Тайные грехи кроткой голубки

- Хороша. Ах, хороша, - Платон Теодорович, тонко улыбаясь, приподнял левую бровь и перевел взгляд на сына. - Ты уже успел подраться из-за нее на дуэли? Задрожавший от смеха подбородок Анны и тщательно скрываемая, но не до конца все же скрытая, улыбка Штольмана сказали старику все. - Кто бы сомневался, - заметил он, с важностью подняв палец. – Было бы странно, если бы за такую красоту мужчины не дрались – и дважды странно было бы, если бы ты не влез в эту драку. - И не поспоришь, - пробормотал Штольман. - Ну что же – прошу откушать, - старик показал рукой в сторону двустворчатой двери, за которой открывалась взору просторная столовая. Длинный овальный стол был накрыт белоснежной крахмальной скатертью, а улыбчивая горничная в наколочке уже стояла наготове подле дымящейся супницы. За обедом Анна украдкой разглядывала Платона Теодоровича. Чем дальше, тем больше он казался ей очень похожим на мужа – только старше лет на тридцать, с пышными седыми бакенбардами на старомодный манер, но с той же живой улыбкой, с той же иронией и хитринкой в глазах, отчего Анне было на удивление легко в его присутствии. - Вы, небось, так не готовите? Свинина, запеченная с яблоками в белом вине… Ничего сложного – надо сделать на противне как бы подушку из обжаренного кольцами лука, помидоров и яблок, на ней расположить мясо, а сверху опять помидорки и яблочки… Конечно, голубушка, дам рецепт – будете муженька баловать, а он в детстве любил очень это кушанье. - И в самом деле, а я уже и забыл этот вкус, - на лице Якова Платоныча была написана ностальгия. - А я как раз велел приготовить все то, что тебе нравилось. Вы, душенька Анхен, любите утиную грудку по-мюнхенски? Никогда не пробовали? Много потеряли, но теперь восполните пробел. Тут главный секрет, это розмарин… Вот, с грушевым горячим глинтвейном, прошу вас, очень хорошо… - Ах, как у вас чудесно, - искренне восхитилась Анна. И точно, душа ее принимала удивительно спокойное и приятное состояние, когда любовалась она на эту скромную гостиную с треугольными столиками по всем углам - кроме одного, занятого угловой старинной печью. Чисто выбеленные стены были украшены какими-то портретами в круглых темных рамах; особенно одна стена, где этих портретов было великое множество – вероятно, это были предки нынешнего обитателя дома; великолепным было и большое зеркало в деревянной раме, выточенной виноградными листьями. И Анне почудилось - когда-то давно она жила в этом доме, и дивная вереница воспоминаний ей навевается всей этой обстановкой…. Но более всего радовало ее то мягкое радушие и чистосердечие, которое было написано на лице Платона Теодоровича. - Кстати, настоятельно советую отдохнуть с дороги, - старик опять поднял палец, - ибо экипаж ваш видели все, и уж будьте покойны, к вечеру набегут с визитами. Как тараканы… - Кто? – удивилась Анна. - Соседи, душенька моя Анна Викторовна. Вдова Астафьева, например, из дома напротив, с родней, моськой и челядью… - Как, она еще все тут? – удивился Штольман. - А куда бы она делась? Это у вас там, в столицах, бурлят события и творятся перемены. Здесь же стрелки часов крутятся по кругу вхолостую - все крутятся, а толку нет. Те же лица, те же моськи… Дочери ее теперь в пожилых девушках ходят, сын, правда, женился… Но еще есть Маевские, Ляхины, Миропольские, Кельнеры, Бабаевы, Блюмеры, Зингеры… они нас тоже навестят, не извольте сомневаться. - О Боже, - на лице Штольмана отразился комический ужас. - Провинция-с, одна радость у людей – делать визиты, ибо здешним обывателям развлекаться особенно негде. - Но ты писал мне, что театр открылся у вас пять лет назад, - заметил Штольман. – Даже очень смешно описывал его антрепренера и его супругу. Помнишь? Такой мелкий, крючконосый человечек, похожий на гнома - и супруга, которая его почитала красавцем и все его слова повторяла за ним, как попугай… - Помер, бедняжка, - вздохнул Платон Теодорович. – А супруга его с тех пор успела еще раз выйти замуж и снова овдоветь, потом завести любовника, потом этот любовник от нее дважды сбегал, и наконец, она ухитрилась охмурить и женить на себе какого-то писателя – говорят, знаменит в столицах, а вот поди ж ты – не устоял перед нашей неотразимой Олимпиадой Саввишной. - Она так красива? – заинтересовалась Анна. - Я бы не сказал – ни то ни се, как говорится. Ни хороша, ни дурна. Но вот чем-то берет мужчин. - Может, как-то особенно умна? - Голубушка моя, ну когда же мужчинам был интересен женский ум?! – всплеснул руками старик. Анна, слегка опешив от такого возражения, повернула голову в сторону мужа, как бы желая спросить его мнения; он же, ничего не говоря, накрыл ее руку своей. Этот жест не укрылся от внимания Платона Теодоровича. - Хотите сказать, что ваш муж это качество в вас ценит? Охотно верю. Но он скорее исключение из общего правила. Кстати, весь в папу. Я тоже люблю умниц, знаете ли – но большинство мужчин их боятся, так что примите уж реальность как есть… - А кстати, что за писатель такой? - не без интереса осведомился Штольман. - Некий Горчичников, - пожал плечами старик, - и должен заметить, что читать его творчество и впрямь, как горчичник жевать – то еще удовольствие. - Горчичников, - прихмурила бровки Анна, пытаясь вспомнить, - где же я его? а, да! И верно! - и она невольно рассмеялась, настолько забавным и точным ей показалось сравнение Платона Теодоровича. Она вспомнила, что прочла несколько рассказов этого автора в каких-то журналах, и впечатление у нее каждый раз было отвратительное, а послевкусие и того хуже. Хотелось вымыть руки, и даже зубы почистить.