Глава 6. ༺ ☾ Раскол Неба 𖤓 ༻
1 мая 2023 г., 15:44
Иногда трескается небесный свод. Иногда — сердце. И в этот час нет разницы, ибо минувшее уже никогда не вернётся.
— Адель?.. Я открыла глаза, оборачиваясь на голос, прозвучавший среди тихого шелеста листвы и сладостного птичьего гомона. По коже разливалось живительное тепло, оседая золотистыми бликами на белом муслине моего прогулочного платья. В саду вовсю торжествовала весна, кружа голову ароматами молодой травы и первоцветов. Благодатная синева неба казалась бездонной, а воздух был напоен той чистотой, что бывает лишь в предчувствии счастья. Едва я заприметила фигуру юноши, как шаловливый ветер, играя, сорвал мою шляпку и увлёк её ввысь, попутно выплетая непослушные пряди из кос. Не успевая за его стремительным порывом, я зажмурилась, пытаясь укротить волосы, бьющие по лицу. — Адель… — вновь ласково раздалось совсем рядом. Я приоткрыла глаза. Ветер утих так же внезапно, как и налетел. Прямо передо мной, на ладонях брюнета, покоилась моя белоснежная шляпа, чьи ленты ещё трепетали, словно крылья мотылька. — Спасибо, Кристофер… — прошептала я. Смутившись, я приняла находку, поспешно пряча взгляд от его пронзительных, таких любимых глаз цвета полуденной лазури. Резко вдохнув, будто задыхаясь от невозможной сладости пригрезившейся весны, я пришла в себя. Окинутый сонным взором мир тотчас сделался иным: слишком реальным, плотным и оттого — невыносимо болезненным. Тяжёлые портьеры укрывали от ненавистного дневного света, точно крылья огромной ночной птицы. Впрочем… в этом проклятом доме всё — от запаха до света — вызывало во мне лишь одинаково глухое отвращение. Шея ныла, а тело казалось прикованным к постели свинцовой слабостью. В комнате властвовало тягостное удушье; почудилось, ещё мгновение — и я окончательно захлебнусь этим воздухом или вновь провалюсь в беспамятство. Порывисто вскочив, я ощутила, как ноги подкашиваются на хладной древесине пола. Я устояла лишь чудом, в последний миг привалившись к стене. Дрожащая, костлявая рука потянулась к винной, точно запекшаяся кровь, ткани и резким движением отбросила её в сторону. Меня сразу же ослепило. Хлынувший свет обдал новой порцией тошнотворной слабости. Я успела лишь крепко зажмуриться, отворачиваясь. Не хватало решимости… решимости? К чему решимости? Приоткрыв веки и наблюдая, как в косых столбах света безучастно кружит пыль, я вдруг замерла в растерянности. Мысли путались, цеплялись друг за друга и рвались. Кажется, я опять забыла всё, что было… Да и было ли хоть что-то? Кто… я?.. Повернувшись к мутным стёклам, запятнанным моими же прикосновениями, я скользнула взглядом по отражению исхудавшей дикарки с разметавшимися локонами и замерла, вглядываясь в ясную синь по ту сторону. Осень буйствовала, давно вступив в свои права: она щедро золотила листву и рассыпала солнечные улыбки в каждом мазке увядающей природы. Я бездумно потянулась к оконной задвижке. С трудом распахнув створку, впустила внутрь свежий, пряный воздух. — Тюрьма… склеп… ловушка… Когда же моя душа обретёт покой? — я хрипло закашлялась, и звук этот больно отозвался в груди. Сон окончательно развеялся. Осталась только я — один на один с этой тихой, бездонной, невыносимой болью. Болью без тебя… Крис. В голове вновь всё перемешалось; воспоминания выцветали, и освободившееся пространство тут же заполнялось чуждыми, рваными фрагментами. И в этот миг казалось: будь здесь больше живительной прохлады свежего воздуха, напоминающей о нём, я бы смогла, наконец, прийти в себя и удержать вечно ускользающее «я». «Меня травят. Точно хотят извести поскорее… Я обременяю их всех. Меня убьют… убьют…» Сердце забилось в лихорадочном страхе, а пальцы принялись судорожно растирать багровые следы на шее. Я заметалась взглядом по комнате в поисках источника своих мучений. Там, возле пишущей машинки родителей, в неглубокой фаянсовой чаше, тлела трава, до сих пор источая тонкую, едкую нить пепельной отравы. Сладковатый, дурманящий запах забивал глотку безнадёгой. Всё опять смешалось. Шагнув к столу, я хотела было привычным уже жестом ударить по нему ладонью, чтобы погасить этот проклятый огонь, но замерла. Эта дурацкая тарелка… Они специально подставили её под мои руки! Предупредительно подсунули, лишь бы я не портила их драгоценную мебель. Обо мне никто не думал — они спасали лишь полированное дерево! Сколько это будет продолжаться? Виски ожидаемо сдавило раскалённым обручем мигрени. С отчаянной надеждой я рванула на себя выдвижной ящик письменного стола. Он доверху был набит этой сухой дрянью. Не веря собственным глазам, я погрузила руку в шуршащие ошмётки и наткнулась на что-то холодное. Немного приподняв на свет почти опустевшую бутылку вина, я безмолвно приоткрыла рот в полнейшем замешательстве. Это я спрятала её от семьи? Или… Нет, ложь! Это их очередные проделки! Они подбрасывают это, хотят выставить меня сумасшедшей… Но не тут-то было! Я с ненавистью захлопнула ящик, и звук удара болезненно отозвался в зубах. Злость и бессилие накрывали меня с невиданной, пугающей скоростью. В этом порыве я задела тяжёлую тёмную шаль — она соскользнула со стула, точно живое существо, пустившееся наутёк в смертном страхе. Признаться, мне и самой хотелось сделать то же самое. Сбежать. Исчезнуть. Но я не могла. У меня не было на то ни морального права, ни душевных сил, ни самой возможности… Яростно сжимая кулаки, я поспешила к двери. Но, рывком распахнув её, замерла: нить воспоминаний неумолимо рвалась, оставляя после себя лишь звенящую пустоту. Зачем я здесь? Зачем выглянула в коридор?.. Я обернулась. Заметив серую поволоку дыма, лениво плывущую по комнате — судорожно ухватилась за эту зацепку. Дурман-трава Присциллы в моих покоях! Ну конечно… это граф. Он расчётливо пытается выставить меня умалишённой, чтобы выйти сухим из воды. Зачем же ещё затевать настолько гнусную игру?.. В этот момент мимо проходила служанка. Я вцепилась в её локоть мёртвой хваткой. — Госпожа?! — вскрикнула та, бледнея. — Убери эту дрянь с моего стола! — прикрикнула я и рывком втолкнула девчонку в комнату. Эта бестолочь лишь хлопала глазами, изображая крайнюю степень растерянности. Явно очередная подстилка Чарльза. Надо же, как ловко притворяется! Девчонка перевела взгляд на столешницу, и её глаза округлились от неподдельного ужаса. — Что встала?! Немедленно убери это! — закричала я, указывая дрожащей рукой на стол с травой. Наконец она зашевелилась. Я привалилась к стене, чувствуя, как ноги вновь наливаются слабостью. Но стоило мне поднять голову, как я оцепенела: служанка зачем-то ухватилась за мою пишущую машинку. — Ты что, совсем забылась?! Поставь на место! — я рванулась вперёд, готовая зубами защищать единственное ценное, что у меня осталось. Девчонка замерла. Её напуганный, затравленный вид раздражал меня всё больше. Ну конечно, теперь я — главное зло. Как же это нелепо… Скрипнув зубами, я почувствовала, как ладонь сама просится «образумить» эту бестолочь. Но внезапно за спиной раздался резкий голос брата: — Что здесь происходит? Опять измываешься над слугами, Адель? Я поспешно коснулась машинки, проверяя, не повредила ли её эта девка. Боковым зрением я видела, как служанка, едва не рыдая, поспешно ретируется к спасителю. — Она хотела забрать мою машинку! Она сама виновата! — огрызнулась я. — Да ты только и делаешь, что пишешь днями напролёт. Совсем из ума выжила в своём одиночестве, — ответил брат и недовольно цокнул. — А что за запах? Ты снова пила? Тебе же ясно сказано: никакого вина во время лечения! Сколько раз повторять? — Хватит строить из себя забот… — я обернулась и тут же осеклась. Слова застряли в горле. На меня с холодным осуждением смотрели чужие зелёные глаза. — Ты ещё кто? — едва слышно вырвалось у меня. Тряхнув головой, я постаралась прогнать наваждение. Должно быть, это галлюцинации из-за проклятой травы. Д-да… сейчас всё прояснится. Нужно лишь избавиться от неё, и морок отступит. Я резко обернулась, указывая пальцем на дымящуюся чашу возле машинки. Но её там не было. Пусто. Гладкая поверхность стола издевательски блестела в лучах света. Служанка… она не могла унести её так быстро! Это невозможно! Сглотнув тяжёлый, вставший поперек горла ком, я рванула выдвижной ящик. Но вместо вороха сухой дряни там лежал лишь одинокий блокнот. — Что за чертовщина?.. — в недоумении прошептала я, не желая верить в происходящее. Я обернулась к брату, чувствуя, как лицо сводит судорогой гнева. Я почти оскалилась: — Она была здесь! Ты слышишь?! Была! Я не виновата, что сейчас здесь пусто! Это вы… вы всё спрятали! Ричард даже не дрогнул. Он лишь устало вздохнул и, не глядя на меня, бросил служанке: — Ей стало хуже. Ступай за лекарством и позови матушку. Он коротким жестом указал на дверь, отсылая девчонку прочь. Теряя остатки самообладания, я сжала кулаки так сильно, что ногти до колющей боли вонзились в ладони. — Не нужно делать из меня сумасшедшую! Я в этом доме рассудительнее всех вас! Но похоже, именно это и не входило в ваши планы! — Да, да… Аделаида, никто и не спорит, что ты лучше всех, — юноша сокрушённо вздохнул, поднимая ладони в примирительном жесте и делая ко мне шаг. — Давай ты пока просто ляжешь в постель? Успокоишься… Я попятилась. Его взгляд тем временем скользнул по моей шее, и лицо брата потемнело, нахмурившись сильнее прежнего. — Ты издеваешься над нами?! Опять за своё взялась, Адель? — в его голосе зазвучал металл. — Нам что, прикажешь привязывать тебя к постели, чтобы ты не калечила себя?! — Нет! — вскрикнула я и, не помня себя от ярости, опрокинула тяжёлый стул. Грохот мебели немного заглушил ту неистовую злобу, что переполняла моё сердце, требуя выхода. Брат, во взгляде которого читался холодный приговор, начал медленно приближаться. И пусть с его губ слетали шёпотом слова утешения, я-то знала: это лишь маска. Ложь. Это осознание кружило голову и заставляло задыхаться от негодования ещё сильнее. Всё передо мной расплывалось от слёз горя; я скидывала на пол всё, что попадалось под руку, лишь бы задержать его, преградить ему путь. Но Ричард приближался так, как приближается Смерть — неумолимо и без промедления. — Не смей! Никто из вас не смеет меня касаться! Нет! НЕТ! ПОЗОВИТЕ КРИСТОФЕРА! Выкрикнув это, я оцепенела и, казалось, забыла, как дышать. Почему я это сказала? Кто такой Кристофер?.. Виски сдавило сильнее прежнего, точно железным обручем, а свет перед глазами окончательно померк…༺ ☾𖤓 ༻
Я открыла глаза, чувствуя себя удивительно отдохнувшей. На душе было так спокойно и безмятежно, что на миг само моё пробуждение показалось нереальным. Прекрасное расположение духа не портило даже привычное ненастье за окнами — дождь лишь подчёркивал уют моих покоев. В голове звенела тихая, всепоглощающая пустота. Но и это радовало, ведь больше не нужно было ничего решать, не о чём было волноваться. Не в этом ли кроется истинное счастье? В блаженном неведении. Вскоре в дверь негромко постучали. Вошли две служанки. С их помощью я облачилась в утреннее платье из тяжёлого шёлка цвета лесного ореха. Облегающий лиф на косточках безупречно подчёркивал мой изящный стан, а изысканная отделка из кремового кружева выгодно оттеняла свежий румянец. Глядя в зеркало, я не могла не любоваться своей здоровой, цветущей красотой: в каждом движении сквозила грация, а взгляд искрился чистотой. Едва горничные покинули комнату, я вознамерилась спуститься в столовую, но неожиданный стук заставил меня помедлить. Разрешив войти, я замерла, окинув любопытным взглядом высокую фигуру, возникшую на пороге. Улыбка невольно распустилась на губах, выдавая переполнявшее меня счастье. Игриво сощурившись и ловя на себе его пристальный, полный восхищения, взгляд голубых глаз, я поинтересовалась: — И чем же я заслужила ваш столь ранний визит?.. — Решил узнать, как чувствует себя прекрасная госпожа. Не беспокоит ли вас шея? Присев за стол, я помедлила с ответом, картинно поправляя хаотично разбросанные листы рукописи. Беглый взор случайно зацепился за последнюю отпечатанную строчку: «Адель? Госпожа, вы живы? Слышите меня? — этот голос, казавшийся благословением небес, заполнил всё моё истерзанное естество». — Госпожа? — Да? — я вздрогнула и повернулась на голос служанки, стоявшей у порога. — Что ты сказала? — Большинству домочадцев нынче нездоровится. Вам подать завтрак сюда или вы изволите спуститься к графине? Я не ответила, засмотревшись в её голубые глаза. Они были глубокими, словно омуты, и затягивали меня внутрь. Такие знакомые… такие родные. — Госпожа? — вновь окликнула служанка. Проморгавшись и отогнав странное оцепенение, я небрежно махнула рукой: — Пожалуй, я спущусь вниз к тётушке. Поднявшись с места вслед за затихающими шагами, я приблизилась к окну. Недавнюю радость внезапно затянуло мутной пеленой сомнений. Кого я пытаюсь обмануть? Себя? Но покой — лишь призрачный гость в этом доме. Жизнь моя ныне была под стать этому небу: так же беспросветна и полна холодных, безжизненных красок, что готовы в любую минуту хлынуть нескончаемым потоком слёз. В голове навязчивым эхом отдавались слова прислуги: всем, кроме Аманды, нездоровится. Погружённая в тревожные думы, я медленно направилась в столовую. Прежняя пустота, которой я так радовалась всего минуту назад, с каждым моим шагом заполнялась горьким предчувствием. Тишина отступила, проигрывая натиску старых страхов. И что же выходит? Присцилла всё больше изнывает от мигреней; она стала походить на настоящую дикарку — неудивительно, что не осмелилась выйти к завтраку. Ричард же после того злополучного случая с материнским дневником так и не удосужился со мной встретиться. Хоть и говорит, что ему нездоровится, но, думаю, причина в тех записях. Пожалуй, стоит навестить его ещё раз: я не на шутку за него тревожусь. Меньше всего мне хотелось, чтобы он, оставшись в одиночестве, разделил участь своей обезумевшей сестры. А старый мерзавец Чарльз — «болеет»… Я невольно поёжилась, стараясь вытравить из памяти события той жуткой ночи. Надеюсь, незнакомец наградил его достаточно чувствительным ударом. Было бы сущим благословением не видеть этого выродка лишнюю неделю. Вот только неожиданное откровение о том, что граф делит ложе с Присциллой, до сих пор не укладывалось у меня в голове. Судя по всему, в ту ночь в его постели была именно она в костюме горничной… Как я не сопоставила этого раньше? У нас в поместье действительно нет столь юных служанок, да ещё и с такими длинными, белыми волосами. Интересно, знает ли Аманда? Впрочем, если Чарльз заявил, будто это я донесла тётушке о его измене — чего я, разумеется, никогда не делала, — значит, ей всё известно. Пусть и узнала не от меня, но тайное стало явным. Как Аманда это пережила? Как находит в себе силы дышать с графом одним воздухом? Быть может, разделять с ней завтрак сегодня — не лучшая затея? Тётя наверняка будет погружена в своё безмолвное страдание. Стоило её образу возникнуть в моих мыслях, как я обнаружила себя на пороге столовой. Подняв взгляд, я замерла: близ почётного изголовья стола темнел силуэт Аманды. Глухое траурное платье тётушки казалось случайным мазком сажи на фоне светлых стен — точно одинокая птица, замершая среди обнажённых, мёртвых ветвей в ожидании первого снега. Было нечто пугающее в этой неподвижности: даже пар над чашкой с чаем казался полным жизни, в то время как сама графиня выглядела лишь бледным отражением былого величия. — Доброго здравия, тётушка… — прошептала я, опускаясь на стул напротив неё с помощью подоспевшей прислуги. Едва я коснулась чашки с горячим настоем чабреца и липы, чей аромат всегда дарил мне утешение, как взгляд Аманды метнулся ко мне. Поначалу он был холодным и колючим, точно сосулька, но стоило тётушке узнать во мне родного человека, как взор медленно оттаял, словно пробуждаясь. — Аделаида, сколько ты уже у нас? Месяца два? Три? Ужасно… Я поперхнулась чаем. Этот странный, почти зловещий итог её подсчётов заставил моё сердце пропустить удар. — Простите? — я вскинула голову и посмотрела ей прямо в глаза, не в силах скрыть растерянности. — Я о том, что сезон дождей в этом году выдался непомерно долгим, — Аманда говорила медленно, словно пробуя каждое слово на вкус. — Кажется, здоровье обитателей нашего поместья было подорвано ещё в первый месяц, а сейчас… сейчас у них надломлена сама душа. Ты так не считаешь? Колючее послевкусие слова «ужасно», которое я приписала себе, оказалось лишь комментарием к затянувшейся непогоде. С облегчением кивнув, я отозвалась: — Согласна. Здравый смысл, кажется, покинул почти всех в этих стенах. Не став дожидаться её ответа, я принялась разделывать еду, методично дробя её на мелкие части. Аманда отдала приказ разжечь камин и последовала моему примеру. Пусть графиня и заметно оживилась, но печать глубокой, почти скорбной задумчивости не покидала её лица. Уже в самом конце трапезы голос тёти вновь нарушил тишину: — Адель, как ты думаешь, что на самом деле очищает душу? Сделав глоток остывшего чая, я посмотрела в окно. Крупные капли медленно ползли по стеклу, размывая очертания сада и превращая мир снаружи в неясное, лишённое времени нечто. — Для каждого найдётся свой путь, — задумчиво произнесла я. — Быть может, любовь? Тётушка горько усмехнулась и небрежно взмахнула рукой, как крылом ворона, в мгновение обесценивая мой ответ. — Ты ещё слишком юна, дитя. Любовь лишь отравляет, отнимая последние крохи здравого смысла. — Неужели ваше сердце никогда не ведало любви? — тихо спросила я. — У вас прекрасные дети, а за плечами не одно супружество… — Всё это — лишь бледные тени истинного чувства, — Аманда не сводила глаз с камина. — Настоящее очищение я вижу лишь в одном… — она указала на пляшущие языки пламени. — В огне, Адель. Только в огне. Мне стало не по себе. Внутри разлилась тягучая, беспросветная тоска, под стать хмурому пейзажу за окном. Но я, словно против воли, продолжала этот опасный разговор: — Пусть мужья… Но дети? Неужели к собственным детям нельзя питать подлинной, чистой привязанности, тётушка? — Дети… — она произнесла это слово так, словно оно горчило на языке. — Я ненавижу их. Порой я сама не знаю, кого в этой семье я ненавижу больше. Аманда умолкла, уставив застывший, пустой взор на то, как пламя нещадно пожирает поленья. Я не смела и вздохнуть. Вскоре, всё тем же бесцветным голосом, тётушка продолжила: — Я любила сыновей, пока они были вместе. Но после того, что совершил Ричард, я так и не смогла найти в себе сил для прощения… Теперь я вечно вижу в его глазах отражение своего второго сына. Моего несчастного мальчика. У меня внутри всё похолодело. Оглушительную тишину, что растянулась не на миг, а на целую вечность — вечность горького осознания, — прервал лишь резкий хруст прогоревшего полена. Быть может, и в душе Аманды когда-то в один миг всё надломилось точно так же. Подобные раны невозможно исцелить, да и едва ли в этом есть смысл… Сомнения рассеялись: слова тётушки эхом отозвались на те строки, что я видела в её дневнике. Значит, сыновей и впрямь было двое. Но что произошло? Куда исчез второй наследник? Так хочется узнать больше… Взор мой нерешительно блуждал: я то изучала кованую вязь каминной решётки, дрожавшую в отсветах пламени, то вновь всматривалась в застывший профиль Аманды, чьи глаза были неотрывно прикованы к огню. Стоит ли спрашивать, куда исчез её второй сын? Сейчас Аманда казалась воплощением абсолютного, пугающего спокойствия, но у всякой выдержки есть свой предел. Меньше всего мне хотелось стать тем неосторожным толчком, от которого её хрупкое самообладание пойдёт трещинами, позволив выплеснуться наружу яду застарелой боли и ненавистным сожалениям о прошлом. Пожалуй, стоит смягчить тон и на время оставить эту тему. Сделав последний глоток уже остывшего чая, я лишь теперь заметила, что в столовой мы остались одни. Слуги, подобно призрачным теням, бесшумно растворились, словно испепелённые яркими всполохами каминного огня. — А что вы скажете о Присцилле, тётушка? Аманда издала короткий, резкий смешок быстрее, чем я ожидала. Она небрежно махнула рукой в мою сторону, и её лицо на миг исказилось в почти зверином оскале отвращения. — Эта подстилка? — прошипела тётя. — А что она? Я не лишила её жизни лишь потому, что в своё время мне стало жаль невинное дитя. Да и рука бы не поднялась… Но она — моё истинное проклятие. Она вылитая Стелла, сходство просто поразительное! Словно сама жизнь глумится надо мной. Эти глаза Присциллы… Они… Они такие… Графиня внезапно осеклась и принялась лихорадочно отмахиваться тонкими кистями рук, словно прогоняя невидимый рой насекомых. — Такие же, как у Стеллы! Те самые глаза, что следят за мной по сей день, безмолвно осуждая за содеянное… — Если Присцилла — родная дочь Стеллы, то подобное сходство неудивительно… — я невольно обронила эту догадку, едва осознав, что говорю вслух. Тихий голос мой, однако же, прозвучал столь отчётливо, что Аманда вздрогнула и резко обернулась. Её глаза, широко распахнутые, словно лишённые век, были полны безумия; казалось, они сохраняли жизнь лишь благодаря пляшущим в них багровым отблескам камина. — Глупая… Стелла была бесплодна, — от её холодных, наотмашь ударивших слов я невольно выпрямилась. — Присциллу взяли из приюта, чтобы скрыть этот позор. И, точно назло, отыскали девчонку, ставшую её живой копией. Впрочем, быть может, всё сложилось бы иначе, вот только Чарльз ни разу не делил с женой ложе за всю их совместную жизнь. Комнату на мгновение затопило ослепительно белым светом ветвистых молний. Очередной громкий треск поленьев совпал с оглушительным раскатом грома. Всё произошло так быстро, что я не успела ни сказать, ни сделать что-либо. Но для тёти это время сжалось в один единственный вздох. В наступившей после удара грома тишине она сразу же продолжила: — Да. От судьбы никуда не сбежишь. Приёмная дочь так и не сумела скрепить этот союз, давно расползавшийся по швам, точно истлевшая ткань. Я неловко отвернулась; на глаза попался тусклый фарфоровый чайничек, притаившийся на самом краю стола. — Если всё было столь плачевно, зачем же было изводить себя и жениться? — Ради её состояния, моя простодушная Адель. Неужели это не очевидно? — я подняла взор на тётю и обмерла: взгляд её медленно скользил по стенам, точно ощупывая пустоту. Мрачная зала будто и впрямь полнилась тенями — теми самыми призраками, что вечно мерещились Ричарду; казалось, Аманда теперь и сама пытается высмотреть их в сгустившемся мареве углов. — Это проклятое поместье — её дом… Я не удивлюсь, если эта дрянь до сих пор скитается по третьему этажу, не найдя покоя. Мне стало дурно от этой внезапной, удушающей откровенности. Мысли путались, не желая складываться в единую картину. Казалось, я и сама начинаю терять рассудок, задыхаясь в этом липком омуте из чужих тайн, страха и беспросветной безысходности. Я поднялась из-за стола, снедаемая лишь одним желанием — как можно скорее укрыться в своих покоях. — Пожалуй, я по… — договорить мне не дали. Резко вскочив, Аманда перегнулась через стол и мёртвой хваткой вцепилась в мою кисть. Её взор, полыхающий неприкрытым безумием, казалось, выжигал саму мою душу. Тётушка перешла на свистящий шёпот, и пальцы её сжимались всё сильнее, причиняя уже физическую боль. — Аделаида, ты ведь точно такая же, как и я. Кому-кому, а мне врать не нужно. Мы с тобой — одинаковые. Мы одной крови, мы чувствуем одно и то же… Ты тоже слышишь зов огня. Ты боготворишь его, ты жаждешь его милости… Ты молишь об очищении за свои грехи! Слёзы невольно брызнули из моих глаз. Собрав остатки воли, я попятилась и с силой вырвала руку из её цепких, сухих пальцев. — Простите… мне… мне дурно. Мне нужно прилечь, — едва вымолвила я и, не оглядываясь, почти бегом бросилась прочь из столовой. Но слова, брошенные мне в спину, вонзились в сердце острой сталью приговора, окончательно выбивая почву из-под ног: — От себя не убежишь, Аделаида! Ты всё равно вернёшься к этой двери! Стены коридора стали моей единственной опорой, не давая окончательно рухнуть. В голове всё сильнее плыло, пока саму душу мутило от разговора с Амандой так же мерзко, как желудок от тухлой еды. Ноги же с каждым шагом делались всё более каменными, словно я сама мало-помалу превращалась в одно из тех безмолвных изваяний, что застыли в коридорах и смотрели пустым взглядом. Казалось истинным чудом, что я всё же сумела добраться до своих покоев и услышать благословенный щелчок задвижки. Наконец-то одна. В этот миг балконная дверь с грохотом распахнулась под напором яростного осеннего ветра. Муслиновые занавеси взметнулись и затрепетали, точно крылья испуганных лебедей под сводами комнаты. Судорожно глотая холодный воздух, я оторвалась от стены и бросилась к окну, желая поскорее запечатать этот хаос снаружи. Но на полпути я замерла. Взгляд намертво приковало к зеркалу, из глубины которого на меня смотрели глаза, что медленно наполнялись синевой тускнеющего дня перед грозой.༺ ☾𖤓 ༻
После тягостной беседы с Амандой я более не покидала своих покоев. В комнате уже изрядно стемнело; я притерпелась и к тягучей, таившей секреты мгле, и к стылому воздуху, и к виду за окном — к этому отсыревшему небу, что застыло над чёрными иглами ветвей, утративших былое величие, точно склонившись пред скорбным приговором. Весь день, как я и желала, протёк в мирном затворничестве, преисполненном тишины. Я перевела дух. Смирила смятенные чувства. Осталось лишь решить, как быть дальше… История Присциллы и графа Чарльза предстала предо мной во всей своей неприглядности. Она пала жертвой его коварных уловок и угроз, предпочтя безбедную, но постыдную участь тайной любовницы. Аманда же, прозрев истину об их отношениях, погрузилась в сумрачную бездну своей души, до края наполнившись лютой ненавистью. Впрочем, дом наш был полон прислуги, и, невзирая на все ухищрения с переодеваниями Присциллы, эта порочная связь рано или поздно неминуемо была бы раскрыта. Думаю, кто-то из приближённых слуг Аманды и поведал ей о своих подозрениях. С другой стороны, не исключено, что и сама Присцилла созрела для признания. У всего ведь есть предел, да и в последнюю нашу встречу она казалась крайне измученной… Опустившись на широкий подоконник, я прислонилась головой к стеклу, по которому извилистыми нитями стекал дождь. Тётушка уверяла, что пощадила ребёнка лишь из сострадания… Но отчего же тогда почившая Стелла продолжает осуждать её, взирая с немым укором из самой глубины зрачков Присциллы? За какое тайное прегрешение? Могла ли Аманда убить прежнюю супругу графа, дабы безраздельно владеть его сердцем? Но если так, зачем ей понадобилось — пусть даже в мыслях — покушаться на невинное дитя, ещё не ведающее зла? Неужели лишь из-за этого поразительного сходства со Стеллой? Нет, для столь страшного помысла одного внешнего вида мало… Что, если малютка невольно стала свидетельницей злодеяния? Я прикрыла веки, пытаясь усмирить разбушевавшееся сердце. Но мысли уже закружились в неистовом вихре; мрачная картина слагалась воедино, жадно вбирая в себя обрывки всего, что мне довелось узнать прежде. В нашу последнюю встречу Присцилла обронила странную, пугающую фразу об обугленном трупе… Быть может, в этом и крылась истинная разгадка участи Стеллы? Ах, прочти я тогда хоть на несколько страниц больше из того злосчастного дневника, узор событий сложился бы в куда более ясную картину. Любопытно, вернул ли Ричард дневник тётушке? В своей записке он сетовал на нездоровье, но едва ли недуг мог служить оправданием столь долгой задержке. К тому же, обнаружь Аманда пропажу ценной вещи, она непременно перевернула бы весь дом вверх дном, дабы отыскать провинившегося. Впрочем, сдаётся мне, что страдает не столько тело брата, сломленное непогодой, сколько душа, раздираемая открывшимися ему тайнами семейства… Быть может, навестить Ричарда?.. Время течёт неумолимо, и оно едва ли сулит исцеление тому, кто оставлен наедине с гнетущей сердце правдой. Разомкнув веки, я вгляделась в сгустившийся сумрак: за запотевшим стеклом вновь вспыхнула ослепительная ветвь молнии, сопровождаемая рокочущим стоном грома. В этом небесном всполохе мне виделся знак. Знак того, что томительному ожиданию пришёл конец — настал час решительных действий. Спустившись с подоконника, я потянулась, стараясь разогнать оцепенение в затёкшем теле. Вместе с глубоким вдохом прохладной влаги, со свистом просачивающейся сквозь щели балконной двери, в голову прокрались тягостные воспоминания. Граф… Что, если этот обезумевший старик покинет свои покои и наши пути опять пересекутся? В коридорах уже воцарился непроглядная тьма; удастся ли мне вовремя затаиться за безмолвным изваянием или тяжёлой портьерой? Впрочем, выбора нет — не оставаться же мне здесь до скончания веков, запертой собственным страхом. Поправляя на ходу юбки, я невольно замерла перед ростовым зеркалом. Отражение на миг показалось мне чуждым: темнота поглотила и словно напитала собой нежный шёлк платья, превратив его землистый оттенок в траурно-черный. Мрак не пощадил и меня: из зазеркальной глубины проступили резкие тени под глазами, болезненная, почти изможденная худоба… и лишь лихорадочно блестели глаза, налитые синевой грозового неба. Я моргнула в такт ослепительному разряду молнии, и когда веки разомкнулись, на меня снова смотрела прежняя Адель: тот же изумрудный взор и то же платье цвета лесного ореха на изящном теле. Только вот лицо… оно всё еще казалось застывшей маской, принадлежавшей кому-то другому. Улыбнувшись своему отражению, я коснулась кончиками пальцев уголков губ, принудительно приподнимая их выше. Улыбка должна быть шире, искреннее… вот так. Я повторила это движение несколько раз, пока застывшая маска не стала казаться мне естественной. Как только нужное выражение закрепилось на моём лице, я поспешила в коридор, подгоняемая дробным шумом дождя за окном. К счастью, в тусклом полусвете мне встретилась служанка; я осведомилась у неё, покидал ли граф свои покои. Девушка поспешила успокоить меня, сообщив, что хозяин уже пару дней не выходил. Выдохнув с облегчением, я набралась решимости и направилась к брату. Но не успела я миновать лестничную площадку, как взгляд мой наткнулся на непривычно приоткрытую дверь в покои сестры. Узкая щель, едва ли в ладонь шириной, манила к себе; любопытство мгновенно возобладало над остатками благопристойности. Оглянувшись и убедившись, что в сумраке коридора никого нет, я приблизилась и осторожно заглянула внутрь. Хрупкое тело Присциллы, облачённое в белоснежные одежды, точно ангел, содрогалось, роняя слёзы. Она плакала так тихо, что, не заглянув бы, я точно не услышала её за плотной завесой дождя… На девушку, сидевшую на полу будто в живом свете, пульсирующем разрядами молний, то и дело падали длинные тени окружающих предметов. Они тянулись к ней, точно алчные руки, желая очернить, поглотить её… присвоить… И лишь небесные вспышки на мгновение выхватывали «ангела» из небытия, прогоняя охальную тень и являя миру первозданную чистоту и непорочность сестры. Прикипевшая к лицу улыбка мгновенно спала, обнажив подлинную горечь. Мне стало до боли жаль её. И хоть в прошлую нашу встречу Присцилла прогнала меня, бросив, что это не моё дело, теперь я решила вмешаться, не страшась последствий. Сделав несколько неуверенных шагов, я вошла в комнату и замерла за её спиной, негромко произнеся: — Присцилла? Что-то случилось? Она не обернулась, но ответила тотчас, и голос её прозвучал пугающе отрешённо: — Он не узнаёт меня. Твердит, что я не его сестра… — Ричард? — я осторожно опустилась рядом и приобняла её за хрупкие, вздрагивающие плечи. Девушка не отстранилась. Её белокурые пряди рассыпались по нашим рукам, переплетаясь с моими тёмными волосами, — точь-в-точь как те заплутавшие молнии, что полосовали сейчас вечерний небосвод. Тихий голос Присциллы с каждым словом всё глубже тонул в безнадёжном отчаянии: — Да. Ричард. Он был единственным, кто помогал мне выживать в этом доме… Он один любил меня, как любят родную кровь, не требуя ничего взамен своей доброте. Он слушал меня. Он вселял надежду, что мрак рассеется и когда-то ненастье обретёт свой конец, а сейчас… Сейчас… — она судорожно всхлипнула. — Я утратила и его… Почти невесомо коснувшись ладонью её головы, я прошептала, силясь звучать убедительно: — Успокойся, Присцилла. Это и правда временно, всё непременно будет хорошо. Вот увидишь… — Нет, Адель. Нет… Я одна. Теперь я совершенно одна. Ричард уже отрёкся от меня. Он сотрет мой образ из памяти, забудет черты моего лица, забудет даже цвет моих глаз… А после и я забуду его. Забуду сама себя, заменив душу никчёмным, незначительным… существованием в объятиях сокрушённого безумия. — Не говори так, всё ещё можно… — Перестань! Присцилла резко обернулась, и в её хрупком теле внезапно пробудилась невиданная прежде мощь. Оттолкнув меня, она вскочила и бросилась в самый тёмный угол комнаты, прячась там. Ища спасения… И от моих ранящих её утешений. И от моего непрошенного напора. И, вероятно, от самой себя. Я осталась одна перед исполинскими стёклами, за которыми мир, озаряемый мертвенными вспышками молний, захлёбывался в потоках дождя. Одна — и казалось, все взгляды в этом доме, и живые, и мёртвые, обратились теперь на меня в ожидании покаяния. Очередной раскат грома заставил стёкла жалобно задребезжать, но ещё громче, хлестнули слова: — Не тебе говорить такое, Адель! Ты ведь сама совершила это! Это ты бездушно предала всё! Ты попрала всё, что у тебя оставалось… Всё, что клялась беречь! Я? Выпрямив спину, я поднялась. Рассудок, подобно телу, сковало смертным холодом. Снова и снова в голове отдавались эхом слова Присциллы о предательстве. Но как бы я ни пыталась — я не находила в своей памяти ни ответов, ни причин её яростного негодования. И всё же, чем дольше я стояла под этим незримым судом, тем глубже её слова проникали в меня. Они укладывались внутри не как вопрос, требующий ответа, а как… неизбежность, которую должно принять. Это чувство становилось непоколебимой истиной, от которой тошнотворно сводило нутро. Я становилась сама себе омерзительна. Лишь очередное содрогание небес вернуло мне власть над собой, позволив хоть немного воспротивиться этому странному, всепоглощающему мороку. — Я не понимаю тебя, Присцилла… — пролепетала я. — Уходи! УХОДИ ПРОЧЬ, АДЕЛЬ! УХОДИ, КАК ТЫ ВСЕГДА ЭТО ДЕЛАЕШЬ ПЕРЕД ЭТОЙ ПРОКЛЯТОЙ ДВЕРЬЮ! В ту же секунду раздался удар грома такой сокрушительной силы, что его волна, смешанная с надрывным дребезгом оконных стёкол, буквально вытолкнула меня из комнаты. Я и не заметила, как очнулась уже будучи лицом к запертой двери в покои сестры… Этим безжизненным деревом, внезапно ставшим для меня непреодолимой оградой перед потерей себя же. Нет… Она не могла говорить правду. Она ничего не знает… ничего. Она просто безумна. А я малодушно поддалась её горячечным уловкам. Разумеется. Всё в порядке, всё хорошо. Мне просто нужно… просто нужно забыть всё, что она выкрикнула мне в лицо. Судорожно прижав ладони к вискам, точно пытаясь удержать раскалывающуюся голову, я попятилась и в каком-то исступлении закружилась на месте. Шум ливня, яростный треск молний и утробное рокотание небес — всё слилось в единый, неразличимый гул. Когда мир окончательно потерял устойчивость, а слёзы, так и не излившись, застыли колючим льдом в глазах, — я замерла. Руки безвольно повисли вдоль тела. Коридор плыл перед взором, теряя очертания. Гонимая раскатами грома, что заполняли собой каждое мгновение тишины, я начала бездумно брести вперёд… Вскоре шаг мой сменился лихорадочным бегом; коридор вдруг обернулся бесконечным лабиринтом. Единственным ориентиром в этой непроглядной тьме служили жемчужные всполохи за окнами, то и дело выхватывавшие из мрака пустоту анфилад. — Неужели я бегу?.. От себя или от них? — прошептала я, и голос мой утонул в шуме не на шутку разошедшейся стихии. — Я ничего не понимаю… О какой двери они твердят?! Я не могу… не могу вспомнить… Сказав это, я внезапно осознала, что ноги более не служат мне. Я замерла посреди безмолвного пространства, пока тьма смыкалась вокруг меня удушливым кольцом, пахнущим сырой могильной землёй. Я неуверенно повернула голову: в этом зыбком, расплывчатом мареве отчётливо проступала лишь дверь в покои брата. И я не смогла отвести от неё взгляда, словно всё остальное в мире разом утратило смысл и перестало существовать. Весь этот день — от первого проблеска до нынешних сумерек — всё более походил на лихорадочный бред больного перед кончиной. И от осознания этого становилось страшно. Страшно жить, дышать, совершить хотя бы малейшее движение… Но правая рука, вопреки воле, уже намертво вцепилась в холодную рукоять и потянула её на себя. Без стука. Без спроса. Нагло и требовательно. Передо мной разверзлась бездна как она есть. Ни единого намёка на живую душу. Стоило переступить порог, как меня окутало тяжелое, душное облако перегара. Рассудок полоснуло ледяным осознанием: я ошиблась. Это были не покои брата, а логово графа… С дрожью в голосе и отчаянной, неприкрытой надеждой на чудо я взмолилась в пустоту: — Ричард?.. Словно из ниоткуда, на плечо легла рука, властно и в то же время мягко подталкивая меня вглубь покоев. В самую гущу беспросветного, удушливого мрака. Повинуясь этому безмолвному приказу, я с замиранием сердца принялась оглядываться, пока тишину не прорезал голос: — Неужто ты наконец перестала бежать? Голос звучал странно… Он двоился, казался чуждым и вместе с тем до боли знакомым, словно сквозь облик Ричарда проступали интонации кого-то иного. Но родные нотки брата всё же угадывались в этой надтреснутой хрипоте. Неужели дождь так искажает звуки? Но рёв стихии здесь почти не слышен. Казалось, если в этой комнате и были окна, то они были наглухо заколочены, отсекая всякую связь с живым миром. — Ричард? Это ведь ты? — позвала я, всматриваясь в темноту. Позади хлопнула дверь, и тишину прорезал сухой, беспощадный щелчок замка. Путь назад был отрезан. Я затаила дыхание. Мимо меня прошелестели шаги; послышался скрип выдвигаемых ящиков комода… — Ты растеряна. Значит, я обманулся в своих ожиданиях. Зачем же тогда ты пришла? Голос был ровным, исполненным холодного и какого-то увядающего спокойствия. Но это определённо был не Чарльз, и одно это осознание позволило камню, давившему на грудь, наконец упасть. — Присцилла сказала, что вы поссорились… — Не припоминаю подобного. Я всего-то осёк её, когда она посмела назвать меня братом. Что он такое говорит? Неужели новость о том, что Присцилла ему не родная по крови, настолько ожесточила его? До боли впившись ногтями в ладони, я заставила себя прийти в чувство и сделала несколько шагов на звук его голоса. — Но ведь ты её брат, Ричард. Был им всё это время… — выдохнула я. — Зачем проявлять такую грубость? Внезапно в темноте вспыхнула искра; лязг огнива прорезал тишину, и возникшее пламя жадно обняло фитиль свечи. Юноша поднял подсвечник, и повернулся ко мне. Колеблющийся свет озарил его лицо. — Из родных у меня был только брат. Но ты, верно, и сама уже прочла об этом. Не думаю, что ты оставила дневник без должного внимания, пока он находился в твоих руках. Я онемела. Глаза сами собой наполнились жгучей влагой, мешавшей видеть. Как это возможно? Сон… это наверняка какой-то затянувшийся, липкий бред… Перед моими глазами стоял незнакомец. Его волосы, излом бровей, ширина плеч, глаза — всё, абсолютно всё указывало на то, что это он. — Что же ты так побледнела? — в его голосе проскользнула издевательская нотка. — Даже в этом скудном свете заметно как кровь отлила от твоего милого личика. Призрака что ли увидела?.. В ушах стоял невыносимый гул. Его слова долетали до меня, точно сквозь слой воды, грозя окончательно померкнуть за лихорадочным, испуганным стуком сердца. — Ах, извини… — он небрежно отставил подсвечник на край комода и резким движением сорвал с головы парик. Длинные пряди бесформенной грудой полетели на пол. Он запустил ладонь в свои настоящие, короткие волосы, взъерошивая их — и вместе с тем разрывая в клочья мои чувства. — Видишь ли, Адель, те, о ком ты читала в дневнике — близнецы. Ричард и Эрнест. Отвернувшись, юноша наклонился и подхватил бутылку, притаившуюся у ножки комода. Тяжело опёршись на столешницу, он откупорил её и принялся жадно пить прямо из горла. У меня не нашлось слов. В горле пересохло так, будто это я осушила ту бутылку до дна; голова кружилась словно в пьяном угаре. Я никак… просто никак не могла принять того, что мой таинственный незнакомец — тот самый человек, укравший моё сердце под личиной слуги, — на самом деле был Ричардом. Всего лишь Ричардом в чужом парике. Неужели я была настолько глупа и слепа? Как могла я не разглядеть разительного сходства их черт? Как не почувствовала обмана? Рассудок лихорадочно листал страницы памяти: видела ли я их хоть раз одновременно в одном помещении? Нет. Ни разу. Внутри всё обожгло огнём предательства. Я поспешила подавить этот пожар, пока он не испепелил последние крупицы того светлого, что я ещё хранила в душе. Глаза… У моего незнакомца они были небесно-голубыми, а у брата… В памяти лихорадочно вспыхивали то изумрудно-зелёные, то ледяные синие искры. От этого простого различия сейчас зависело слишком многое. Я вгляделась в лицо юноши. Когда он был в парике, я была абсолютно уверена, что передо мной незнакомец, а сейчас… Они казались такими разными. Это не могло быть правдой! Брат просто не мог быть тем человеком… — Ричард, какого цвета твои глаза? — мой голос болезненно надломился. Даже не взглянув в мою сторону, он небрежно стукнул бутылкой о комод. — Голубые, милая сестрица… А у Эрнеста были зелёные. На последних словах сердце пропустило удар. Я не успела даже вскрикнуть: юноша мгновенно оказался рядом. Обдав меня тяжёлым, удушливым запахом спиртного, он прошептал мне прямо в ухо: — Знаешь, Адель, я ведь затеял всё это не ради забавы. Его душа до сих пор заперта в стенах этого дома. Она впивается в мою, требуя признания, требуя права существовать! В этом парике, в пьяном беспамятстве я, Эрнест, перестаю существовать — и становлюсь лишь сосудом для брата. Я добровольно отдаю своё тело призраку, лишь бы унять гложущую совесть. Это моя плата. Мой крест. Мой единственный способ выкупить совершённый грех у дьявола… Ледяной озноб пробежал по коже. Повернув голову и заглянув в глаза брата, ставшие от расширенных зрачков чернее самой тёмной ночи, я сухо переспросила: — Грех? — Да. Я… я невольно столкнул его с балкона. Его покои располагались этажом выше, чуть в стороне от твоего балкона… Верно? — он произнёс это с едва уловимой усмешкой, и мои губы разомкнулись, но слова застыли, так и не найдя выхода. Сомнений не осталось: та самая проклятая комната, где я искала спасения и где видела призрачного незнакомца в лучах рассвета, была осквернена смертью. А юноша всё шептал и шептал, увлекая мои последние надежды в ту бездну, откуда нет возврата. — Знаешь, Адель, Ричард всегда был лучше. Во всём. Я был лишь искажённой тенью, его дурным подобием. А ты бы знала, как сильно любила его мать… — он горько, почти лукаво ухмыльнулся. — Любила с той же исступлённой силой, с какой я его ненавидел. Но как бы там ни было… этой ненависти всё же было недостаточно, чтобы желать ему смерти. — Но всё же ты убил его… — протянула я сквозь жгучие, застилающие взор слёзы. Тело моё окончательно оцепенело — то ли от неверия в происходящее, то ли от первобытного страха, а скорее от того и другого разом. Эрнест — теперь я понимала, что передо мной именно он, — выпрямился и, сложив руки на груди, одарил меня взглядом, полным пронизывающего нечеловеческого безразличия. — Всё вышло случайно, Аделаида. Мы повздорили… В руке откуда-то взялся нож. Я всего лишь хотел проучить его, показать, что под этой благородной внешностью он такой же, как я… Хотел лишить его того, чем он так гордился, — отрезать его проклятые волосы. В той драке я всё же добился своего, но не рассчитал… я не успел его схватить. Мои руки были заняты его срезанными прядями, а он… брат просто сорвался вниз. В глазах поплыло. Я осознала, что тем ранним утром, когда я выглядывала из окна своего убежища, мой взгляд пал именно на то место, где когда-то — холодное и безжизненное — лежало тело Ричарда… Эрнест снова приложился к бутылке и, испытующе, почти с вызовом глядя на меня, продолжил: — Знаешь, Адель, нас ведь отличали только глаза и длина волос. Я так неистово хотел быть им, что просто занял его место. Я явился к родителям Ричардом — любимым сыном, но уже без чудесной шевелюры. Сказал, что Эрнест обезумел, что он напал на меня и в драке я лишился волос. И здесь я почти не лгал, — он горько усмехнулся и сделал затяжной глоток. — А вот дальше… дальше я сотворил легенду. Сказал, что, торжествуя победу, Эрнест взобрался на перила и, размахивая трофеем, случайно сорвался вниз. И Аманда поверила! Она так отчаянно хотела, чтобы выжил лучший из нас, что даже не заметила другого цвета глаз… Представляешь?! Покачнувшись, он подался вперёд. Бутылка выскользнула из его ослабевших пальцев и с оглушительным звоном разлетелась вдребезги. В тот же миг мне показалось, что вместе с этим стеклом вдребезги разбилось и моё сердце. Он наклонился ко мне, но я стремительно отшатнулась, злобно шипя сквозь зубы: — Так кто ты такой?! Ты сам-то понимаешь, кто ты? Эрнест застыл, точно поражённый ударом. Я же, не спуская с него глаз, уже добралась до двери, нащупала замок, и лихорадочно, до боли в пальцах, пыталась совладать с оставленным в нём ключом. — Я?.. Я не знаю, кто я… А ты? Ты знаешь, кто ты, Адель? — его голос догнал меня, надломленный и пугающе тихий. — Может, хоть раз попытаешься разобраться в себе? Остановишься, вместо того чтобы вечно бежать от правды сломя голову? А?.. Но я уже не слушала. Вылетев в коридор, точно затравленная гончими лисица, я неслась к себе в нору, стремясь лишь к одному — закрыться, спрятаться, спастись от этой дикой, извращённой реальности. И дом, казалось, послушался: тени расступались передо мной, высвобождая путь в личные покои. Замок щёлкнул. Оглушающий чудовищной правдой мир остался по ту сторону. Я без сил рухнула на колени прямо у двери, уткнувшись лбом в холодные деревянные половицы. — За что?! — крик застрял в горле хриплым стоном. Неужели я полюбила призрака? Духа этого дома… Того, настоящего Ричарда с небесными глазами, чью жизнь и имя украл Эрнест? Что за вздор, Боже, что происходит?! Это не может, не должно быть правдой… Яростно ударив кулаком по полу, я задохнулась в рыданиях. Слёзы не приносили облегчения — они жгли, точно расплавленный свинец, и ложились на кожу несмываемым клеймом отчаяния. Я… Я ненавижу их. Всех! Не знаю, кто из членов этой проклятой семьи мне более омерзителен, но это чувство выжигает всё внутри… О, если бы они просто исчезли! Исчезли вместе с этой невыносимой болью… Если бы всё это поместье, со всеми его мерзкими тайнами, в одночасье превратилось в прах!༺ ☾𖤓 ༻
Сколько миновало минут… или часов непрекращающихся слёз? Сколько вспышек молний прорезало мрак? Сколько раз дождь стучал в окно, вторя стуку сердца о рёбра — сердца, желавшего лишь одного: разбиться о них вдребезги? Не знаю. Перевернувшись на спину, я безмолвно смотрела в потолок, по которому в редких всполохах грозы скользили извилистые тени — призрачные ручейки, чертившие узоры на стёклах. Слёз не осталось. Лишь неутихающая, полыхающая жаром боль в груди. — А сколько же ты, угрюмое небо, будешь бесноваться и плакать? — едва слышно сорвалось с моих потрескавшихся губ. Дверь — та самая, которую я, казалось, заперла наглухо — бесшумно отворилась. Я приподнялась на локтях, кожей чувствуя неотступный холод пола. — Аманда?.. Передо мной застыл тёмный силуэт тётушки. Она сжимала серебряный подсвечник, пламя которого подрагивало от сквозняка. Не успела я ничего сказать, лишь вытереть слёзы, как она протянула мне руку. Этот жест показался мне единственным шансом на спасение, берегом среди бескрайнего океана скорби. Приняв помощь, я поднялась. Тётушка прошла глубже в мои покои и устремила на меня взгляд, в котором плескались завораживающие огни. — Ты готова, Аделаида? Не станешь больше сбегать? — с едва уловимой надеждой в голосе вопросила она. Я криво ухмыльнулась, обречённо опустив голову к половицам. У меня ничего не осталось. Есть ли смысл противиться дальше? Что бы ни ждало меня там, впереди — значит, такова плата за мой грех. Колесо возмездия рано или поздно должно было настичь меня своим безжалостным оборотом. — Готова… — выдохнула я, и в этом слове было смирение, рождённое полным опустошением. — Так будет лучше, Адель. Прислуга поможет тебе подготовиться и проводит, куда необходимо. И на этом всё. Она оставила меня на растерзание слуг. Именно на растерзание: холодные касания их пальцев были резче обычного, движения — хаотичными, дёргаными… Они походили на то самое дрожащее пламя свечи, что прямо сейчас у зеркала жадно пожирало меня, слой за слоем превращая в безвольный податливый воск. Я молчала, неотрывно глядя на наряд. Кроваво-красный атлас у подола казался обгоревшим. Выглядел так, будто его прожгли чьи-то невидимые пальцы, оставив места ожогов хрупкими, точно пергамент. Это превращало ткань в подобие израненной кожи, которая уже не способна кровоточить — лишь медленно тлеть. И если поначалу такой выбор вызывал вопросы, то чем дольше я смотрела, тем роднее мне становились и истлевшее чёрное кружево на рукавах, и рваные прорехи то тут, то там, края которых осыпались сухой угольной крошкой. В душе вновь воцарилось безразличие, покорно склонившее голову перед решением судьбы. Уголок рта тронула горькая ухмылка, когда пронеслась удручающая мысль: я ведь совсем как этот наряд — тоже «обгоревшая»… чувствами. Волосы уложили крупными локонами и, наперекор всем приличиям, оставили распущенными, словно намеренно подчёркивая мою порочность. Затем последовали румяна и прочие украшательства, призванные вдохнуть жизнь в моё истерзанное реальностью лицо. А драгоценности… Их было так много, что тяжесть, придавившая меня, напоминала камни, которые привязывают к ногам приговорённого, чтобы тот не питал и малейшей надежды всплыть. И всё же, вопреки траурным мыслям, я понимала, что больше похожу на девушку на выданье. Странную невесту, на которую разом навесили всё приданое, чтобы было удобнее поглотить её за раз. Забрать в одночасье — как окончательную плату. Но это не заставило меня отступить. Я покорно последовала за прислугой, ступая во тьму в неведении. Коридор растворился пугающе быстро — быть может, потому, что я до дрожи боялась этого часа воздаяния и отчаянно желала его отсрочить. И даже непогода за окнами притихла, провожая меня осуждающим, требующим молчанием. Как бы то ни было, меня привели. Привели на третий этаж — туда, где половицы вечно стонали, вторя скрипу массивной крыши, где рассохшееся дерево подпевало свисту ветра, гуляющего по пустым анфиладам. Это был этаж призраков, как шептались обитатели этого особняка… Этаж, на котором разыгралась трагедия, окончательно пошатнувшая и без того нездоровый рассудок домочадцев. Стоило нам замереть у роковой двери, как обе служанки поспешно удалились, точно боясь заразиться витающим здесь безумием. Я осталась одна. Перед ней. Той самой: спасительной и губительной одновременно. Там, за этой дубовой преградой, таилась пыльная обитель моего незнакомца… слуги… призрака… А быть может, просто человека, укравшего чужую жизнь. При мысли о нём голову рассекло, точно ударом колуна. О нём?.. Развернуться и уйти? Нет. Слишком поздно. Рука дёрнулась вперёд прежде, чем я успела подумать. Я толкнула дверь — и та распахнулась с тяжёлым грохотом, будто её вышиб яростный порыв ветра. Глубокий вдох обжёг горло горечью. Воздух в комнате был густым, удушливым; от него сразу сдавило виски, а боль принялась разливаться внутри глухими, пульсирующими всполохами. Едкий, дурманящий запах керосина сводил с ума. Прямо посреди пола была навалена солома, напоминая приготовленный к обряду жертвенник. И на ней — три неподвижных тела: Присцилла, Чарльз и Ричард… он же Эрнест. Пока мой взгляд был прикован к этой страшной картине, за спиной раздались неторопливые шаги. — Они мертвы? — мой голос прозвучал чуждо и глухо. Аманда поравнялась со мной и замерла. Казалось, она смотрела вовсе не на свою семью, а на три свечи, чьи огоньки волновались и дрожали на золочёном канделябре в её руке. — Живы, — умиротворённо отозвалась тётушка с почти материнской нежностью. — Но ненадолго. Эх, как это навевает воспоминания… Всё в точности как в старые добрые времена. Я опустила взгляд. По подолу её красного платья расплывались большие влажные пятна, и что-то внутри подсказывало мне, что это вовсе не дождевая вода. — Вы… вы ведь сожгли Стеллу, бывшую супругу Чарльза? — Как и своего бывшего супруга Джорджа… Именно после этого я осознала, как прекрасно и пленительно это чувство освобождения. — За что? Вы не любили его? — я выжидающе смотрела в её малоподвижный, точно высеченный из камня профиль. — Он вытравил из меня те крохи любви, что оставались. Как к нему самому… так и к жизни. Его кулаки оказались куда сильнее моей воли, — на лице Аманды расцвела мягкая, пугающе мечтательная улыбка. — Но он лишь стал началом — той первой, сладкой жертвой, что утоляет боль истерзанной души. А позже, когда чаша терпения переполнилась вновь, я просто сделала то же самое — на этот раз со Стеллой, вечно путавшейся под ногами. Присцилла же… она вечно всё портила. Сначала была слишком любопытным ребёнком, а после — тайной любовницей… — Но не убивать же их всех… — вырвалось у меня, и слова тут же угасли. Я ведь сама в порыве бушующих чувств желала такого финала. Быть может, в словах Аманды было не так уж и много безумия? Или же за ним, на обратной стороне рассудка, притаилась ослепительная истина?.. — Аделаида. Сейчас важнее то, что ты — здесь. А значит, ты готова принять это. То, от чего бежала и скрывалась всё это время. Принять — себя. Мне было предельно ясно: одно неверное слово — и всё полыхнёт пламенем, пожирающим следы грехов. Но почему мне не страшно? Отчего этот ещё не рождённый огонь так манит к себе? Словно затягивает внутрь тёплого, оберегающего кокона, в котором ноющая боль наконец-то может стихнуть. Неужели и вправду достаточно лишь одного жеста? Опустить руку — и я обрету долгожданный покой, навсегда освободившись от удушливого бремени прошлого. Сжечь их… Нужно просто позволить пламени коснуться сухих стеблей. Я заворожённо смотрела на дрожащие огни, пока сквозь гул крови в ушах не прорвался чей-то далёкий, прерывистый голос: — Аманда… Ам… ан… Так далеко. Это был голос молодого мужчины. Неужели кто-то из семьи пришёл в себя? Но разве это имело значение? Этот звук казался мне бесконечно чужим и холодным по сравнению с ласковым, манящим жаром, обещавшим спасение. — Очнись! Не нужно, Ама… ль… Пожалуйста, Адель… Я прикрыла веки, чувствуя, как этот голос — его тембр и отчаянная мольба — становится всё ближе, прорываясь сквозь пелену керосинового смрада. — Адель… Я ведь здесь! Я приехал за тобой! Слышишь? Давай просто вернёмся домой… вместе! Кто это? Незнакомец?.. Или… кто-то, кого я знала задолго до этого проклятого дома? — Адель, ты ведь клялась любить меня вечно! Хватит… перестань бежать от себя! Клялась? Бегу? Неужели я до сих пор продолжаю бежать от себя? Новая вспышка боли расколола сознание. Голос юноши окреп и зазвучал отчётливее: — Адель, слышишь меня? Прими себя настоящую! Мы ведь должны были пожениться… Посмотри на меня! За что ты так со мной?! Неужели ты так сильно ненавидишь меня лишь за то, что в тот миг меня не было рядом? Рядом? Это он? Я несколько раз моргнула и широко распахнула глаза. Сердце колотилось в груди, точно пойманная птица. Я внезапно почувствовала, как солома под моими ногами колет холодом, как немеют мокрые пальцы. От моего сбивчивого дыхания одна из свечей в канделябре, который я сжимала в руках, угасла, потянувшись вверх тонкой струйкой едкого дыма. Я тряхнула головой, пытаясь сбросить оцепенение, не понимая до конца, где я и что здесь происходит. — Адель! — вновь раздался отчаянный крик юноши. — А? — я подняла голову, с трудом отрывая взгляд от дрожащих огоньков. — К… Кристофер? Передо мной стоял незнакомец. Хотя вернее было бы сказать — тот, кого безошибочно знало моё сердце и кого оно не отпускало ни на миг. Мой жених. Мой Кристофер. Его голубые, полные слёз глаза смотрели на меня с мольбой. Чёрные пряди мокрых волос растрепались по плечам дорожного плаща. — Кристофер… — прошептала я, лихорадочно обводя взглядом комнату. Она была залита керосином — ядовито-пахучая влага пропитала всё вокруг, как и мои одежды. Я стояла в самом центре, на колючей соломе. Ровно там, где, как мне казалось, всего пару мгновений назад лежали тела членов семьи. Но их не было. В комнате я была одна. Только я и золочёный подсвечник в моих руках. А ещё Кристофер — он замер у двери, бледный, искажённый страхом и отчаянием. — Не нужно, Адель! Прошу тебя! — его голос дрожал. — Я ведь не отказывался от тебя, никогда. Мы со всем справимся, слышишь? Только не делай этого. Я же вижу по твоим глазам — ты ещё здесь, ты всё та же Адель… Я? Неужели я ещё существую под слоем пепла и лжи?.. — Адель… Иди ко мне… Я ведь так сильно тебя люблю. Почему ты хочешь оставить меня одного? Почему?! Я перевела взгляд с танцующего пламени на юношу. Горло пересохло, и слова сорвались с моих губ надтреснутым шёпотом: — Мне нужно сжечь свои грехи, Крис. Очистить душу этим праведным огнём. Это необходимо… после всего, что я натворила. — Нет! То, что произошло — лишь роковая случайность! Ты не виновата, слышишь? Ты не должна платить своей жизнью за их, Адель! Он осторожно сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между нами. А я… я чувствовала, что сил противиться всему уже не осталось. Тонкая нить, державшая меня на краю бездны, натянулась до предела — и лопнула. Глаза тотчас наполнили слёзы, превращая всё передо мной в дрожащее марево. Подсвечник в руках казался невыносимой ношей, точно в нём была отлита вся моя тайна — та самая, от которой я так отчаянно бежала всё это время, запирая её за дверью иного мира. — Если бы не я… родители были бы живы. — Ты могла погибнуть вместе с ними! — воскликнул Кристофер, медленно сделав очередной шаг ко мне. — Твоя комната просто оказалась ближе к выходу! Тебя успели вынести первой, в этом нет твоей вины, Адель… — Но это ведь я… я уснула с чёртовыми свечами у постели с балдахином! — мой голос сорвался на крик. — Слуги должны были спасать остальных, а не тратить время на меня! Это из-за меня сгорел дом, из-за меня они остались там… Я безуспешно пыталась утереть слёзы свободной рукой, но они уже застлали мир непроглядной пеленой. Сквозь судорожные всхлипы я продолжала изливать тягучую патоку вины: — Нет… Я должна была умереть вместе с ними. Жизнь просто издевается, вынуждая утопать в бесконечных сожалениях и раскаянии. Да… я бежала. Постоянно бежала! Но в попытке спрятаться от боли за страницами своей книги я потеряла сама себя. Я уже не знаю, кто я теперь такая, Кристофер! Выкрикнув это из последних сил, я распахнула глаза и увидела его — совсем рядом. Мою исхудавшую, почти костлявую руку с подсвечником намертво обхватила тёплая ладонь. Я перевела взгляд вниз, наблюдая, как от потухших фитилей поднимаются тонкие, сизые нити дыма. По талии бережно скользнула вторая рука юноши и мягко притянула меня к широкой груди, окутывая таким родным, спасительным запахом. Перед глазами колыхнулись тёмные пряди юноши, а зыбкое пространство наполнилось голосом, который решительно не желал отпускать меня обратно в небытие: — Адель, милая, ты не виновата. Ты никогда не была виновата в случившемся. Если бы тот пожар начался из-за тебя, ты бы сгорела первой, слышишь? Тебя бы просто не успели спасти… Тяжёлый металл выскользнул из моих ослабевших пальцев. Подсвечник со звоном рухнул на пол, словно ставя окончательную точку. В тот же миг Кристофер подхватил меня на руки и понёс прочь из пропахшей керосином комнаты. Канделябр же остался лежать позади — как нечто совершенно бесполезное, навсегда похороненное в прошлом. — Храни вас Бог! Кристофер, с Адель всё в порядке?! — обеспокоенный голос прорезал реальность. Я обернулась на звук. Аманда выпуталась из объятий Чарльза и в смятении спешила нам навстречу. Справа от главы семейства, сцепив руки до белизны в костяшках, стояли перепуганные Присцилла и Ричард — на их лицах застыл немой ужас. Подле них замер камердинер, а за его плечом — несколько слуг с вёдрами воды наготове. — Я забираю её. Сейчас же. — Но на дворе глубокая ночь! — защебетала Присцилла дрожащим тоненьким голоском. Но Кристофер лишь непреклонно прошёл мимо, бросив на ходу: — Нас ждёт экипаж. Теперь жизнь Аделаиды — моя ответственность. Спасибо, что присмотрели за ней, пока я добирался из-за границы. Ошеломлённые его отказом домочадцы остались позади. Как и их суетливые, невнятные приказы слугам. Я потёрлась щекой о плотную ткань его плаща и, чувствуя, как израненную душу наконец-то заполняет тихое счастье, прошептала: — Спасибо, что вернулся за мной… Кристофер. Тяжело выдохнув, юноша мягко улыбнулся: — Ох и заставила же ты меня поволноваться, Адель. Больше никогда тебя не оставлю. Всегда буду рядом. Я блаженно прикрыла глаза, удобнее устраиваясь на плече своего родного «незнакомца»: — И сколько длится это «всегда»? Вечность? — Вечность, родная. Вечность.
