Сезон Дождей

Одно пронзительное мгновение — и притворство навсегда отброшено.

      Я тихонько вошла в комнату тёти и оглянулась.       Благодаря ещё тлеющим в камине углям здесь царил тёплый полумрак: он колебался на бледных стенах живыми тенями и ложился мягким золотом на широкие рамы картин, словно дом всё ещё не решался погрузиться в окончательную тьму. Как-то даже завораживающе…       Сглотнув, я наконец стряхнула оцепенение и поспешила к постели.       Сердце ушло в пятки, когда ни возле подушки, где прежде лежал дневник, ни под нею я его не обнаружила.       Лихорадочно прощупав льняное покрывало и многослойные перины, я поняла лишь одно: он не упал и не затерялся где-то глубже.       «Но где же тогда?..»       Чувствуя, как тревога нарастает с каждым вдохом, я юркнула к письменному столу. Пальцы дрожали и будто нарочно цеплялись за всё подряд.       «Нет… нет… нет… я не могу уйти отсюда с пустыми руками. Аманда просто не могла взять его с собой к гостям. Он где-то здесь — должен быть здесь!»       По хребту скатилась холодная струйка пота.       Боже, какими же самоуверенными мы с Ричардом были…. И чем в итоге всё обернулось? Роюсь в чужих вещах, как какая-то злоумышленница… Позор. Для полного «счастья» не хватает только, чтобы сейчас кто-нибудь вошёл.       Будто услышав мои мысли, сама жизнь решила подбросить поленьев в костёр тревоги: в тишине, нарушаемой лишь мерным барабанным стуком дождя по окнам да глухими ударами моего сердца о рёбра, я услышала шаги, приближающиеся к двери. Отчётливые. Тяжёлые.       Не успела я и опомниться, как, повинуясь одному лишь инстинкту, юркнула за массивные портьеры.       Прошло несколько мучительных мгновений — и шаги стихли.       Судя по всему, кто-то просто прошёл мимо двери.       Лишь когда колотящееся сердце немного унялось, я осмелилась прислушаться. Ничего. Совсем ничего.       Да и чего это я, в самом деле? Мало ли сколько здесь снуёт прислуги… Если не совладаю с этой дрожью — точно отдам душу, став одним из тех призраков, о которых когда-то твердил брат.       Медленно, с облегчением выдохнув, я одёрнула тяжёлую ткань портьеры обратно.       И тут мой взгляд зацепился за кожаный переплёт небольшой книги, лежавшей на подоконнике совсем рядом.       «Неужели?»       Поспешно подхватив находку, я шагнула ближе к камину. От страниц исходил знакомый запах кожи и чернил — успокаивающий, почти родной. Я пробежалась пальцами по краям листов, а глазами — по ровным, аккуратным строчкам, и… Ощутила облегчение, смешанное с радостью, и ещё что-то — пока неуловимое, тревожно-сладкое, словно предчувствие, не решившееся обрести форму.       Всё, довольно испытывать судьбу. Дневник у меня — значит, дело за малым: добраться к себе и дождаться Ричарда.       Затаившись у двери, я прислушалась. Снаружи не доносилось подозрительных шорохов; и потому, выдохнув в очередной раз, я осторожно приоткрыла створку.       Коридор, залитый кромешной темнотой, жадно поглотил меня, будто присваивая себе, лишая последней опоры.       Тревога вновь хлестнула невидимой плетью, вызывая лихорадочную дрожь. Нащупав наконец замочную скважину и прижимая к себе локтем дневник тётушки, я вставила ключ и провернув услышала заветный щёлчок.       Едва я успела запереть комнату Аманды и спрятать ключ в небольшой карман платья, как позади раздался голос.       Не знаю, что пришло первым, когда я услышала его: страх — что меня застали на месте, где мне быть не следовало, или же радость оттого, что это оказался тот самый незнакомец.       Но судя по тому, как быстро исчез неприятный клубок мыслей о том, что я могу его разочаровать и испортить впечатление о себе, уступив место одному лишь трепетному волнению, заставлявшему трепетать всё внутри… это был не страх.       Предвкушение? Желание? Воодушевление?       Незнакомец вновь произнёс моё имя, вырывая меня из плена назойливых размышлений. Я обернулась и сделала несколько шагов навстречу манящему звучанию его баритона.       — Госпожа Адель. Могу ли я узнать, что привело вас сюда в такой час?       — Разумеется, — твёрдо ответила я. — Мне нечего скрывать. Это была личная просьба тёти. И, как вы, вероятно, уже догадались, о подобном я не вправе распространяться.       — Да что вы? — с усмешкой проговорил юноша, и я услышала его приближающиеся шаги.       Сама того не замечая, попятилась и, не рассчитав, врезалась в стену.       — Вы боитесь меня?..       Сглотнув нервный ком, я замешкалась. Почему-то недавняя уверенность рассыпалась перед ним. И всё же… когда я ответила впервые, мой голос не дрожал. К чему тогда его вопросы о страхе? Лишь потому, что я отступила? Но это же естественно для девушки… Разве нет?       Тихо кашлянув, я попыталась вновь взять себя в руки.       — Я? Боюсь? Вы что-то путаете… Мне бояться нечего.       — Хм, я вот тоже так подумал… — его голос прозвучал почти шёпотом и так близко, что выбившаяся у лица прядь моих волос едва ощутимо качнулась. — Вы ведь были так настойчивы ночью, Аделаида. Было бы странно, если бы сейчас вы вели себя иначе, не находите?       Я затаила дыхание. От его слов щёки вспыхнули так сильно, что, казалось, это ощутил даже незнакомец.       Только… растерянность и смущение быстро уступили место недовольству.       «Ну вот — имени его я ведь так тогда и не узнала!»       Скрипнув зубами, я заявила с ноткой яда:       — Именно. Я имею право поступать так, как сочту нужным. Я — госпожа, а вы, насколько мне удалось понять, всего лишь слуга. Следовательно, здесь я задаю вопросы и отдаю приказы. Проводите меня немедля в мои покои.       Похоже, такого он не ожидал. Впрочем, признаться, я и сама сгоряча это выпалила, не успев подумать, сколь резко прозвучат мои слова.       Юноша отступил на шаг и совершенно ровным, холодноватым тоном произнёс:       — Разумеется. Для молодой госпожи — всё что угодно. Я сейчас вернусь — возьму подсвечник.       — Нет, погоди…те. Он не нужен. Вашего локтя будет вполне достаточно. Вы ведь легко ориентируетесь в темноте, раз сумели найти меня, не так ли?       — Верно… — его голос вновь изменился, в нём появилась почти игривая интонация. — А вы, госпожа, сумеете отыскать необходимое сами, или мне всё же следует вам помочь?       «Вот же…»       Я снова ощутила, как к лицу приливает жар. Понимаю, что речь идёт всего лишь о локте — и всё же в его словах, в самом их звучании, было нечто, от чего становилось тесно в груди. Сердце сбилось с привычного ритма от странного, тягучего волнения, слишком живого и откровенного, чтобы не смутить.       Вместо бесполезных слов я предпочла действие.       Медленно протянула руку в ту сторону, где, как мне казалось, находился незнакомец.       Пустота.       Нахмурившись и чуть надув губы от досады, я повела вытянутую кисть в сторону.       Совсем ничего.       Тогда — всё же в другую?..       И там лишь прохладный воздух.       Рука скользила сквозь темноту, а я делала неуверенные шаги из стороны в сторону, тщетно пытаясь нащупать хотя бы стену. Мои движения казались странными даже мне самой — напоминали какой-то причудливый, неловкий танец. Но он не приносил успокоения: тревога, рождённая мраком, лишь нарастала, и на миг мне почудилось, будто незнакомец вовсе исчез, растворился в этой непроглядной тьме.       Я уже готова была прекратить это нелепое безумие, как вдруг мою кисть накрыли чужие пальцы.       Тихо ахнув от неожиданности, я замерла, и мне не оставалось ничего иного, кроме как затаить дыхание и ощущать… Ведь сейчас любое прикосновение отзывалось во мне с необычайной силой, словно чувства обострились стократ.       Пока я металась в мыслях, юноша направил мою ладонь к своей груди — чуть выше жилета и пуговиц фрака, туда, где ткань рубашки была тоньше… ближе всего… к теплу его тела.       — Я здесь, госпожа… — тихо произнёс юноша. — Будем считать, что вы нашли меня. Вряд ли в ваши намерения входило долгое пребывание в месте… — он умолк на миг, будто подыскивая слова, — столь открытом для посторонних глаз.       Не спеша отнимать руку, я прислушалась… к теплу, к тому, как часто и глухо бьётся сердце, отдаваясь мне в пальцы и словно вторя моему собственному. Казалось, ещё немного — и я сольюсь с ним не только этим стуком, но всей своей сутью, растворюсь в нём в этой темноте.       Моя кисть, будто имея собственную волю, медленно скользнула ниже.       Резкое движение — и незнакомец отступил, оказавшись позади меня…       По вытянутой руке прошлись его пальцы — мягко, почти невесомо; затем, бережно подхватив мою ладонь, как в танце, он плавно опустил её. Я повиновалась, предвкушая всё: каждый жест, каждый выдох, каждый удар сердца, гаснущий о плотную ткань корсета.       И снова — прикосновение: его пальцы медленно скользнули от ладони вверх, оставляя за собою жгучий, томительный след, пока не застыли у самого плеча. Я вздрогнула — и лишь тогда осознала, что всё это время вторая рука юноши покоилась на изгибе моей талии.       Спокойно. Уверенно.       Так близко, что её жар прожигал кожу даже сквозь платье.       Желанная.       Как и все его прикосновения, наши разговоры, взгляды — да всё, связанное с ним. Всё то, без чего в груди начинало невыносимо щемить, стоило этому исчезнуть.       Знал бы он, как долго я буду думать о нём после… как не смогу уснуть. Осознаёт ли юноша вообще, насколько это для меня ценно — и как с каждой встречей становится всё труднее и труднее дождаться следующей?       — Не играйте со мной…       — Почему? — отозвался он. — Вам ведь это нравится. Вы и сами любите играть с другими, придумывая то, чего нет, — и жить в этом, не стыдясь. Вы даже облачались ночью в столь непривычные для госпожи наряды…       Я повернула голову на звук его голоса и, возмущённо, но с тенью смущения, протянула:       — Костюм горничной был необходимостью. Вы это прекрасно знаете…       — А можете ли вы догадаться, — тихо спросил незнакомец, — что ещё я знаю?       Он прижался ближе, и я ощутила движение его вздымающейся груди. В горле пересохло, ладони, казалось, вспотели.       И тут его пальцы — уже обеих рук — оказались на моей талии и медленно сжались, будто вынуждая сказать…       Нет — признать то, что и так витало в воздухе между мной и незнакомцем при каждой встрече.       Смутившись, я сбивчиво прошептала:       — Н-нет… Я ведь не умею читать мысли. Скажете сами… коль уж так уверены.       Я машинально облизнула пересохшие губы — и в тот же миг ощутила, как его дыхание коснулось моих волос, тёплое, пьянящее, слишком близкое.       — Что вы без ума от меня, Адель…       Желания провалиться сквозь землю, убежать или хотя бы отпрянуть вспыхнули мгновенно — остро, ослепительно, — но так и не успели обрести форму, не нашли выхода.       Его губы оказались быстрее.       И этим жестом он забрал всё: мой шанс на жалкие оправдания, на слова, которые стали бы ложью и попыткой сбежать — от себя, от него, от этих всепоглощающих чувств, наивных и пугающе неясных. Но даже осознавая всю их неопределённость, я сгорала сейчас в его руках, словно в этот миг незнакомец был для меня всем.       Поцелуй отзывался в каждой клеточке тела — искрой, разрядом жизни, заставляющим содрогаться сладострастным дыханием. С каждым новым касанием его губы становились настойчивее, а мои ноги — всё более слабыми.       Только вот крепкие руки на моей талии не позволяли ни оступиться, ни отступить.       Погружаясь в страстные чувства, я и не заметила, когда незнакомец развернул меня к себе всем телом… когда прижал к стене и продолжил дерзко красть моё дыхание — удары сердца и чувства, разливающиеся по телу, как полноводная река.       Он оставлял после себя лишь мучительное, непозволительное желание большего…       Позабыв обо всём, я выгнулась, поддаваясь движениям его рук, которые будто искали по моему телу путь к самому сердцу.       Сознание окончательно утратило связь с хрупкой реальностью. Меня целиком захлестнуло желание — вцепиться в него, в его плечи, лишить возможных путей к отступлению… И…       И именно в этот головокружительный момент я услышала глухой стук дневника о пол — и очнулась.       Этот звук оборвал всё.       Незнакомец отстранился от меня, оставляя мои губы — словно раскалённый металл — остывать и тлеть без его близости. Руки юноши чуть медленнее, почти нехотя, отпустили моё тело, вынуждая возвращаться в этот ужасно холодный мир… без него.       Я наклонилась, стараясь перевести дыхание и нащупать пропажу в темноте. В этот миг моих рук вновь коснулись, вкладывая в них искомое.       — Вот. Надеюсь, вы простите мне мою слабость, госпожа?       Как же мне хотелось ответить: «Лишь если вы продолжите — и впредь не отпустите меня…»       Но я знала: такие слова слишком громки и слишком несбыточны для жизни. Им место разве что на страницах книги, где всё может сложиться счастливо, сколько бы испытаний ни выпадало на долю героини.       — Я подумаю над этим… — сдержанно отозвалась я. — Проводите меня в покои.       Слыша его тяжёлое дыхание, созвучное моему собственному, я скользнула ладонью по его руке к локтю, обретая опору.       Щёки всё ещё пылали, и мне едва верилось, что он решился на такое.       «Подумать только… подобное приключение — совсем как на страницах моей книги».       Наши шаги быстро удалялись от этого, пусть и сомнительного, но всё же места преступления. Вспоминая произошедшее — и то, как легко нас могли застать, — я невольно, почти лукаво улыбнулась.       «Вот бы повторить… Повторить всё это — там, где чувства острее стали».       Мысль о том, что между нами произошло нечто запретное, лишь сильнее раззадоривала и распаляла мой внутренний огонь. Она вновь и вновь тянула меня в пучину несбыточных фантазий — о человеке, который шёл сейчас совсем рядом.

༺ ☾𖤓 ༻

      Моя комната оказалась непростительно близко. Настолько, что я не успела даже придумать ни единого слова, способного задержать юношу хотя бы на миг.       Пожелав самым обыденным тоном доброй ночи, он растворился в темноте. Я же почувствовала себя чудовищно глупо — сумела ответить лишь столь же дежурной фразой.       И что он теперь подумает? А вдруг больше не решится прикоснуться ко мне? Что, если сочтёт странной… или, хуже того, расскажет кому-нибудь обо всём?       Хотелось окликнуть его, броситься следом, но и язык, и ноги не слушались, путаясь в терзающих меня сомнениях.       Закрыв за собой дверь, я опустилась за стол. Путь к нему был столь хорошо знаком, что я могла бы пройти его и с закрытыми глазами, не страшась споткнуться даже в этой густой, давящей тьме.       Пальцы холодило от гладкой дубовой поверхности стола, а на сердце отчего-то затаилась непреодолимая тревога. И всё же я знала: в подобных смятенных состояниях мне помогает лишь одно.       Рука поднялась и скользнула по зыбкому воздуху, пропитанному привычным, словно навеки прикипевшим к этому дому запахом сырости, и нащупала пишущую машинку. Я провела пальцами по холодным изгибам металла — почти с нежностью, будто касаясь единственного существа, способного удержать меня на плаву в бушующем океане. Моя безмолвная вершительница судеб, терпеливая свидетельница всех моих страхов и откровений.       — Только ты у меня неизменная… — сорвалось с губ едва слышно. — Всегда рядом. Спасаешь от безумия, творящегося вокруг…       Увы, как бы ни тянулась я к работе, к строкам, которые уже готовы были выплеснуться на бумагу, пока это следовало отложить.       В голове поселилась мысль — возможно, не самая лучшая, — заглянуть в загадочный дневник Аманды. Сейчас.       Да, я говорила, что это неправильно. Но кто узнает? Никто — если только я сама не решусь рассказать об этом брату.       Преисполняясь решимости, я поднялась и зажгла свечи, после чего заперла дверь — чтобы никто не застал меня с поличным. Даже снимать осточертевший корсет и украшения не было ни времени, ни терпения. Всё это откладывалось в долгий ящик под названием «после».       То ли подействовали разговоры с Ричардом, то ли пробудилось моё собственное любопытство, но во мне накопились вопросы. Нельзя сказать, чтобы они не давали покоя, однако пролить на них свет лишним вовсе не казалось.       Расположившись возле канделябра, я зажгла свечи и раскрыла массивный тётушкин дневник — скорее книгу, чем тетрадь.       Из груди вырвался невольный вздох.       А что, если здесь описана вся её жизнь? Тогда поиски обещали быть долгими. В таком случае разумнее начать с конца.       Мысленно измерив, сколько страниц следует пролистать от пустых листов, я принялась искать взглядом нужные упоминания — о графе Чарльзе, о детях тёти.       Но глаза мои сразу же остановились на ином.       На вырванной странице.       Я бегло прошлась взглядом по тексту на соседней, уцелевшей:       «…я ненавижу её. Так сильно, что меня распирает изнутри желание лишь одного. Но эти мысли сводят с ума. Я не могу так поступить. Если я вновь это сделаю, то боюсь, что уже не буду в силах остановиться. Что рано или поздно моё тело вновь потребует этих незабываемых ощущений — этого пьянящего разум и душу чувства, наполняющего и волнующего до самой глубины.       Оно заставляет ощутить то, что недоступно другим: будто ты можешь больше, чем кто бы то ни был, словно ты всевластен — и стоит тебе лишь пожелать…       Тогда всё сгорит синим пламенем. Все тревоги и беды — всё уйдёт в никуда, в столь желанное место, откуда уже не смогут дотянуться до меня своими скользкими лапами ни горе, ни боль.       И этот переход… он такой… такой прекрасный».       Почерк не выдавал ни сомнений, ни спешки: ровные, уверенные строки тянулись одна за другой, и лишь смысл написанного ломался, будто трескался под собственной тяжестью.       Дальше несколько страниц были вырваны — умело, весьма аккуратно, так, словно это было сделано заранее и без колебаний.       Разочарованно выдохнув, я пролистнула назад, пытаясь понять, о ком же шла речь. Какая женщина сумела вызвать в Амандe столь бушующие, разрушительные чувства?       В поисках имени взгляд зацепился за одно, незнакомое мне — Стелла.       «Хм… это что же, бывшая супруга Чарльза?»       Я пролистнула ещё немного.       Что ж, я допускала, что у графа случались увлечения и прежде, но о его браке — да ещё и с такой состоятельной особой — мне оставалось неведомо. Впрочем, судя по записям, союз этот едва ли можно счесть счастливым. Если верить словам Аманды, брак Чарльза и Стеллы оказался вынужденным — заключённым по воле их покойных родителей. Ни он, ни она не питали друг к другу особых чувств, позволяя себе искать утешение на стороне.       Всё это, безусловно, любопытно…       Но что же тогда с Ричардом? Пока я не вижу здесь ничего, что могло бы пролить свет на его терзания.       И всё же… постойте.       «…наконец-то Ричард и Эрнест смогут быть в полноценной семье, со своим родным отцом. Мальчикам так не хватало мужского наставления. Как хорошо, что Стеллы больше нет. Ни она, ни Джордж больше не посмеют мешать моему счастью. Я никогда больше не увижу измен и боли. Наконец-то я буду счастлива… наконец-то…»       Измен… Как горько осознавать, что тётушке пришлось пройти через подобное. Она всегда казалась такой светлой, улыбчивой — я никогда бы не подумала, что за этой внешней видимостью скрывается столь глубокая, изматывающая боль.       Тяжело вздохнув, я вновь опустила взгляд на имена. Насколько мне было известно, Джордж — покойный муж Аманды. И если верить записям, она и сама не находила отрады в этом браке, отвечая на измену изменой, словно пытаясь заглушить собственное несчастье.       Но постойте!..       Мой взгляд невольно поднялся к пляшущим огонькам свечей. Выходит, всё было куда сложнее, чем я предполагала. Речь шла не о мимолётной неверности — а о тайной жизни, длившейся годами. Если рассуждать хладнокровно, сопоставляя сроки, то оказывается, что, всё ещё состоя в браке с законным супругом, она родила двух сыновей от Чарльза — того самого, кого и называет в записях их родным отцом.       Вот только, кто такой Эрнест?       Я никогда прежде не слышала этого имени. Мне всегда казалось, что у тётушки лишь Ричард и Присцила. А что, если Присцилла?..       Нет, это уже глупости.       Может быть, этот ребёнок умер? В поместье я не припоминаю ни одного портрета с этим именем, ни одного упоминания — ничего. Значит, эта тема до сих пор причиняет ей боль. Вероятно, мои догадки недалеки от истины…       Да уж, не позавидуешь тёте, если всё это и впрямь правда.       По телу пробежали мурашки, и я невольно поёжилась. Надеюсь, Ричард не появится слишком рано и я успею прочесть всё, что меня интересует. Потому что чем дальше я углублялась в записи, тем больше вопросов рождалось — и тем тревожнее они становились.       Если сложить всё воедино, выходило, что сыновья появились на свет ещё при прежнем муже, но были не от него. После этого Джордж, судя по всему, довольно скоро умер. Вот только страницы, посвящённые его смерти, постигла та же участь, что и записи о Стелле: они были вырваны почти идеально.       Сохранился лишь текст, идущий следом за уничтоженными листами, — будто странный, болезненный отпечаток утраченного:       «…не подумала бы, что это может быть так красиво. Мерзко красиво. Люди — мерзкие. Я сделала всё правильно. Никогда прежде на моём сердце не было так спокойно. Я так корила себя за неверность мужу — даже несмотря на то, что он начал первым. Мои мысли, поступки убивали меня. Но теперь, видя всё это, я чувствую себя… настолько счастливой и свободной… словно птица Феникс».       На обороте уже шла речь о похоронах — о количестве людей, о формальностях, о том, кто и где стоял. Слова тёти казались слишком отчужденными, но, возможно, это лишь обманчивое впечатление: вырванные страницы лишили их глубинного смысла. Да и мне, по всей вероятности, уже не узнать, что именно было написано ни здесь, ни там — о Стелле и событиях, связанных с нею. Всё это утрачено навсегда.       Следовало поспешить и найти хоть что-нибудь о Присцилле.       Её имя всё не попадалось на глаза — так же, как и упоминания о повторной беременности Аманды. Ничего. Лишь вновь вырванные страницы о Стелле, те самые, что встречались прежде… и затем — внезапный обрывок записи:       «…мне жаль это бедное дитя. У неё глаза Чарльза, и мальчики, похоже, чувствуют с ней связь. Раньше я думала, что не сумею полюбить ребёнка, так похожего на её покойную мать.       Все мои слова и просьбы отдать малышку в монастырь — или куда-то ещё — лишь отдаляют меня от Чарльза.       Кажется, я ненавижу её с каждым днём всё больше».       Неужели речь идёт о Присцилле?       Но больше — ничего. Ни имён, ни пояснений. Всё-таки это личный дневник тётушки — уж она-то знала, кого имела в виду. Выходит, Присцилла — дочь Стеллы?       Я задумчиво всмотрелась в темноту, и в тот же миг ослепительный росчерк молнии и мгновенно грянувший гром заставили меня вздрогнуть, едва не вскочив на месте.       Похоже, мои мысли зашли слишком далеко от этого мира… тогда как сам он оказался пугающе близко.       Дневник, к моему разочарованию, захлопнулся, будто упрямо отказываясь открывать мне больше тайн. Я тут же принялась снова листать его, торопливо, почти жадно, в поисках хоть чего-нибудь стоящего. Мне хотелось узнать куда больше…       Кто такая Присцилла? Здесь явно шла речь о ребёнке — но имени так и не было. А вдруг это разные люди? Или, быть может, Присциллу взяли из приюта?..       И куда же делся Эрнест? Вот где-то здесь, совсем недавно мой взгляд уже цеплялся за строки с его именем… Кто он? Почему о нём так мало — и почему это молчание кажется нарочитым?       Резкий стук в дверь заставил меня вновь вздрогнуть и испуганно захлопнуть дневник.       — Проклятие… — едва слышно вырвалось у меня.       Можно было бы попытаться в спешке поискать ещё и лишь потом открыть, но я уже закрыла тётушкины записи. А если начать медлить, и на пороге окажется Ричард, он непременно поднимет лишний шум и начнёт допытываться — без всякой нужды.       Я раздражённо посмотрела на дверь, в которую продолжали настойчиво стучать, и поднялась.       — Иду, иду…       Положив дневник на столик, я поспешно накрыла его чистыми листами — на всякий случай. В этом доме никогда нельзя быть уверенной, кого именно принесёт к тебе.       Но это оказался брат.       Я впустила его и тут же закрыла дверь за его спиной.       — Как всё прошло? — мы почти одновременно задали один и тот же вопрос, и я, слабо улыбнувшись, ответила первой:       — Не волнуйся. Дневник и ключ у меня. Всё… хорошо.       На душе было странно-тоскливо. Я вроде бы и не солгала — он сам хотел узнать правду, — но и дать ему прочесть подобное казалось жестоким. Мне трудно было поверить, что такие откровения способны хоть сколько-нибудь облегчить душевные терзания брата.       Конечно, в этом была бы и крошечная искорка радости: он — родной сын Аманды и Чарльза. Но всё остальное…       А Присцилла? Он догадывается — или нет?       Ещё и измены Аманды, и то, что он родился в другой семье. Вряд ли Ричард помнит такие подробности. Но ведь сейчас он считает первого мужа тётушки родным отцом. А уж что до сестры… мне всегда казалось, что он уверен: она — его родная.       Стоит ли вообще эта игра свеч?       С другой стороны, всё это пока лишь мои догадки. Быть может, я неверно истолковала записи. Да и он уже взрослый — разве не должен суметь принять даже горькую правду?       — Эй, ты меня слушаешь? Адель, ты здесь? — рука брата помахала у меня перед глазами.       — Извини, Ричард, задумалась. На улице, кажется, снова собирается гроза. Как там гости, не собираются уезжать?       — Ну и мысли у тебя, — протянул он с усмешкой. — Тебе до них, вроде бы, никогда не было дела, а тут вдруг волнуешься, будто они тебя навещали.       Разумеется, думала я вовсе не о них — и мне и правда было всё равно. Но как я могла сказать ему правду? Признаться, что влезла не в своё дело…       — Так что? — нетерпеливо выдохнул брат. — Где дневник?       По его лицу, освещённому слабым мерцанием свечей, было заметно, как сильно он волнуется.       — Ричард… ты точно хочешь его прочесть? — осторожно начала я. — Просто… вдруг то, что ты там найдёшь, тебя огорчит? Мы ведь знаем так мало. А тот мир, что существует у нас в голове, порой так сильно отличается от настоящего…       Ища хоть какие-то подходящие слова, я вынула ключ и принялась машинально вертеть его в пальцах.       — Ты читала? — резко спросил юноша.       — Н-нет… — ложь неприятно ударила по нёбу. Она была слишком очевидна нам обоим. Я выдохнула и спокойнее продолжила: — Я просто не хочу, чтобы ты потом пожалел о содеянном.       — Адель, — сделав несколько шагов, он оказался рядом, бережно обнял меня и прошептал: — Это очень мило… но, поверь, дневник — пожалуй, последнее, о чём я способен сожалеть.       Что ж, это его выбор. Я пыталась отговорить, но теперь ясно понимала: этого не избежать.       Руки Ричарда отпустили мои плечи, и я, с горечью на сердце, подошла к столу. Убрав всё лишнее, взяла дневник — почему-то он показался мне куда тяжелее, чем прежде.       Пусть тогда Ричард узнает то, что хотел. Возможно, завтра мы сможем поговорить по душам: обсудить прошлое, и он расскажет мне о Присцилле — о том, какой он её помнит и какой она была в действительности. Быть может, всё это сложится в цельную картину, и тогда… всё станет чуточку яснее.       В конце концов, я — чужая в их семейной истории. А он, вероятно, знает куда больше, чем показывает, просто ещё не готов с этим смириться.       — Ричард, — тихо сказала я, — я отдаю тебе дневник в том виде, в каком нашла его. Он лежал на подоконнике, слева от постели. Надеюсь, ты отыщешь в нём ответы на свои вопросы.       Я нехотя протянула книгу и ключ.       Да… мне не показалось. Она была тяжёлой — почти как чугунная, будто в ней заключён приговор от самой судьбы, а не просто страницы с чёрными, неровными строками, собранные под толстым кожаным переплётом.       Слабо улыбнувшись, Ричард подмигнул мне и забрал всё.       — Я тоже надеюсь, что смогу отыскать желаемое. Спасибо за помощь, Адель, — он нетерпеливо бросил взгляд на дверь и на миг замялся. — Ну… я пойду. Надеюсь, ты понимаешь.       — Да, конечно. Будь осторожен, Ричард. И если вдруг захочешь выговориться — ты всегда можешь рассчитывать на меня.       У самой двери он обернулся и неловко улыбнулся.       — Спасибо. Ах да… гости уехали ещё до начала дождя. У сестры снова сильно разболелась голова, так что она ушла отдыхать…       Дверь хлопнула. Шаги стихли. Его след быстро простыл — в отличие от того, что оставил дневник тёти в моей душе. И как бы мне ни хотелось отрицать, всё происходящее обладало странной, тревожной притягательностью: мысли невольно затягивало в пучину неизведанного.       Невольная улыбка коснулась губ — я вдруг с поразительной ясностью поняла, что моя жизнь, прежде такая неровная и тусклая, расцветает красками чего-то ещё не познанного. Того, что не терпится перенести на холст судьбы, чтобы наконец разглядеть истину.       Услышав в коридоре шаги, я выглянула за дверь и жестом подозвала служанок. Сил — а главное, желания — справляться с тяжёлым туалетом в одиночку не осталось.       Плотная ткань платья соскользнула с плеч, корсет поддался, и стоило шнуровке ослабнуть, как из груди вырвался долгий, глубокий вздох. Одна за другой на столик посыпались заколки, и голова наконец ощутила блаженную лёгкость. Прохладный, невесомый батист коснулся кожи, принося с собой чувство свободы: этот бесконечный день наконец остался позади.       Час был поздний, но ночная тяжесть отступила, стоило лишь застучать клавишам машинки. Во мне скопилось слишком многое — мысли и образы, жаждущие воплощения. Я просто не имела права уснуть, пока всё это не обрело форму.       Домысливая недосказанное и цепляясь за обрывки смыслов, я всё глубже погружалась в собственные догадки, почти не замечая, как один лист сменял другой. Мысли текли быстрее пальцев, строки рождались поспешно, будто боялись не успеть за внутренним порывом. Я не знала, сколько времени прошло, — оно словно утратило для меня форму.       Лишь когда ладонь вдруг коснулась пустоты, я подняла глаза: последняя свеча догорала, её дрожащий огонёк уже бессильно тонул в бледном, нерешительном рассвете, перед которым медленно отступали ночные тени.       Очнувшись от этого странного забытья, я поставила точку. Стоило подняться, как затёкшая спина отозвалась резкой болью, а в ноги вполз утренний холод. И как только я не замечала этого раньше? Подхватив тяжёлую кашемировую шаль, я плотно закуталась в неё и обратила взгляд в окно.       Чем дольше я всматривалась в светлеющее небо, тем отчётливее ощущала это странное чувство — нечто сродни помешательству, которое бесцеремонно крадёт твою жизнь и распоряжается ею по своей воле. А когда соизволит вернуть — ты замираешь в растерянности, не зная, как двигаться дальше. Должно быть, это и есть та самая тяга к первобытному — к стихии, что всегда оказывается сильнее здравого смысла.       Рука сама потянулась к тускло поблёскивающей ручке балконной двери.       В некотором смысле это было безрассудство, но из тех редких, настоящих решений, что позволяют ощутить трепет жизни не только на бумаге.       Впустив в комнату сырую прохладу, я замерла: босые ступни тотчас обожгло холодом. Вскоре ноги и вовсе онемели, перестав чувствовать прикосновение влажных каменных плит. Удивительно, но то, что обычно заставляет зябко кутаться в тяжёлые домашние пологи, теперь манило сильнее любого тепла. В этой предрассветной тишине, когда мир ещё не успел проснуться и осквернить себя суетой, таилось нечто священное и первозданно чистое.       Пальцы, до боли сжимавшие края шали, наконец расслабились, и я коснулась леденящих кожу перил. Дождя не было, но низкие свинцовые тучи, прошитые первыми иглами солнца, сулили скорое возвращение ночной бури.       Я обернулась, скользнув взглядом по стеклу балконной двери, за которым осталась моя комната, полная исписанных листов.       Затем мой взор перешёл на тёмный, влажный плющ: он густо оплетал балюстраду и тяжёлыми изумрудными прядями ниспадал вниз, теряясь в тумане утра. С трудом оторвавшись от созерцания этой живой завесы, я вновь посмотрела вдаль, туда, где небо встречалось с землёй в зыбком свете нового дня.       Придерживаясь за перила, я чуть наклонилась, всматриваясь в предрассветную дымку внизу. Листья, которые в этих широтах начинали золотиться уже в первые дни осени, медленно кружились в воздухе, встречаясь со своими дрожащими отражениями в лужах.       Красиво…       Хоть и немного кружится голова.       — Стойте!       Я вздрогнула и резко отшатнулась, едва не поскользнувшись босой пяткой на влажном камне.       — Стойте, где стоите! И даже не вздумайте прыгать!       Растерянно озираясь, я наконец обнаружила источник знакомого голоса. Наискосок от моего балкона, этажом выше, стоял встревоженный юноша, чьего имени я так до сих пор и не выяснила. Он всем телом подался вперёд, словно готовый в любую секунду броситься ко мне.       — Я и не собиралась! — недовольно бросила я и демонстративно отвернулась.       Что он себе позволяет? Сам стоит почти раздетый — неслыханная дерзость…       Однако, вопреки возмущённым мыслям, голова предательски повернулась обратно. Взгляд скользнул по распахнутой рубашке и чёрным прядям, небрежно упавшим на белоснежную ткань, — я почувствовала, как щёки предательски вспыхнули жаром.       — В таком случае, зачем вы перевесились через перила в столь… откровенном виде? — юноша картинно опёрся локтем о балюстраду и подпёр щеку ладонью, наблюдая за мной с лукавой усмешкой.       — Исключительно ради вдохновения! — парировала я. — Мне нужно было… рассмотреть детали. И если уж вам так не терпится продолжить беседу, спускайтесь сюда. Перекрикиваться на холоде — не самая блестящая мысль.       — А приглашать мужчину в свои покои, будучи в неглиже, — мысль, по-вашему, куда более достойная?       Я хмыкнула.       — Ну-ну. Если бы я и вздумала себе навредить, то, поверьте, прыжок — далеко не единственный способ…       Не дожидаясь ответа, я резко отвернулась и торопливо вернулась в комнату.       Вот так встреча. Не думала, что увижу его столь скоро. И всё же, несмотря на мои слова, вряд ли он примчится сюда, чтобы удостовериться, всё ли со мной в порядке.       Наперекор очевидным доводам разума я подошла к двери. Пальцы скользнули по тёмной древесине, поглаживая тонкую резьбу. Желая невозможного, я всё же отодвинула засов, оставляя тому, кто решится, беспрепятственный путь внутрь.       — Совсем из ума выжила… — прошептала я себе под нос и, вздохнув, направилась к постели.       В комнате было куда теплее, чем на балконе, но промозглая сырость всё ещё держала тело в холодном плену. Улёгшись, я натянула одеяло почти до самых глаз. Руки и ноги оставались ледяными и слушались нехотя. Я принялась растирать ладони, время от времени согревая пальцы тёплым дыханием.       Взгляд то и дело возвращался к двери. И в самом деле — чего я жду?       Не прошло и пары минут, как дверь бесшумно приоткрылась. Я затаила дыхание.       Это… мне что… мерещится?       В проёме показалось недовольное лицо. Завидев меня в постели, незнакомец едва не захлопнул дверь, но мой вскрик остановил его:       — Стойте! Это срочно! Войдите…       В ответ раздался тяжёлый вздох. Незнакомец вошёл и задвинул засов. Полагаю, чтобы ни одна из служанок не застала нас вместе случайно.       Одежда на нём была непривычно небрежной; было видно, что юноша одевался поспешно. Но я не позволила себе долго разглядывать его.       — Вы ведь пришли проверить, всё ли со мной в порядке? Думаете, о таком можно судить, глядя лишь в глаза человека?       — В ваших глазах, госпожа, точно не читались ни боль, ни последние минуты жизни, так что…       — А вдруг я порезалась и сейчас истекаю кровью, скрывая весь этот ужас под одеялом? — я продолжала сверлить незнакомца нахмуренным взглядом.       — Сомневаюсь, что люди при смерти столь заботятся о комфорте и укладываются в постель.       Добавив голосу трагическую дрожь, я со всем нарочитым усердием продолжила:       — У меня странные вкусы. Да и вообще, может это, чтобы подольше никто ничего не заподозрил? Вот вы стоите и бездействуете, пока каждая секунда — это частица моей угасшей жизни…       Последние слова я произнесла так, словно силы уже покидают меня, будто ещё мгновение — и дыхание оборвётся. Веки медленно опустились, точно крылья раненой птицы.       К сожалению — или к счастью — игра вышла слишком убедительной: я не успела даже «испустить последний вздох», как одеяло резко сорвали.       Я распахнула глаза. Надо мной стоял встревоженный юноша, крепко вцепившись в край ткани.       Вскочив прямо на постели, я воскликнула:       — Что вы себе позволяете?!       — А вы, госпожа?! Что за представление устроили? Вы ведь целы и невредимы! — в его взгляде бушевало раздражение, с каждой секундой разгораясь сильнее.       — А что такого? — вспыхнула я. — Я всего лишь предположила! И вообще… вдруг у меня все раны скрыты под одеждой… — надув губы, я сама ощутила, как к дерзости примешивается лёгкое смущение.       — Хотите, чтобы я содрал с вас и это постыдное платьице?!       Моё лицо, только что пылавшее негодованием, неожиданно стало задумчивым. Медленно окинув юношу взглядом, я многозначительно спросила:       — Это вопрос… или предложение?       Я едва успела, хитро улыбаясь, увернуться от его руки, потянувшейся к моей ноге.       — Вы слишком дерзки, госпожа! — одеяло бесцеремонно упало на пол, и освободившиеся руки быстро поймали меня — не слишком-то и стремившуюся к побегу.       Упав на перины, я рассыпалась улыбкой и каштановыми локонами по белоснежным накрахмаленным простыням. Чего нельзя было сказать о незнакомце. Нависнув надо мной, он прижимал мои тонкие кисти к постели. В его глазах плескалось сердитое пламя — и нечто ещё, отчего он больше не отводил взгляда, а смотрел прямо, испытующе, почти жадно.       Отбросив приличия, я приняла его вызов.       — И что же ты сделаешь со мной, такой дерзкой… со своей госпожой?       — А вы полагаете, что ничего не смогу? Вы забыли, где находитесь, и как легко здесь оступиться. Я ведь предупреждал: нельзя оставлять дверь открытой, нельзя приглашать мужчин к себе. Чем вы слушали?..       — Не думаю, что мне нужно помнить об этом рядом с тобой… — прикусив нижнюю губу, я позволила себе довольную, почти упрямую улыбку.       — Что?.. — хватка на моих руках внезапно ослабла. Он отстранился на миг, глядя на меня с явным непониманием.       — Всё, что бы ты ни сделал — даже самое дурное, — я приму. Потому что это будешь ты.       Я скользнула пальцами по его телу, обнимая. Прижимаясь ближе.       — Вы вообще думаете, что говорите, госпожа? — его шёпот обжёг ухо, пока незнакомец вяло пытался убрать мои руки от себя.       В ответ я стиснула его ещё крепче — так, как обнимают в последний раз, боясь отпустить.       — Я думаю гораздо больше, чем произношу вслух. И, возможно, в этом мой главный порок… Но рядом с тобой я счастлива. Слышишь? — тихая мольба сорвалась с губ. — А когда ты уходишь, мне кажется, будто жизнь ускользает следом за тобой…       Сердце притихло — и, казалось, его ответило тем же.       Признаваться в подобном было мучительно стыдно, почти безрассудно, но я уже не могла остановиться. Если не сейчас — то когда?       Слёзы подступили внезапно и горячо хлынули, впитываясь в тонкую ткань его рубашки, будто стремясь найти приют у самого его сердца и передать всю горечь наших расставаний.       И, кажется, этот безмолвный крик был услышан.       Вместо того чтобы вновь отстраниться, незнакомец медленно провёл пальцами по плечам и рывком прижал к себе моё озябшее тело. Этот жест оказался куда красноречивее всех его прежних слов, за которыми так часто скрывался сухой долг.       Ласковые касания, осторожные поглаживания по волосам и спине… Мне хотелось, чтобы время замерло и больше никогда не смело вставать между нами. Чтобы эта желанная, хрупкая близость длилась вечно. Чтобы мы — вместе — могли забыть о том, что в одном шаге от нас затаилась реальность со своим беспощадным приговором.       — Вы замёрзли, госпожа… Руки совсем ледяные, — его голос коснулся слуха мягко, почти бархатно. — Ложитесь, я вас укрою. Ещё есть время до завтрака — сможете поспать пару часов.       Я кивнула и, прежде чем он отстранился, провела влажной щекой по ткани его рубашки. Юноша осторожно помог мне лечь. Но стоило ему опустить на меня одеяло, как я ловко ухватила его за руку.       — Прошу вас, останьтесь. Если вам претит сама мысль о телесной близости, мы ведь можем просто побыть рядом. Хотя бы ещё минуту… один миг…       Глаза вновь защипало. И видя это, юноша поддался: отведя смущённый взгляд, он неуверенно произнёс:       — Пожалуй… да. Вы замёрзли по моей вине. Я вас согрею.       Не веря своему счастью, я не выпускала его руки, пока он осторожно не перебрался через край постели и не устроился позади меня.       Свободной рукой он мягко коснулся изгиба моей талии, приобняв. Я ощущала спиной тепло груди незнакомца; пока его дыхание, словно обжигало голову постыдными желаниями.       Но внезапно, подобно тучам, сгущающимся за арочными окнами, пронеслась колючая мысль: «А вдруг… это всего лишь сон? Слишком пленительный — и потому невозможный наяву…»       От этих догадок стало не по себе — так горько и тоскливо, что на ресницах вновь ощутились слёзы.       — Я обидел вас своим нескромным поведением? Мне лучше уйти?       — Нет-нет, просто… — затараторила я и тут же осеклась.       Лгать, находясь так близко, не имело смысла. Но и правда казалась странной, почти безумной… И всё же — кто, если не он, способен понять?       — Мне кажется, будто я сплю и вижу наяву страницы собственной книги.       — Неужели для вас, госпожа, я лишь выдуманный персонаж? — он слегка приподнялся и вгляделся в мои блестевшие от слёз глаза, приковывая к себе всё моё внимание. — Адель… быть может, в таком случае и ваше сердце принадлежит не мне? Может статься, вам просто хочется пережить то же, что и ваша героиня? А вы сами… лишь запутались в тенях собственных фантазий?       Я потянулась к нему и коснулась кончиками пальцев его губ, обрывая эти жестокие слова.       — Перестаньте ранить меня. Нет ничего реальнее моих чувств к вам. А если они — лишь мираж, то тогда… тогда вся моя жизнь лишена смысла и невозможна, как слова без дыхания. Я люблю…       Он не позволил мне договорить. Его губы коснулись моих — мягко, но решительно, забирая остатки слов и само дыхание.       Если бы юноша только знал, как гулко бьётся моё сердце, как трепещет всё внутри от одной мысли о нём — не говоря уже о мгновениях, проведённых рядом. Эти поцелуи, эта близость — самое живое и драгоценное из всего, что я когда-либо знала.       Отстранившись спустя короткий миг, юноша ласково произнёс, обдавая мои губы своим жарким шёпотом:       — Пожалуйста, госпожа… не спешите. У нас впереди — целая вечность. Не изнуряйте свою душу тревогами.       Услышав это, я тихо ахнула:       — Я вам… нравлюсь?       — Разве это не очевидно? — в его голосе прозвучала усталость. — Я лишь пытался держаться на расстоянии, чтобы не наделать глупостей… чтобы не ранить вас. Но теперь всё это теряет смысл. Судьба будто насмехается — снова и снова сводит нас вместе, как бы я ни старался оставаться в стороне.       — Тогда не противьтесь. Будьте со мной…       Он провёл пальцами по моей щеке — осторожно, почти благоговейно, словно касался лепестка лилии.       — Милая Аделаида, разве я могу? Я не имею права даже задерживать на вас взгляд — не то что желать большего.       Утопая в его голубых глазах, я с надеждой ответила:       — Если вас смущает лишь положение, то давайте сбежим. Мне не нужно всё это. Я готова стать самой обычной девушкой. Если у меня будет наша любовь — мы справимся со всем.       — Простите, госпожа… — голос его стал твёрже. — Я не могу лишить вас всего.       Меня будто молнией пронзила боль. Его слова заботы прозвучали как предательство — как непринятие моих чувств… А может, так оно и было? Я отвернулась, спасаясь от его взгляда.       — Прошу, не расстраивайтесь. Я обязательно что-нибудь придумаю, лишь бы быть с вами.       — Правда? — мой неуверенный голос колыхнул воздух надеждой.       Я замерла в ожидании откровения, способного навсегда изменить мою участь. Это мгновение должно было провести невидимую грань между моим прошлым и будущим. Если ответом станет «да», я обрету ту незыблемую опору, в которой нуждалась так долго. Я стану верить ему слепо, ждать преданно — до самого конца. Он станет моим единственным смыслом… А если «нет», то весь мой мир рассыплется прахом.       — Да, — тихо ответил он и властным, но бережным жестом притянул меня к своей груди.       Услышав это короткое, почти невесомое слово, я перестала дышать. Мир вокруг замер, словно ожидая, пока моё сердце осознает случившееся.       Подумать только: ещё несколько мгновений назад я считала за высшее счастье то, что он лёг рядом. А теперь… теперь душа, кажется, не вмещала этого невозможного чувства полноты. Мне хотелось плакать от облегчения и смеяться одновременно, хотелось падать в его объятия снова и снова, лишь бы убедиться, что это не сон. Ведь он здесь. Он — мой. Мой таинственный незнакомец.       Замирая от восторга, я притихла, боясь шелохнуться и спугнуть это хрупкое, хрустальное мгновение. Прикрыв веки, поудобнее устроилась в его руках, чувствуя, как уходит всё былое напряжение.       Юноша обнимал меня так трепетно, с такой тихой нежностью, что в этом тепле все мои страхи окончательно растворились. И я не заметила, как глубокий, спасительный сон наконец овладел мною, унося в мир, где больше не было места тревогам.

༺ ☾𖤓 ༻

      Дни после той ночи тянулись вязко, подобно чернилам, пролитым на плотную бумагу: они впитывались в саму ткань моей жизни, оставляя после себя лишь неясные тени домочадцев. За всё это время я так и не видела брата. Тот судьбоносный разговор, призванный пролить свет на истину, всё откладывался, пока и вовсе не затерялся за чередой безликих будней, став чем-то далёким и почти неважным.       Да и желала ли я этой правды теперь? С самого начала я считала неуместным ворошить тайны, погребённые в прошлом этой семьи. Но став невольной заложницей обстоятельств, я уже не могла избавиться от жгучего искушения узнать больше. Эта жажда, верно, съедала бы меня без остатка, если бы не нечто куда более властное. Нечто, буравящее меня пристальным взглядом прямо сейчас, пока в мою чашку тонкой золотистой струйкой лился утренний чай.       Быть может, так повлиял наш разговор в то дивное утро, но теперь я видела незнакомца повсюду. Казалось, он искал любого повода, чтобы коснуться меня — если не рукой, то хотя бы взором. Лишь бы на миг… Но этого мига хватало, чтобы поглотить все мои мысли, всю мою душу.       Наша игра в безразличие и напускную холодность лишь распаляла огонь. И когда наши «случайные» взгляды наконец пересекались, воздух вспыхивал, и мы, немые и неподвижные, сгорали в этом пламени дотла.       И разве я имела право на иные мысли? Они были ничто в сравнении с его присутствием.       Разумеется, я изо всех сил старалась следовать этикету и сохранять холодность, подобающую моему положению. И, пожалуй, благодаря моему непростому темпераменту, мне это удавалось куда лучше, чем я могла ожидать.       Но, Боже, как же трудно было оторвать от юноши взгляд хотя бы на секунду! Всем сердцем я желала смотреть на него вечно, хотя, скорее всего, не выдержала бы этого испытания. В груди то и дело раздавался оглушающий гул — безумная гонка разума и сердца, готовая в любой миг разрушить безупречную игру и выдать с поличным мою опьяневшую от любви душу.       Вот и сейчас, когда он наклонился ко мне, я вдохнула как можно больше воздуха в лёгкие, сдавленные корсетом. Окутанная его едва уловимым ароматом, я медленно и нехотя выдохнула, поднося к губам фарфоровую чашку. Я была бесстыдно поглощена надеждой, что именно в этот раз он заварил эту бергамотовую усладу лично для меня.       — Адель?.. Ты слышишь?       Неловко улыбнувшись, я поставила чашку на блюдце и перевела взгляд на тётю. Признаться, я не имела ни малейшего представления, о чём она говорит.       — Простите, я задумалась, — счастливая улыбка на моём лице поспешно сменилась наигранной грустью. — Так жаль, что Присцилла и Ричард не могут быть с нами… Я крайне беспокоюсь об их здравии.       Стоило мне произнести это, как Аманда тут же померкла — словно драгоценный камень, у которого внезапно отняли луч света, наполнявший его красками.       Ком лжи встал в горле и глухо отозвался в висках, отрезвляя меня. До чего же неправильно было вот так совсем позабыть о них… Я потонула в помыслах об этом красавце, оставив для родных лишь фальшивую маску сострадания. Да, это было малодушно; мне следовало проявить уважение и навестить больных.       Завтрак подходил к концу, граф давно отбыл по делам, а посему и я могла не задерживаться. Поднявшись, я вежливо откланялась и поспешила прочь, оставив тётушку наедине с её тягостными раздумьями.       Поскольку комната сестры была ближе, вскоре я уже стояла у её порога, вновь утопая в сомнениях. Наконец, нервно кашлянув, я решительно постучала костяшками пальцев по массивной двери.       Ответа, как и следовало ожидать, не последовало. Эта вечная, изматывающая тишина за закрытой дверью отталкивала с каждым разом всё сильнее. Да и был ли смысл вновь и вновь приходить сюда, униженно искать встречи, словно мне одной это было нужно?       Дни её болезни пролетали, точно стайка испуганных голубей, а брешь между нами стремительно чернела, превращаясь в непреодолимую пропасть. С того берега до меня долетали лишь резкие слова, искажённые ледяным ветром отчуждения, да тяжёлые взгляды, затуманенные вечной мигренью.       Те редкие, мимолётные встречи, что всё же случались, лишь сильнее разводили нас по разные стороны. Хотя, казалось бы, куда уж дальше? Увы, тогда я даже не подозревала, какая непроглядная тьма на самом деле скрывается в сердцах окружающих меня людей.       Мысль о том, что вторжение без спроса лишь раздует пламя её гнева, мелькнула и погасла. Решив не испытывать судьбу, я уже повернулась к двери спиной, собираясь уйти, как вдруг тишину коридора разрезал тихий, протяжный скрип… Почти эфемерный, похожий на жалобный вздох старого дома.       Я резко обернулась. Тяжёлые створки, прежде плотно закрытые, теперь обнажали чёрную щель.       Что это — всего лишь сквозняк или немое приглашение судьбы? Знак, что мне нужно войти?       Рука сама потянулась вперёд и осторожно толкнула дерево, прежде чем растерянный разум успел придумать хоть какое-то оправдание.       Я сделала шаг через порог — и тут же пожалела об этом.       В нос ударил густой смрад. Комната тонула в сизом мареве, которое, казалось, въелось в сами стены, делая каждый угол серым и безжизненным. Я инстинктивно замахала рукой, пытаясь разогнать этот туман, но тщетно. Едкое, тошнотворное зловоние — смесь гари и чего-то сладковато-гнилостного — мгновенно проникло в лёгкие, оседая горечью на языке. Казалось, невидимый капкан захлопнулся прямо над моей головой, отрезая путь к чистому воздуху.       Боже, как она может находиться здесь? Этим же невозможно дышать…       От моих неуверенных шагов жалобно скрипнула половица. Звук прозвучал как выстрел. В тот же миг в глубине комнаты, возле заваленного склянками и снопами трав туалетного столика, будто отделилась от стены и шевельнулась густая, угольно-чёрная тень.       — Кто здесь?.. — раздался хриплый, надломленный шёпот.       — Это я. Твоя сестра — Аделаида, — подойдя ближе, я остановилась на почтительном расстоянии, всматриваясь в фигуру, закутанную в тяжелую тёмную шаль.       Сперва мне почудилось, что это лишь кресло, небрежно забросанное горой одежды. Но нет. На нем, подобрав под себя ноги, сидела Присцилла. Из-под выцветшей шерсти были видны лишь разметавшиеся мертвенно-белые локоны.       — У меня нет сестёр. Нет братьев. Никого нет. Зачем ты лжешь мне?.. Я велю вырвать тебе язык за эту наглость, — её голос звучал пугающе ровно, почти монотонно. И эта бездушная интонация, с которой она произносила страшные вещи, заставила кровь стыть в жилах.       По хребту пробежал ледяной холод; на мгновение я сама усомнилась в реальности сказанного мной же.       Краткий миг молчания, и, сжав руку в кулак, я постаралась придать голосу уверенности:       — Тогда… кто же я, по-твоему?       Тонкая, костлявая кисть высунулась из-под шали. Медленно, словно в каком-то кошмаре, она потянулась к столику и поднесла пучок сухой травы к пламени свечи. Комнату вновь наполнил едкий дым.       — Как знать… — выдохнула она. — Быть может, ты лишь тень прошлого, от которой я так тщетно пытаюсь сбежать? Или сама Смерть, решившая наконец сжалиться и забрать меня к матушке?..       Всего мгновение назад в её словах, как мне показалось, ещё теплилась искра узнавания, но теперь… Неужели этот тошнотворный дым способен так быстро вытравить из памяти черты знакомого лица?       Настороженно поглядывая то в один, то в другой угол комнаты, где, казалось, сам мрак шевелится, я едва слышно спросила:       — Что ты имеешь в виду? О какой тени прошлого ты говоришь?       — О той, что убивает… с каждым днём забирая меня по капле, — в этот миг чудовищный раскат грома сотряс серое небо. Я невольно вздрогнула от этого грохота, но сестра осталась неподвижной, точно каменное изваяние.       — Ты ведь всегда боялась грозы, Присцилла… Неужели этот дурман настолько притупил твои чувства?       — Я не боюсь грома. Он лишь приносит с собой образы, от которых раскалывается голова, — она медленно повернула лицо к окну. — Но чем дальше я бегу в попытках спастись этими снадобьями, тем ближе подхожу к обугленному трупу.       Она небрежно ударила тлеющие травы ладонью, гася слабый огонёк. Я не увидела на её лице ни тени боли.       — Что? — я отшатнулась, чувствуя, как слова сестры оглушили меня сильнее, чем гнев небес.       — Аде-ла-ида… — протянула она, и её голос слился с завыванием ветра в каминной трубе. — Уходи прочь. Уходи, пока я ещё помню, кто ты… и пока я в силах держать себя в руках.       Сердце заныло от жалости — мне до боли хотелось броситься к ней и крепко прижать к себе. Будь мы ближе… Но сейчас — не могу. Липкий страх душил меня сильнее, чем ядовитое зловоние её покоев.       С трудом отрывая от половиц налитые свинцом ноги, я, не сводя глаз с сестры, попятилась к выходу. Уже у самого порога я неловко задела табурет; тот с грохотом повалился на пол. Присцилла мгновенно, с каким-то яростным, нечеловеческим шипением вскочила на ноги, но я уже успела выскользнуть за дверь. Стоило мне закрыть её, как с той стороны в массивное дерево с глухим ударом врезалось нечто тяжёлое.       Ощущение собственного бессилия обрушилось на меня, выбивая почву из-под ног. Ни расспросить, ни утешить — я не преуспела ни в чём. Лишь трусливо бежала от больного, измученного человека… Какая же я никчёмная.       Я замерла в коридоре, опустив плечи и разглядывая носки своих туфель. Внезапно на меня легла длинная тень. Я вскинула голову:       — Граф Чарльз?       — Ты заходила к Присцилле? — его голос был ровным, но в нём сквозило напряжение и холод улицы. — Как она?       — Она… — я запнулась, судорожно сжимая в пальцах ткань платья, — она сжигает какие-то травы. Сказала, что ищет в них облегчения.       Тяжело выдохнув, граф коротким жестом указал мне на коридор, который в густых тенях казался бесконечным туннелем.       — Ничего не меняется. Ступай к себе и больше не тревожь сестру попусту.       Я тоже не испытывала желания продолжать разговор с вернувшимся графом, а потому поспешно поклонилась и направилась в дальнее крыло дома. Удача не может быть вечно ко мне спиной, верно? С Ричардом всё просто обязано быть иначе.

༺ ☾𖤓 ༻

      То ли пытаясь успокоиться после пережитого кошмара, то ли надеясь отыскать наконец те кусочки мозаики, что прольют свет на происходящее, я не позволила себе остановиться. Ноги сами несли меня к заветной цели. Замерев перед дверью брата, я почувствовала, как внутри закипает упрямая решимость.       «Чего бы мне это ни стоило, я поговорю с ним. Прямо сейчас».       Я уже занесла руку для стука, как вдруг из узкой щели под дверью, едва не задев носки моих туфель, бесшумно вылетел белый лист. Я наклонилась, чтобы поднять его, и в этот миг мир вокруг качнулся — перед глазами всё поплыло, а голова мучительно закружилась.       «Проклятый дурман Присциллы… От таких трав скорее отправишься на тот свет, чем излечишься», — с раздражением подумала я, пытаясь унять тошноту.       Пальцы коснулись прохладного края бумаги, и я почти неслышно прочла:       «Прости, мне нездоровится, а потому я не в силах принимать гостей. Рассчитываю на твоё понимание, Адель».       Хмыкнув от удивления, что Ричард угадал, кто пришёл, я всё же сдалась. Прижавшись лбом к дереву, я негромко произнесла:       — Поправляйся скорее. Нам тебя очень не хватает.       Надежда на то, что, услышав мой голос, он передумает и отворит, растаяла так же быстро, как утренний туман. Оставив брата наедине с его недугом, я побрела в свою комнату, мечтая лишь об одном — забыться в работе над рукописью.       Однако, похоже, я требовала от судьбы слишком многого.       Клавиши машинки плыли перед глазами, буквы путались в причудливой пляске, словно я до сих пор вдыхала тот едкий дым из покоев сестры. Неимоверная немощность разлилась по телу, и я бессильно опустилась на постель, желая лишь одного: проснуться здоровой и избавиться от этого дурного наваждения.       Вероятно, так подействовали «благовония» Присциллы, а может, я просто не выдержала столкновения с её безумием. На этот раз между нами произошло не просто досадное недопонимание — это было крушение. Теперь, помимо привычной неприязни, во мне поселилось нечто иное… Нечто, что заставит меня впредь отводить взгляд всякий раз, когда сестра будет проходить мимо.       Страх.       Веки, налитые чугунной тяжестью, сомкнулись. Сквозь вязкий туман засыпающего сознания я понимала, что ничто не заставит меня подняться в ближайшие часы. Но «ничто» — не означало «никто». Где-то на самой грани слуха я уловила звук… Скрип двери. Тяжёлые, уверенные шаги. Они не несли покоя, лишь пробудили новую, леденящую тревогу.       «Неужели я забыла запереть дверь?..»       Шаги замерли у постели. Я не видела его, но кожей чувствовала, как человек осматривает меня, изучает. Очередная попытка разомкнуть веки провалилась — тело превратилось в неподвижный свинец. Внезапно невесомое присутствие сменилось мертвой хваткой: чужие пальцы сомкнулись на моём горле, точно костяное ожерелье. Это не было украшением — это было проклятие, кара этого дома за моё любопытство.       Я из последних сил вскинула руки, пытаясь разбить эти тиски, забирающие драгоценные глотки воздуха. Но ослабевшие мышцы не слушались. Мои отчаянные удары, бессильные и неточные, быстро сошли на нет, пока кисти не упали на покрывало, точно подрезанные крылья.       И тут над моим ухом раздался мерзкий, надтреснутый голос, от которого я всегда старалась держаться подальше:       — Думала, я не узнаю, что это ты отняла её у меня?       Я не понимала, о чём бредит Чарльз. Я ничего не забирала, тем более у него.       Но он повторил — ещё тише, с ядовитой, клокочущей ненавистью:       — Забрала мою белую лилию… Думаешь, я идиот? Думаешь, не понял, что это ты нашептала Аманде о том, что я сплю с Присциллой? Дрянь… — пальцы снова сжались, проверяя, теплится ли во мне жизнь.       Не дождавшись ни сопротивления, ни ответа, он с довольным хрипом отпустил мою шею. Алкогольные пары коснулись моего лица, когда он продолжил изливать свою желчь:       — Да кто ты такая, чтобы совать нос в чужие дела? Сама виновата, что подглядывала. Согласилась бы тогда на мои условия — жила бы в роскоши, как Присцилла… — похоже, вино развязало ему и руки, и язык. Именно этот хмель и подарил мне призрачный шанс: Чарльз, ослеплённый гневом и выпивкой, решил, что я уже мертва.       Руки графа принялись грубо шарить по ткани платья, бесцеремонно задирая нижние юбки.       — Ничего, дрянь… Надеюсь, ты смотришь на меня из ада, пока я беру то, что захочу…       Раздался глухой удар, и меня внезапно придавило чем-то массивным. Сознание балансировало на грани: я лежала неподвижно, равнодушно гадая, умру ли я в это мгновение или через минуту. А может, я уже мертва, и всё, что я чувствую — лишь затухающее предсмертное эхо?       Внезапно тяжесть исчезла. Послышался грохот чего-то, обрушившегося на пол. Ткань вновь коснулась моих ног, бережно укрывая их. Чьи-то пальцы дотронулись моего запястья, осторожно, почти невесомо пытаясь нащупать пульс.       — Адель? Госпожа, вы живы? Слышите меня? — этот голос, казавшийся благословением небес, заполнил всё моё истерзанное естество.       Вместо ответа из-под сомкнутых век выкатилась одинокая, слабая слеза — такая же беспомощная и жалкая, как я сама. В этот миг мне хотелось лишь одного: чтобы он не спасал меня. Я казалась себе недостойной ни его теплоты, ни чувств.       Глаза на мгновение приоткрылись — лишь для того, чтобы увидеть размытый силуэт, и тут же захлопнулись вновь. Я отчаянно желала забыться… выжечь произошедшее из памяти навсегда.       И слабость, словно откликнувшись на моё безмолвную мольбу, сделала своё дело, увлекая в спасительную тьму, прочь от этого прогнившего мира.