метнувшийся в мою сторону, я поспешно улыбнулась, пытаясь сгладить сказанное.       Уголки губ Присциллы дрогнули, но звука не последовало. Потом она, будто вспомнив, что от неё ждут любезности, снова улыбнулась — так же, как при нашей первой встрече.       Никак.       Словно я была пустым местом, недостойным ни чувств, ни смысла.       — Служанки помогут тебе принять ванну, — произнесла она будничным тоном. — Я велела подготовить наряды, о которых говорила. И, кстати… — Присцилла помедлила, расплываясь в лисьей улыбке. — Пунцовое прибереги для встречи с отцом. Ты ведь хочешь ему понравиться?       Я встретилась с глазами сестры — они были того же цвета, что и небо за окном: серого, бездонного, холодного.       — Мне бы хотелось, чтобы меня приняли как равную. А понравлюсь или нет — не мне решать.       — Как скажешь, — равнодушно отозвалась Присцилла, чуть пожав плечами. — Я скоро вернусь. Зайду к брату, пока тебя приводят в пристойный вид.       — Присцилла?       Она уже почти дошла до двери, когда недовольно повернула белокурую головку:       — Что ещё?       — Спасибо тебе. Я ценю твою доброту и заботу.       В ответ сестра улыбнулась — мимолётно, как бы из вежливости, — и скрылась за дверью.

༺ ☾𖤓 ༻

      Время пролетело незаметно.       Горячая ванна и душистые настойки сделали своё дело: тело потеплело, мысли стали мягче. Даже снующие вокруг слуги — чужие, но внимательные — перестали внушать мне прежнее смущение. Рано или поздно придётся привыкнуть: здесь их куда больше, чем одна проверенная душа, как было у меня дома.       Когда, наконец, на щеках заиграли румяна, волосы уложили в высокую причёску, а на мне оказалось одно из подаренных Присциллой платьев — зелёное, с белой баской, изящно обрамляющей талию, — в комнате, как по заказу, послышался тихий скрип двери. Я повернула голову на звук.       На пороге растерянно остановился Ричард:       — Прошу прощения, — произнёс он, чуть смутившись. — Я думал, вы уже закончили.       Позади него раздался голос сестры:       — Ричард, не стой на проходе…       Скользнув мимо брата, Присцилла хлопнула в ладони и почти сразу оказалась рядом со мной.       — Вот теперь совсем другое дело! — сказала она с довольной улыбкой. — Зелёный тебе к лицу. Только волосы стоило бы уложить иначе… Что скажешь? — обернувшись к брату, она приподняла мою каштановую прядь.       — Она и так хороша, — заметил Ричард, скрестив руки на груди и делая несколько шагов к нам. — Оставь её в покое. Быть может, она желала просто отдохнуть, а не быть твоей куклой.       Я встретилась с ним взглядом — прямым, немного лукавым — и, чувствуя, как щеки предательски теплеют, отвела глаза. Присцилла выронила прядь и вспыхнула.       — Что ты такое говоришь? Нет ничего важнее, чем хорошо выглядеть!       — Тц… избавь. Не все такие, как ты.       Она уже раскрыла рот, чтобы возразить, но в дверь постучали. В проёме показалась женщина в годах, в безупречно сидящей форме прислуги.       — Обед подан, — сказала безучастно она. — Леди Аманда ожидает вас.       Сестра торопливо вышла из комнаты, будто обидевшись на брата, — цокот её каблучков прокатился эхом по коридору.       Ричард подождал, пока я подойду, и, слегка поклонившись, предложил мне локоть.       — В подолах платьев, что выбирает Присцилла, нетрудно запутаться, — заметил он с лёгкой усмешкой. — Так что для первого раза лучше перестраховаться.       — Благодарю, — ответила я, неловко опираясь на его руку.       Мы знакомы меньше дня, а дети Аманды уже столь раскрепощены со мной — словно здесь не блюдут должного приличия. Это странно и, я бы даже сказала, бесцеремонно…       И всё же, быть может, именно так и выглядит доброжелательность в их понимании. Ведь, в конце концов, могло бы оказаться и хуже — когда холодная учтивость сливается со строгостью, с какой они, верно, обращаются с прислугой.       А раз уж они не гнушаются прикасаться ко мне в первые часы знакомства — что ж, вероятно, и громкое «сестра» не заставит себя долго ждать.

༺ ☾𖤓 ༻

      Прошла неделя — долгая, будто вытянутая незримой рукой пишущего историю этого дома.       Дожди почти не прекращались: с каждым днём они становились гуще, тянулись часами, и дом всё глубже погружался в воронку промозглой слякоти.       Сказать, что я привыкла к новому месту… не могу. Я всё ещё блуждаю в этих бесконечных коридорах, теряюсь среди одинаковых дверей, пока не повстречаю кого-нибудь из прислуги.       Моя комната, как нарочно, расположена на самом отшибе — далеко от лестницы и людских голосов. Или, быть может, мне только чудится, что путь до неё каждый раз бесконечен.       Единственным утешением в этом месте остаётся моя комната и балкон, густо увитый плющом: с него открывается вид на парк, утопающий в сыром, зелёно-багровом мареве листвы.       Порой я стою там подолгу, когда дождь на какое-то время стихает, и ветер приносит запах мокрой земли и трясины далёкого пруда. А капли, скатываясь с перил, будто отсчитывают время до новой грозы.       В такие минуты всё словно отступает, меркнет, будто под водой.       Пожалуй, поэтому я и перестала принимать лекарства — не было в них смысла. Ничего не менялось, а тревоги… этот дом, казалось, вытеснил их остатки своими буднями.       Всё, что прежде жгло и терзало, постепенно стиралось из памяти: картины прошлого смешивались, как краски под дождём, в бесформенную кляксу, намекая, что вернуть былое — уже невозможно.       Вот только вместе с болью, я чувствовала, как исчезло и то, что когда-то было моим даром.       Пишущая машинка, хоть и обгоревшая, работала исправно. Только стояла теперь без дела, покрываясь пылью, не находя отклика в свеженапечатанных аспидных строчках.

༺ ☾𖤓 ༻

      Дни проходили за днями, сливаясь в однообразный поток. А я всё ещё чувствовала себя здесь чужой.       Казалось, даже стены глядели на меня с немым неодобрением — что уж говорить о прислуге. Их взгляды я ощущала спиной, а тихие перешёптывания, будто мелкие коготки, царапали, стоило лишь пройти мимо.       Кроме того, сегодня ожидалось возвращение графа Чарльза. Не думаю, что сумею принять его как родственника, — да и он вряд ли воспримет меня иначе, чем обузу, как тягостную необходимость заботиться о почти чужом человеке.       Главное, чтобы не выставил за порог.       «Что там говорила Присцилла? Ах да… красное платье. Оно поможет произвести должное впечатление».       Слуги помогли мне привести себя в порядок, и, должно быть, выглядела я вполне прилично.       Только вот уже вечерело, а карета графа всё не появлялась.       Когда я спустилась в гостиную, то застала суетливый хаос, царивший повсюду. По полу метались подолы юбок прислуги и слышались торопливые шаги лакеев; где-то звякнула упавшая ложка. Из обрывков разговоров я уловила: граф задерживается из-за непогоды.       Я опустилась на софу у окна, обитую выцветшим бархатом, с высокими подлокотниками, в которые словно навеки впечатались следы многих ожиданий.       Гостиная тонула в полумраке: огонь в угловом камине потрескивал вяло, свечи коптили, отражаясь в медных зеркалах рам.       За стеклом лил настоящий проливной дождь — не летний, озорной, а тот, первый осенний, что идёт с упрямством и силой, с редкими вспышками молний и громом, от которого дрожат окна.       Вода струилась по подоконникам, по чугунным решёткам, и создавалось впечатление, что весь дом сжимался под ударами ливневых плетей.       Поймав боковым взглядом движение, я обернулась. Рядом стоял Ричард, вероятно, спустился следом за мной. На нём был тёмный камзол, расстёгнутый у горла, безупречно выглаженная рубашка и жилет с цепочкой часов, поблёскивавшей при каждом движении, как и серебряная вышивка на лацканах.       Обычно насмешливое лицо казалось в этот раз задумчивым.       — А где Присцилла?       Бросив взгляд в окно, брат ответил:       — В такие дни сестра не выходит из комнаты — погода действует на неё не лучшим образом.       Я промолчала и вновь повернулась к окну.       Пожалуй, в это легко поверить: в таком шуме и неумолимом дожде действительно было что-то, от чего хотелось спрятаться в постель с головой, как от слишком пристального взгляда.       Прислуга всё ещё суетилась, а тётушка, заметно взволнованная, то нервно теребила пальцами кружевной платок, то прижимала его к груди, переходя от одного окна к другому.       — А что если карету занесло… А вдруг у него сердце прихватило… — бормотала Аманда.       Для сегодняшнего вечера её облачили в тёмно-лиловое платье с глухим воротом и подняли волосы в высокую причёску, украшенную жемчужной сеткой.       При каждом шаге шёлковая юбка шуршала подкладкой, вторя стуку дождя за стеклом.       — Простите, графиня… что прикажете делать с ужином? — нерешительно спросил камердинер, вздрогнув, когда её взгляд метнулся к нему.       Словно очнувшись, Аманда потёрла виски худощавыми пальцами. После, встряхнув головой, она, судя по всему, полностью пришла в себя и с отчаянной решимостью громко произнесла:       — Накрывайте на стол! Больше ждать графа не имеет смысла.       Ужин прошёл под тихий звон посуды и шум дождя, что понемногу стихал, оставляя после себя лишь редкие капли, скользящие по стёклам. Даже Присцилла спустилась, почтив нас своим молчаливым присутствием.       Воздух в столовой был полон запаха воска и подогретого вина. Задерживаться здесь дольше необходимого я не собиралась, а потому торопливо ела бульон, стараясь не встречаться взглядом ни с кем из присутствующих.       Не успела я допить чай с ломтиком яблочного пирога, как ощутила прикосновение к локтю.       Ричард, наклонившись чуть ближе, вполголоса сообщил, что проводит меня в комнату: гром, по его словам, сегодня был слишком уж оглушительный и мог напугать впечатлительных молодых особ в ночные часы.       Я не возражала; в глубине души даже была благодарна — не столько за заботу, сколько за возможность поговорить хоть с кем-то.       Когда мы отошли подальше и приглушённые голоса тёти и прислуги остались позади, я прошептала:       — Такое уже бывало?       — Ты о том, что отец задерживается? — он посмотрел в сторону окна, где отражался слабый свет от взятого им в трапезной подсвечника. — Да, случалось. Матушка не любит грозы. Если бы знала, что он переждёт непогоду на постоялом дворе по пути, была бы куда спокойнее. А так…       Поднявшись на второй этаж, мы услышали гулкий стук парадной двери и обрывки взволнованных голосов внизу.       Ричард остановился: слабая улыбка, блеснув в зыбком свете свечи, скользнула по его лицу, едва тронув тень под глазами.       — А вот и отец, — сказал он, воодушевившись. — Пойдём?       — Стоит ли? — я невольно помедлила. Внизу воцарилась суета, окунаться в которую моё сердце явно не горело желанием. — Все устали и уже довольно поздно. Думаю, правильнее для знакомства дождаться утра.       — Не беспокойся, ты прекрасно выглядишь. Мы лишь поздороваемся, — мягко ответил Ричард и, не дожидаясь моего согласия, увлёк вниз, ободряюще держа меня за руку.       Когда мы достигли нижних ступеней, суматоха в холле стихла. Воздух был влажным и прохладным — хватило всего нескольких порывов уличного ветра сквозь парадную дверь, через которую вошёл граф.       Тётушки не было ни видно, ни слышно. Говорили Присцилла и камердинер.       Стоило графу скинуть дорожный плащ, как сестра бросилась вперёд и почти повисла на шее высокого, статного мужчины с посеребрёнными висками.       — Я сейчас же позову всех слуг, господин Чарльз, — камердинер склонился ниже обыкновения.       — Не стоит, уже поздно, — произнёс мужчина низким, усталым голосом, выпуская дочь из объятий и снимая перчатки. — Отложим формальности до утра.       Присцилла торопливо коснулась щеки графа, пожелав тому доброй ночи, явно не желая задерживаться. Подол её атласного платья кинул мягкий отсвет, когда она прошмыгнула мимо, даже не удостоив нас подобным пожеланием доброго отдыха.       — Отец, рады видеть тебя, — сказал Ричард, делая шаг навстречу. Голос его сейчас звучал особенно сердечно. Он коротко обнял мужчину, и в этот миг их силуэты на фоне свечей казались почти одинаковыми.       — Взаимно, сын мой, — граф слегка улыбнулся, проведя рукой по влажным с дороги волосам. — Аманда что-то совсем не в духе: говорит, я безрассуден, что решился ехать в такое ненастье. Но что поделать — слишком долго отсутствовал. Истосковался по теплу семьи.       Он повернулся ко мне, и в его взгляде промелькнуло лёгкое удивление.       — Милая леди, а вы?..       Я почувствовала, как кровь приливает к щекам. Подол платья вдруг показался чересчур тяжёлым. Сделав неуверенный реверанс, я произнесла:       — Простите, господин. Я Аделаида, племянница леди Аманды.       Несколько секунд он молчал, рассматривая меня при тусклом свете, будто стараясь уловить знакомые черты. Вот только взгляд был неторопливым, внимательным, слишком долгим, чтобы назвать его простым. По коже пробежал холодок, словно он изучал не лицо, а саму мою суть, обнажённую перед ним.       Наконец губы графа дрогнули в подобии улыбки. Он чуть раскрыл руки, приглашая меня ближе:       — Теперь мы родня, дитя. Не стоит робеть. Подойди.       Сглотнув ком в горле, я заставила себя ответно улыбнуться и сделала шаг вперёд. Когда оказалась в объятиях, плотная ткань его одежды почти до голеней укутала меня. Расстёгнутый удлинённый камзол графа ещё хранил сырость дороги и терпкий запах сигар, смешанный с горечью алкоголя.       Он обнял — крепко, как будто желая утешить моё явное волнение, — но на прощание его ладони отчего-то скользнули слегка ниже, чем позволяли приличие и нравы.       Моё сердце дрогнуло, и я поспешно отпрянула, становясь подле Ричарда.       — Доброй ночи, господин, — произнесла я тихо, стараясь, чтобы голос был ровным.       И больше взгляд не поднимала, даже когда послышалось ответное пожелание.       Мы с братом вновь направились ко мне, минуя ступени. И только когда мужские голоса стихли под сводами лестницы, я осознала, как сильно дрожат пальцы, намертво придерживающие подол алого платья.       Гром лениво перекатывался где-то вдали, разрывая тишину каменной твердыни. Ричард молча шагал рядом, глядя вперёд, и совсем не замечал всего переменчивого богатства чувств на моём лице.       Скорее всего, он не стал свидетелем и того странного жеста ко мне со стороны графа. Или же… умело сделал вид, что ничего не произошло.       Как бы там ни было, лично я никак не могла понять — случайность это или в том касании таилось нечто преднамеренное, лукавое. И каким бы ни был ответ, сейчас тепло от рук графа хотелось стереть, поскорее избавиться от него, как от едкого пятна, которое всё быстрее расползается по слишком дорогому наряду.       Уже у самой двери в мои покои Ричард остановился и помедлил. Пламя свечи дрогнуло, осветив лицо юноши, в котором невозможно было разобрать, куда нынче плывут его мысли.       — Аделаида… — произнёс он негромко, словно не решаясь продолжить. — Можно я буду звать тебя Адель?       — Конечно, — я улыбнулась, коснувшись дверной ручки. — Что-то ещё?       Он отвёл взгляд, потом снова посмотрел на меня. В глазах плясали отблески огня — тревожные и смутные.       — Видишь ли… — он шумно выдохнул. — Когда девушка соглашается, чтобы мужчина проводил её до комнаты в столь поздний час, это воспринимают… несколько неприлично.       Я удивлённо вскинула брови и тотчас нахмурилась, не совсем уловив намёк.       — В каком смысле?       Ричард склонился ко мне так близко, что тёплое дыхание коснулось скулы.       — В смысле — как приглашение на распутные дела.       Мои щёки залил жар, и я робко отступила, врезаясь спиной в стену.       — Ой…       — Осторожнее, — юноша усмехнулся. — Я не хотел тебя напугать. Лишь предупреждаю: в этом доме свои правила. Каждое действие здесь имеет последствие, цену.       — Но мы же брат и сестра…       — Неродные, — перебил он спокойно, опустив взгляд на мои губы. — А значит, ничто не мешает мне сделать вот так…       Шумный выдох. Свеча погасла. Коридор погрузился во мрак.       Я услышала жалобный скрип деревянных половиц и ощутила тёплую, уверенную ладонь у себя на пояснице.       Сердце гулко рухнуло куда-то в преисподнюю.       — Ричард, подожди… — прошептала я испуганно, но слова растворились во мраке, словно ленточка дыма свечи.       На шее чувствовалось дыхание — горячее, обжигающее стыдом и смятением. Мгновение — касание мягких губ исчезло, даже не дав мне возможности что-либо предпринять: возмутиться, оттолкнуть, отчитать его.       Послышались шаги, удаляющиеся по коридору под звук капель, мерно бьющих по стеклу снаружи.       Я стояла, не смея пошевелиться, пока волна дрожи не пробудила окоченевшее от произошедшего тело.       Опрометью дотянулась до дверной ручки вновь, ворвалась в комнату и заперлась на шпингалет.       Воздух здесь сейчас казался чужим, будто и стены знали, что произошло, и теперь были враждебны ко мне, подобно жильцам этого дома…       Я коснулась шеи ладонью — там всё ещё теплилось ощущение чужого, сбивающего с толку дыхания.       «Завтра выскажу ему всё… Я ведь не какая-то дворовая девка. Что за распутство? Стыд да и только».       Окинув взглядом силуэт ночной комнаты, я на ощупь дошла до стола и зажгла свечу. Пламя вспыхнуло — живое, острое, завораживающее своей губительной красотой.       С тех пор, как оно поглотило мой отчий дом, я побаивалась огня. Особенно остро этот страх возникал, когда я оставалась наедине с трепещущим языком пламени.       Он словно вторил моей душевной боли и хотел извлечь изнутри то, что я сама заперла за дверью забвения. Но для чего? Поглотить горестные воспоминания или мой рассудок, как голодный зверь? Я не знала.       Я оторвала взгляд от пляшущего огонька и перевела его на машинку. Железные клавиши поблёскивали, точно крохотные зеркала спасения, зовущие мои пальцы. Я была уверена, что даже в полумраке смогу писать. Да и тягучее чувство брезгливости после вечера не давало расслабиться и опуститься на постель с ощущением безопасности.       Потянувшись, я всё же села за машинку.       Даже дождь, постукивающий в окно, будто просясь в дом, казалось, затаился перед более сильным противником — душой, что остро саднила, отказываясь затихать. Болело так, что впервые за долгое время, казавшееся вечностью, я была уверена, что смогу писать… выплеснуть всё, что спуталось в голове навязчивыми сомнениями.       Всё… Лишь бы мне стало легче…       Прикрыла веки, прислушиваясь к своим глубинным чувствам.       — Тебе не стоит работать по ночам.       Я вздрогнула и резко подняла лицо со стола, за которым, по всей видимости, уснула. Покрутила головой в поисках источника странного голоса.       — Не бойся, я не причиню тебе вреда.       Поднявшись, я прислонилась спиной к стене, словно пытаясь слиться с ней. И, почти не дыша, продолжила поиски незваного гостя.       Каждый тёмный угол комнаты виделся враждебным, скрывающим в себе опасность. Я начала всё больше тревожиться, ощущая позвоночником побелку, напоминающую корку инея.       Вор? Кто-то из слуг?.. Я взглянула на закрытую дверь и окна.       Да какая разница… Этот визит явно не сулит ничего доброго.       По виску скатилась скупая капля ледяного пота.       Под рукой, как назло, не оказалось ни тяжёлого, ни острого — нечем было за себя постоять.       За окном едва загоралось рассветное марево.       Остальные, должно быть, ещё спят. Никто не услышит моего крика.       Сглотнув, так и не заметив ни единого движения, я торопливо заговорила, ощущая, как голос предательски дрожит:       — Откуда мне знать, что ты не врёшь? И кто ты вообще такой?       — Потому что ты спишь, Адель. Где буду я — там всегда будет сон. Пока ты не прекратишь убегать от себя.       — Я не понимаю! Я ведь проснулась, только что!       — Всякое случается. Например, сон во сне. Тебе явно стоит побольше отдыхать, Адель.       В самом деле… всего лишь сон? Тело тут же охватила слабость, и дрожь постепенно сменилась томным покоем.       Только вот… Правда всегда многолика. У каждого из нас во власти та её маска, которая выгодна именно ему.       Я постаралась незаметно сжать кулаки — вонзить ногти в ладони, чтобы убедиться, действительно ли я сплю.       — Так… и что ты? Я тебя не вижу.       В ответ послышался тихий, ласковый смех — будто юноша умилился несмышлёному ребёнку.       — Не что, а кто. Житель этого дома, как и ты.       — Так ты настоящий? Покажись! Прошу… выйди из тени.       — Мы же во сне, Аделаида. Вдруг моя внешность покажется тебе болезненно неприятной, отяготит твоё хрупкое сердце?..       — Если это всего лишь сон, то внешность не имеет значения. Всё ведь не по-настоящему.       Тень в углу сгустилась, и из неё выступила высокая человеческая фигура.       Он приблизился к окну.       Бледный рассветный луч скользнул по лицу юноши, и глубокий, бархатный голос наполнил зыбкое пространство невиданной доселе весной:       — Видишь…