Сезон Дождей

В застывшем времени легче всего обмануться, будто испытания наконец покорились.

      Я вздрогнула и, отлепив голову от стола, на котором, очевидно, уснула, метнулась взглядом по сторонам. Никого.       Лишь пронзительный холод, ползущий от запотевших окон да колыхание занавесок.       Как же так?..       Юноша казался таким реальным, что каждая его черта отпечаталась в памяти клеймом непостижимого притяжения.       Я запомнила его целиком — от мельчайшей складки на одежде до взгляда, в котором плескалась задумчивая печаль, — и знала, что не смогу забыть, даже если горячо захочу.       Протерев заспанные глаза, я опустила пальцы на ледяные клавиши машинки. Щёлкнув раз, другой — и они ожили под моими руками:       «Голубые глаза были столь чисты, как льдинки в горном ручье. В них не таилось ни лжи, ни гордыни; напротив — за ними зияла душа, подобная безбрежному океану доброты и неизбывного, ласкового трепета. Душа, которую незнакомец бережно хранил для того самого, единственного человека, за которым сейчас наблюдал с нежной тоской».       Хотелось бы мне, чтобы подобное случилось и в действительности…       Он был таким — живым, настоящим, куда реальнее всего застывшего мира вокруг.       Я невольно улыбнулась и поправила прядь за ухо.       Конечно, быть может, я и преувеличиваю, самую малость, но… почему бы и нет?       Когда я увидела его — пусть даже во сне — всё моё естество потянулось к нему, будто мы знакомы издавна и наши души соединены тончайшей нитью, едва ощутимой, но неразрывной.       «Длинные ресницы пробивались сквозь пряди смоляных волос, небрежно собранных в хвост на затылке. Казалось, перед девушкой стоял и не человек вовсе, а нечто возвышенное и недосягаемое — слишком чистое и правильное для этого сотканного из греха мира.       На бледной, словно полотно художника, коже рук проступали вены; тонкие губы изогнулись в лёгкой, почти игривой улыбке при виде замешательства девушки. Быть может, его позабавило, что незнакомка решила: таких людей не бывает — ни телом, ни душой. Что красота подобного рода принадлежит не плоти, а мечте.       И даже если всё происходящее было лишь сном — пусть. Она бы хотела, чтобы этот сон повторился… или, в лучшем случае, не смел заканчиваться никогда».       Завершив главу на этой тёплой, пьянящей разум ноте, я выдохнула. По телу разлилось мягкое умиротворение, будто кто-то невидимый обнял меня и согрел душу.       Наконец-то мне было хорошо. Впервые за долгие месяцы испытаний.       Я коснулась губ и мечтательно всмотрелась в высокий потолок, обрамлённый тонкой лепниной.       — Матушка, до чего же «он» был прекрасен… Как теперь избавиться от «его» облика перед глазами?.. — сладкий шёпот прервал непрошеный зевок.       Что ж, то скудное время, которое я провела в дрёме, не удовлетворило желаний тела. Пожалуй, пора в постель: час-другой сна не будет лишним.       Кое-как раздевшись и оставшись в одной камизе, я устало распутала волосы и повернулась к окну.       Рассветное солнце уже пряталось за отягощёнными влагой тучами.       Растирая предплечья и пытаясь согреться, я забралась под одеяло. Может, мне повезёт, и я увижу продолжение того пленительного сна?..       Но нет — спутанное сновидение забрало то хорошее, что оставалось у меня после ночного наваждения, оставив лишь строчки на бумаге, веющие заботливым солнцем.       Что ж, в этот раз сон не задался. Значит, действительно пора вставать.       Аккуратно сложив страницы, я призвала прислугу для помощи с переодеванием. Голова гудела от недосыпа, и я мечтала позавтракать в покоях, но сегодня надлежало присутствовать за общим столом — при всём семействе.       Тёмно-синее брокатовое платье с шёлковыми лентами у ворота и манжет плотно облегало фигуру, выгодно оттеняя бледность моей кожи и изящный изгиб затянутой талии. Вопреки приличиям, я велела оставить волосы распущенными.       Уже приближаясь к трапезной, услышала голоса — те самые, что пробудили во мне неприятные воспоминания о вчерашнем вечере.       Странно: незнакомец из сна так ловко вытеснил всё дурное, что теперь вновь нахлынувшие презрение и тошнота казались почти невыносимым.       Но выбора, как и времени собраться с мыслями не было.       Сосредоточившись на приличиях, я вошла и поприветствовала всех сдержанным поклоном. Заняла место у края стола, возле Присциллы, стараясь не поднимать головы, чтобы случайно не встретиться взглядом ни с одним из мужчин.       Брату, судя по всему, было весьма тоскливо. Я ощущала на себе его настойчивый, почти осязаемый взгляд.       Не прошло и пары минут после начала трапезы, как Ричард, покончив с блинами, поинтересовался:       — Как спалось, сестрёнка? Кошмары, часом, не мучали?       — Отчего же, — ответила я спокойно. — Всё было более чем мирно.       — Не знаю, дорогая моя, — протянул он с плохо скрываемой фальшью в голосе, выдающей насмешку. — Говорят, в сильные грозы души умерших не находят покоя и бродят по коридорам поместья в поисках добродушных собеседников.       Не успела я и подумать о «нём», как Присцилла выронила ложку и громко ахнула.       Служанки сразу засуетились подле неё, словно рой пчёл.       Я повернулась к девушке — её лицо побелело, глаза заметались.       — Всё в порядке? — спросила я шёпотом.       Она кивнула, но за неё тут же ответил Ричард, с ленивой усмешкой:       — Просто она боится грозы и призраков, снующих по дому.       — Их не существует! — резко вмешался отец семейства. — Перестань нести чепуху! Подобные суеверия не к лицу взрослому человеку.       Сдержанно, с некой усталой величавостью, он поднялся, тем самым объявив трапезу законченной, и покинул зал.       Мы с братом невольно переглянулись. От этого взгляда по спине пробежал холодок. Мне вдруг показалось, что отец покинул стол не столько из-за досады, сколько оттого, что чувствовал — за шутками Ричарда скрывается нечто большее.       А может быть… Нет, ну глупости же!..       Когда дверь за отцом захлопнулась, Присцилла прошипела, едва сдерживая слёзы:       — Вечно ты стараешься выставить меня в дурном свете перед папенькой!       — Мне не нужно стараться, — заметил Ричард. Ехидная улыбка, мелькнувшая на его губах, вызвала явное негодование уже у матери.       — Перестаньте вы оба! — оборвала их Аманда. — Как вы себя ведёте? Что на вас нашло с утра пораньше?       — Дорогая матушка, — протянул брат почти лениво, — просто очевидно, что мои очаровательные сёстры сегодня не выспались. Я всего-то высказал безобидное предположение. Ни малейшего злого умысла в моих словах и подавно не было.       Аманда вяло поковыряла еду серебряной вилкой и, тяжело вздохнув, отставила фарфоровую тарелку.       — Как только сезон дождей закончится, — сказала она, устало потирая виски руками, — я постараюсь увеличить вашу учебную нагрузку перед поступлением.       Я изумлённо округлила глаза. Ко мне прежде приезжали учителя, но в основном я прилежно занималась сама.       — Не смотри так, — уже мягче добавила тётушка. — Это касается и тебя, Адель. Позже мы обсудим твоё будущее и постараемся предоставить тебе надлежащее образование.       — Благодарю, графиня.       — Полно, дитя. Ты теперь часть нашей семьи. Конечно же, мы позаботимся и о тебе. — Её голос на мгновение дрогнул. — Как жаль, что учителя не могут добраться сюда в такую непогоду…       — Может, стоит пригласить учителя жить в поместье? Так не придётся отменять занятия из-за дождей, — осторожно заметила я, сделав глоток чая, не отрывая взгляда от тонкого золотистого узора, покрывающего воротник её фиолетового платья.       Коснувшись батистовой салфетки, тётушка устало вздохнула:       — Мы пытались. Увы, людям не слишком приятно оставаться в нашем доме в сезон дождей. Поэтому, к сожалению, у детей отдых длится месяц, а то и куда больше. Сомневаюсь, что кто-то из них открывает учебники по собственной воле…       Услышав это, Присцилла резко поднялась, с шумом отодвинув стул.       — Только и делаем, что учимся! Нужно же и отдыхать когда-то! Пойдём, Адель! — не глядя, она схватила мою руку и потащила за собой.       Если подумать, она даже не спросила, позволительно ли ей так меня называть или не возражаю ли я против подобной близости. Впрочем, ничего дурного в её жесте не было — скорее, наивная попытка в спешке подружиться.       — Куда мы, Присцилла? — поинтересовалась я, стараясь не отставать.       — Оденемся и прогуляемся по парку, пока не пошёл дождь. Ты ведь тогда так восхищалась им… — она вдруг замолчала и повернулась ко мне, чуть прищурив глаза, сейчас почему-то василькового цвета. — Скорее всего, за всё это время ты так и не бывала там, верно?       Её слова пробудили во мне давно зреющее желание. Мне и вправду хотелось посетить этот огромный парк, но случая всё не представлялось.       Мы облачились в шерстяные накидки и вышли во двор. Свежий воздух, наполненный влажным ароматом листвы и далёким эхом грома, казался отрезвляющим после столь душного утреннего разговора.       Но это были лишь первые мгновения. Сорвавшийся ветер бил с такой силой, что пришлось отворачиваться от его ледяных пощёчин.       И всё же — в этом можно было найти что-то хорошее. Такая погода, вопреки всему, вдохновляла.       Удивительно, но едва я вышла из дома, как тотчас возникло желание вернуться к пишущей машинке и описать всё пережитое.       — Ты чего застыла? Передумала? — Присцилла вопросительно посмотрела на меня. — Пойдём, я покажу тебе свои любимые места.       Улыбнувшись, я кивнула и поспешила за изящной, почти воздушной девушкой.       И правда, чего это я медлю?       Миновав высокие, неестественно зелёные изгороди самшита, я облегчённо выдохнула.       Здесь ветер был куда тише — наполненный пьянящим запахом земли после седой, промозглой свежести дождя.       По мощёной дорожке то и дело вихрем кружились пестроцветные листья, пока серое небо темнело, наливаясь свинцовой тяжестью.       Я шла, не обращая внимания на недовольную Присциллу, и смотрела, как из-за туч, будто смородиновых гроздей, проступает посеребрённый абрис солнца. Медные листья робких берёз безропотно срывались и уносились в небо — словно его шальные лучи.       — Адель, — прозвучало издалека моё имя, заставляя опустить голову.       В тот же миг, будто залпы артиллерии, прогремели раскаты грома: оглушительные, сбивающие мысли. Оставляющие после себя лишь жалкое оцепенение.       Я зажмурилась, и уже через пару ударов сердца ощутила за воротом платья крупные дождевые капли — холодные и резкие. Это сразу привело в чувство.       Оглядевшись, я никого не заметила — лишь белые вспышки молний, мокрые кроны деревьев, отбрасывающие подвижные тени, и тягучую тревогу, пробирающуюся под кожу вместе с промозглой сыростью этого места.       Присциллы не было.       Словно растаяла под моросью.       А ведь я точно знала — Присцилла боялась грома сильнее всех в поместье.       Дождь в одно мгновение превратился в безжалостный ливень, окунув меня в свой мелодичный, тяжёлый ритм.       Всё вокруг слилось в единое дышащее осенью создание: причудливой формы листья деревьев, зелёные самшитовые стены, грозовое аспидное небо, серые скользкие камни под ногами.       — Присцилла! — крикнула я изо всех сил, но ответом мне стал лишь шелест поредевшей листвы.       В теле заворочался страх и острое чувство ответственности.       Проклятие!       Она наверняка испугалась и где-то спряталась. Как я могу оставить её одну среди проливного дождя и вернуться в дом?       Мой шаг сменился бегом.       Платье и накидка, довольно быстро пропитавшись влагой, превратились в непосильную ношу. Я выдохлась раньше, чем ожидала, но не останавливалась.       Звала её снова и снова, надеясь расслышать отклик среди безжалостного ветра.       Вскоре надежда услышать сменилась одним-единственным желанием — увидеть хоть где-то её хрупкую фигурку, мелькнувшую среди размытого ливнем парка.       Поиски в этом сером мареве начали казаться бесконечными.       Горло саднило от холодного воздуха, который то и дело приходилось жадно вдыхать.       А гром, рокочущий и низкий, всё чаще заглушал мои крики — будто само небо разгневалось на меня.       Наконец-то в голову пришла разумная мысль — позвать людей на помощь.       Почему-то, поддавшись порыву чувств, я не сразу смогла прийти к этому решению. Уповала на свои силы, позабыв о здравом смысле.       Резко развернувшись, я бросилась в направлении выхода из парка, но вскоре с ужасом осознала, что не помню дороги.       Высокие стены самшитового лабиринта тянулись повсюду, не давая разглядеть, что скрывается за ними.       Каждый угол был похож на другой и в то же время чем-то неуловимо отличался.       Я поняла, что потерялась — парк беззвучно захлопнулся надо мной капканом сплетённых ветвей.       Последние силы покинули меня.       Добравшись до ближайшего дерева, я опёрлась на шершавый ствол, переводя дыхание. Дождь стремительно размывал землю, заставляя обувь проваливаться в вязкую, скользкую грязь.       Сделав шаг, я оступилась и упала, больно расцарапав запястья о камни дорожки.       — Чтоб его… — пробормотала я, ощущая, как глаза наполняются жгучими слезами. — И сестру потеряла, и сама выбраться не могу…       Я всхлипнула — и в этот миг перед глазами возникли чьи-то чёрные сапоги.       Сердце пропустило удар. Второй.       Такой силы, что даже гром не мог с ним соперничать.       Я подняла голову.       Передо мной стоял «он». Тот самый человек из сна.       — Немыслимо… — сорвался шёпот с дрожащих губ.       Это вызвало у юноши добрую улыбку. Над моей головой навис раскрытый зонт, и следом прозвучал спокойный, обволакивающий голос:       — Я ведь звал вас с самого начала, госпожа. Почему же вы побежали в противоположную сторону? Испугались грома?       — Нет… — Я не верила собственным глазам, стараясь не моргать, будто малейшее движение разрушит это чудное видение. — Вы… Я… я ведь видела тебя во сне, разве нет?..       Он помог мне подняться, удерживая зонт так, чтобы ни одна капля дождя не коснулась меня.       Мы неспешно двинулись по тропе, и с каждым шагом я всё глубже погружалась в водоворот своих чувств. Незнакомец казался стеной, надёжной, способной укрыть от любой бури — как внешней, так и той, что клокотала во мне самой.       Его бархатный, чуть приглушённый голос действовал как волшебное заклинание.       Очарованная, я готова была идти рядом с ним сколько угодно и куда угодно.       — Быть может, госпожа, ваш сон был предзнаменованием нашей встречи, — произнёс юноша с едва заметной улыбкой.       — Думаю, ты прав… Ой… — я смутилась, прикрыв губы ладонью. — Простите, что обратилась к вам на «ты». Я просто… растерялась.       — Как вам будет удобно, госпожа. — Он внимательно взглянул на меня, и этот взгляд, казалось, коснулся самого сокровенного, обнажая душу. — Вас зовут Аделаида, верно?       — Да, — кивнула я. — И вы тоже можете обращаться ко мне на «ты», если пожелаете. Только вот, простите, я не знаю ни вашего имени, ни того, кто вы.       Он чуть замедлил шаг, и на миг показалось, что его улыбка потускнела.       — Не сочтите за грубость, — произнёс он тихо. — Мой статус не позволяет перейти на столь вольное обращение. Я… просто жилец этого дома. Один из немногих.       Я немного поникла. Судя по всему, это бесцеремонность родственников дурно на мне сказывается.       Только вот с ним… я бы позволила себе такую вольность — хотя бы подержаться за руки.       От одной мысли об этом щёки вспыхнули жаром.       — Вы из прислуги? — поспешно спросила я, чтобы скрыть смущение. — Я не видела вас ни в день приезда, ни после.       — В поместье много людей. Невозможно всех запомнить сразу.       Такого красивого молодого человека я, уж точно, не упустила бы из виду. Но, пожалуй, он прав — мало ли кто проскользнул мимо, пока я разбирала чемоданы и прятала взгляд от новых членов семьи. Не говоря уже о том, что количество прислуги наверняка соответствует размеру поместья — вряд ли я успела со всеми столкнуться.       — Как вы оказались в парке? — стараясь прогнать румянец, я бросила беглый взгляд на безупречный профиль юноши.       — Я увидел вас из окна, — отозвался он с лёгкой улыбкой. — Подумал, что вы потерялись. Такая непогода — не лучшее время для прогулок.       От его слов мне стало неожиданно тепло.       — Мне нравится дождь, — призналась я. — Он не пугает меня так, как других жильцов дома.       Обведя взглядом парк, незнакомец выдал с неподдельным удивлением:       — Правда? Я думал, вам нравится огонь.       — А?.. — я моргнула, растерявшись. — Нет… что вы. Я боюсь огня.       — Но ведь так было не всегда, верно?.. — Его взгляд голубым осколком льда вонзился прямо в душу.       Мы пересекли порог дома. Юноша остановился в прихожей и сложил зонт. Капли дождя медленно стекали с его острого подбородка и длинных пальцев.       Он посмотрел на меня почти чужим взглядом, каким подобает верному слуге взирать на свою госпожу — без тени прежней мягкости и с почтительной покорностью.       — Разрешите откланяться. Камеристка и служанки будут здесь с минуты на минуту.       Не успела я и слова молвить, как он торопливо направился наверх.       Проводив его взглядом, я недовольно фыркнула, осознавая, что так и не узнала его имени.       Из соседнего коридора выбежали слуги. Завидев меня, они тут же подняли шум, наперебой расспрашивая, всё ли в порядке.       И вдруг, словно очнувшись от дрёмы, в которую погрузила меня эта встреча с незнакомцем, я резко выдохнула и затараторила:       — Где Присцилла?! Нам нужно немедленно вернуться в парк и найти её!       — О чём вы, госпожа? — удивлённо произнесла женщина в чепце. — Ваша сестра в доме. С ней всё в порядке.       — Что? Она… в доме?.. — я схватила служанку за плечо, слегка встряхнув. — Точно в порядке?!       В этот миг на лестнице послышались тяжёлые шаги. Спустился Ричард, видимо, привлечённый шумом.       — Что произошло? — спросил брат, оглядывая собравшихся.       — Ричард, где Присцилла?! — выпалила я, едва сдерживаясь на месте.       — У себя в комнате. Я только что от неё. Не нужно так кричать.       Разжав пальцы на плече прислуги, я выдохнула с облегчением:       — Слава Богу… Я думала, что она где-то на улице. Заблудилась…       Брат смерил меня холодным взглядом и, слегка скривив губы, бросил:       — В отличие от некоторых она предпочитает воздерживаться от праздных прогулок под ливнем. Посмотри на себя — ты же похожа на утопленницу. Зачем тебя вообще понесло в парк?       Покачав головой, он отвернулся и, не дожидаясь ответа, направился в гостиную.

༺ ☾𖤓 ༻

      Служанки помогли мне привести себя в порядок, принять ванну и переодеться.       Но даже третья чашка горячего чая не смогла до конца согреть меня после той прогулки.       Сейчас же, кутаясь в плотную шерстяную накидку, я сидела за любимой пишущей машинкой, надеясь разогреть хотя бы душу.       Пальцы сами находили клавиши, пока мысли уносились куда-то на грань между реальностью и воспоминанием:       «Его тонкие пальцы коснулись руки девушки, заставив её сердце трепетать так сильно, что никакой дождь не мог заглушить этот стук.       Длинные пряди скользнули по её лицу, путаясь узорами на влажной коже.       Юноша поднял руку — будто колеблясь на миг, спрашивая разрешения живым взглядом — и невесомо коснулся её щеки.       Она ахнула, осознавая, что это прикосновение подобно тому, каким забирают сердце, душу, жизнь…       Его пальцы убрали волосы, но задержались на бледной щеке девушки, словно не желая отстраняться.       В надежде на продолжение она прикрыла веки, дрожа ресницами, как мотылёк крыльями, — желая раствориться в этом моменте порочной близости… Отдать ему всю себя, а не только трепещущее сердце».       Дверь распахнулась. Я вздрогнула и вскочила, оторвавшись от машинки, будто от улики преступления.       — Д-да?       — Ты здесь, Адель? Я принёс тебе чай, — на пороге стоял брат с подносом, что меня несказанно удивило.       Взглянув на свой недопитый, я тяжело выдохнула. Такими темпами, я точно лопну под конец дня.       Впрочем, после нескольких часов работы горячий чай был бы весьма кстати.       — С мёдом? — я бросила взгляд исподлобья на Ричарда.       — Малиновым вареньем.       — Спасибо, хоть какое-то разнообразие. Оставь, пожалуйста, на столике у двери.       Он послушно поставил поднос, но, конечно, не ушёл — напротив, без спроса направился ко мне.       — Ничего себе, ты пишешь? Я думал, машинка осталась от родителей.       — Что? Ах, да… немного, — ответила я небрежно, подойдя к сервизу и наливая чай.       — «Отдать ему всю себя»? Серьёзно? Не слишком ли бесстыдно для столь юной особы? Какая-то звенящая пошлость… — с иронией и лукавством протянул Ричард, беглым взглядом просматривая мои страницы.       Я вспыхнула до кончиков ушей.       — Верни! — чашка громко звякнула о цветастое блюдце, и я подскочила к юноше.       Брат, конечно, был готов — поднял листы над головой, и все мои попытки забрать их выглядели совсем уж жалкими.       — Кто такой этот «незнакомец», Адель? — усмехнулся Ричард, будто нарочно ударяя по самому больному месту.       — Не твоё дело, ясно?! Что хочу — то и пишу! И я не разрешала тебе трогать мои вещи! — возмутилась я, отчаянно пытаясь вырвать драгоценные страницы, прежде чем он успеет осквернить их своими скудоумными издёвками.       К сожалению, мои попытки только раззадорили его. Ричард самым наглым и бессовестным образом рассмеялся, наблюдая, как я подпрыгиваю и тщетно тянусь к поднятым им листам — будто дитя, которое дразнят конфетой.       Этого ещё не хватало! Мало того, что мы так и не обсудили тот странный случай в темноте, делая вид, словно ничего не произошло, — теперь ещё и это. Брат точно будет припоминать прочитанное при каждом удобном случае, лишь бы ужалить посильней!       Обуреваемая гневными чувствами я нашла силы на последний рывок.       В глазах от такого тотчас потемнело. Виски сжало, словно тугим железным обручем, а дыхание сбилось. Мир закружился, растворяясь в белом шуме.       Я неосознанно шагнула и уткнулась лбом в грудь Ричарда — крепкую, чужую.       Руки бессильно опустились.       — Ты чего, Адель?.. — Встревоженный голос брата прозвучал глухо, словно издалека, утопая в шелесте разлетающихся страниц.       Он спрашивал что-то ещё, но я уже не могла что-либо разобрать. Всё размывалось, подобно тропе в парке во время ливня.

༺ ☾𖤓 ༻

      — Не страшно терять сознание возле таких людей? — прозвучал шёпот, вызволяя меня из забвения.       Я приоткрыла веки и увидела на краю постели силуэт, чьи волосы ласкали отблесками свечи.       — Наверное, не страшнее, чем осознать, что моя комната — проходной двор, — я устало улыбнулась. — В неё легко может войти кто угодно.       Незнакомец чуть склонил голову, и свет канделябра дрогнул, выхватывая из тени линии его точёных скул.       Я сглотнула. Сейчас тело ощущалось таким беззащитным. Но рядом с ним меня это совершенно не волновало.       — Я ведь говорил тебе быть осторожнее, — произнёс вкрадчиво юноша. — Могла хотя бы закрыть дверь на шпингалет.       — Забыла… — прошептала я, признавая оплошность. — Только вот… разве это остановит тебя?       — Ты бы предпочла меня не видеть?       Сжав ткань одеяла, я закрыла глаза, осознавая, что попала в ловушку.       — Я бы… — слова замерли на губах.       Появление чужого человека на моей постели не могло утешать — это было бы безумно. Но если это «он»…       Если это тот самый, чьё присутствие я узнаю почти инстинктивно…       Тогда сердце билось уже не от страха, а от безумной, почти болезненной радости.       Рядом с незнакомцем отступало беспокойство, исчезал любой холод, и даже собственная беспомощность переставала тяготить.       Он будоражил. Вдохновлял. Влёк своей тайной, красотой.       С ним я была готова пасть в постыдный грех, если бы юноша предложил себя.       И случись нечто необратимое — я могла бы списать всё на сон.       А коль оказалось бы иначе… я всё равно была бы счастлива стать с ним единым целым — не только душой, но и телом.       Только вот здравый смысл бил в набат, ощущая мою нездоровую очарованность незнакомцем. Да, я боготворю его на бумаге — но в жизни не ведаю о нём ровно ничего.       И мой статус… наш союз едва ли возможен. Между нами лежит пропасть, которую не перешагнуть.       — Прости, я…       Открыв веки, я поняла, что вокруг снова непроглядная темнота и тихие завывания ветра за окнами.       Вероятно, это был всего лишь сон.       Впрочем, неудивительно: во сне мы всегда позволяем себе куда больше вольностей, на которые не решились бы наяву. Вряд ли я могла бы так горячо думать о человеке, которого едва знаю. Но, должно быть, симпатия к нему из реальности обернулась для меня коварной игрой. Образы сна и яви слились.       Я ощутила то, что должна была чувствовать лишь моя героиня книги — охваченная неземной любовью с первого взгляда.       Осознав, что больше не усну, я поднялась с постели.       Мрак и сырость окутали тело липким коконом.       Накинув накидку на плечи, я нащупала стол и села за него, надеясь поработать за машинкой.       В попытке найти свечу случайно задела чашку — она упала на пол, разлетевшись на осколки с глухим звоном.       — Ну вот… — забормотала я себе под нос. — Мало мне бед…       Наконец-то отыскав свечу, я зажгла её.       Пламя, едва вспыхнувшее на фитиле, дрогнуло. Черепки поблёскивали огненным золотом, пока я собирала их по полу. К счастью, чая в чашке оставалось совсем немного.       Мне казалось, что я собрала все осколки, но решила, на всякий случай, проверить в углублении под комодом.       Наверное, зря. Вряд ли бы хоть один мог отлететь так далеко к ножкам, но…       Всё же отлетел.       Вытащив, как мне показалось, последний черепок, я заметила, как по пальцу сочится тёмная кровь.       Порез оказался глубоким, но удивительно — я даже не почувствовала боли.       Обречённо вздохнув, я поднялась и, захватив свечу, направилась на поиски аптечки.       Если память не подводит, я видела её в шкафу на первом этаже.       Дверь мерзко скрипнула, нарушая гнетущую тишину. Я осторожно направилась по тёмному коридору, стараясь не издавать лишних звуков.       За большими окнами сверкнула молния — дождь, похоже, не заставит себя долго ждать. Здесь было так холодно, словно я шла босиком по сырой земле.       Когда почти добралась до ступеней, раздался резкий треск грома.       Я невольно ойкнула — и пламя свечи мгновенно погасло.       И что теперь? Возвращаться обратно?       Мрак окутал меня, но внезапная молния разрезала тьму — и её серебристый свет выхватил высокую тень, знакомую до боли.       Я робко подняла руку, но застыла. Ведь не знала самого главного, чтобы окликнуть — имени.       Даже в текстах, которые писала, старалась сохранять это в тайне. Ведь любое возможное имя не подходило бы так хорошо, как его настоящее… родное.       Поглощённая мыслями, я и не заметила, как сменила направление — теперь шла туда, где скрылся юноша, забыв и о раненой руке, и о потухшей свече. Даже гром перестал страшить.       Когда я останавливалась, убеждая себя, что всё это безумие, молнии — будто насмехаясь надо мной — вновь разрывали небо, озаряя коридор мертвенно-бледным светом, показывая столь желанный силуэт вдали.       Я так долго и безрассудно следовала за незнакомцем, что с очередной вспышкой зарницы пришло ледяное осознание: дорогу назад мне уже не найти.       Теперь мне оставалось только догнать его… и попросить проводить…       Мысли прервались.       В памяти вдруг всплыли слова Ричарда — о том, что до комнаты провожают только тех, с кем ты связан распутными делами.       Но сейчас ведь другой случай, правда? Не истекать же мне кровью, блуждая в этом ледяном лабиринте.       Просто попрошу довести меня до лестницы, а дальше и сама дойду до своих покоев. Всё же я уже немного освоилась.       От безысходности я открыла рот, чтобы крикнуть — банальное «подождите», — но в тот же миг услышала неподалёку странные звуки.       Это не был ни гром, ни треск молний, и даже не дождь, что стучал по крыше и стёклам арочных окон.       Голоса.       Тихие, шепчущие… и всё же до странного громкие, словно звучали прямо у меня в голове, подзывая ближе.       Поколебавшись мгновение, я всё-таки сделала несколько робких шагов в их сторону.       Тембр стал узнаваем — это, несомненно, был граф Чарльз. А вот второй, странный, приглушенный, я так и не смогла разобрать. Он не был тётушки Аманды, нет… И всё же что-то в нём было смутно знакомое.       В груди поднялась буря негодования.       Чем он может заниматься глубокой ночью с какой-то женщиной?! Неужели изменяет?       Не верю.       Хотя… Перед внутренним взором вспыхнуло то двусмысленное движение графа при нашей первой встрече — то, которое я тогда отчаянно пыталась счесть случайностью.       Нет. Мне нужно увидеть всё самой. Убедиться.       Когда я приблизилась к двери, откуда доносились приглушённые стоны и обрывки похотливых слов, меня кольнуло внезапное сомнение…       Стоит ли? Хочу ли я и в самом деле увидеть нечто подобное?       Но рука будто перестала мне принадлежать — сама легла на ручку и приоткрыла дверь ровно в тот миг, когда взревел очередной раскат грома.       Вспышка молнии залила богатые покои светом, являя взору почти обнажённые тела на большой постели.       Меня не интересовал граф. Ошибки быть не могло — это он.       Но девушка…       Взгляд скользнул по чёрно-белой форме. Верх был распахнут, оголяя полумесяцы грудей.       По ноге юной служанки скользнула крепкая мужская рука, приподнимая подол юбки с рюшами и впиваясь в обнажённое бедро ногтями.       Девушка оседлала его, как коня.       Их стоны сплетались с бесстыдными словами в вихрь греха. А искривлённые силуэты слились в единое движение, вторящее стуку дождя.       Воздух пропитался чужим жаром, словно влага испарилась с горячих тел, став туманом, затмившим их разум.       Мне стало дурно. Ком тошноты подступил к горлу.       Я хотела отвернуться, но не могла.       Идеальная картина семьи тётушки рушилась у меня на глазах, оставляя лишь мерзкие осколки, пропитанные ядом нечестивости.       Граф изменяет моей добродетельной и утончённой тётушке? Такой мудрой и рассудительной, такой, несмотря ни на что, жизнелюбивой и прекрасной. Ещё и делает это с девкой, которая ему в дочери годится… Отвратительно.       В горле запершило с такой силой, что я не удержалась от кашля, едва успев прикрыть рот ладонью.       Но звук всё равно сорвался — достаточно громко, чтобы Чарльз обратил своё перекошенное от услады лицо к двери — как раз в тот момент, когда очередная молния предательски залила комнату ослепляющим светом.       Я поняла, что за это короткое мгновение он, может, и увидел меня, но вряд ли узнал в узком дверном проёме.       И всё же страх — вязкий, животный — взял верх.       Я, как ошпаренная, сорвалась с места и бросилась бежать по коридору.       Перед глазами всё плыло, а сердце оглушительно грохотало в ушах, точно звуча приговором моей прежней жизни.       Бег, дыхание, мгла, холод — всё смешалось в единый сумасшедший гул.       И вдруг — кто-то схватил меня за руку.       Рывок.       Я едва не вскрикнула, но тот, кто стоял за спиной, быстро втянул меня в комнату и захлопнул дверь.       По коже пробежала волна горячей дрожи. Но этот страх всё равно казался меньшим из зол, чем если бы меня застали за подглядыванием. И не кто-нибудь, а сам хозяин дома.       Рука человека осторожно дотронулась до моей щеки.       Провела по губам — лёгкое, почти невесомое касание — и я застыла.       Я знала, что это «он». Ощущала, как незнакомец отчего-то медлит.       Возможно, он думал, что я закричу, и готовился в любой момент закрыть мне рот.       Но я и не думала кричать.       Лишь тяжело дышала, вдыхая дурманящий запах его тела. И тогда в движении его ладони что-то изменилось — решительность растаяла, обернувшись совсем иным жестом…       Нежным. Трепетным.       Почти священным.       Теперь уже сомнений не осталось. Ведь только в его касаниях было столько чуткости и заботливого уважения.       Не оборачиваясь, но ощущая сильное тело позади, прошептала:       — Опять ты… Сколько ещё будешь появляться у меня на пути?       — Довольно часто. Ведь мы живём под одной крышей, госпожа, — его шёпот был едва слышен, мягче пуха и нежнее шёлка.       Быть может, всё это мне лишь чудится? Возможно, моё воображение исказило далёкие раскаты грома в столь дивное звучание?       Лёгкие и неспешные прикосновения пальцев юноши, будто исследовали каждую линию моего лица, наслаждаясь мной и этим застывшим временем, что принадлежало лишь нам двоим.       Моё дыхание становилось всё более лихорадочным, рвущимся наружу… само сознание в сладкой истоме готово было покинуть тело.       Стук капель дождя отдалялся, а горячее присутствие того, кто замер позади, напротив, становилось всё ощутимее, ближе. Его жар проникал сквозь одежду и плоть, заливая саму душу расплавленным железом несбыточной любви и порочного желания.       Ладонь юноши приподняла влажные пряди моей чёлки и задержалась на лбу.       Вздох возле уха заставил вздрогнуть и ещё сильнее вжаться спиной в его крепкую грудь.       — Ты вся горишь, моя госпожа…       А разве возможно оставаться холодной в разгар пленительных страстей?       Рука, удерживавшая моё запястье, разжалась и волнующе скользнула по тонкой ткани ночного платья. Остановилась на моих рёбрах — не властно, а мягко приобняв, словно уберегая от падения.       Я повернула голову, чтобы выразить жалкое и лживое возражение. Подчиняясь ли своей воле или ведомая его рукой — я и сама не понимала. Но в следующую секунду пальцы на моём лбу сменились блаженно прохладными губами.       Нежными. Ласковыми.       Они поглотили все тревоги…       У меня перехватило дыхание.       Сердце трепетало так отчаянно, что не осталось ни звуков, ни мыслей.       Я боялась пошевелиться — чтобы не разрушить непостижимо хрупкий момент.       Жар наших тел пресекал всякую свободу, стесняя мучительной тяжестью невысказанного. В глазах снова поплыла пелена мрака. Лоб покрылся холодной испариной. Ноги предательски подкосились.       Юноша что-то произнёс с придыханием и тревогой. Но это было так далеко. Так неясно…