Тайные грехи кроткой голубки

Следователь полиции Степан Фролыч Мартемьянов уважал общественное мнение. Мысль де Шамфора, что «всякое общепринятое мнение — глупость, так как оно понравилось большинству», была ему незнакома. К тому же на уроках логики в гимназии, читая под партой «Робинзона Крузо», он пропустил тему логических ошибок, и едва ли мог внятно объяснить, почему argumentum ad populum , она же апелляция к мнению большинства, является неправильной. Поэтому, в вопросе о том, кто же виновен в преступлении, он охотно ограничился бы простым голосованием свидетелей – за кого они проголосуют, того преступником и объявим. Мешало только противное начальство, которое требовало всегда доказательств более веских, нежели общественное мнение. Однако привычка - вторая натура, и Мартемьянов каждый раз начинал следствие с одного и того же вопроса, приятного его сердцу: «Кого вы подозреваете, господа свидетели?!». Когда следователю Мартемьянову сообщили потрясающее известие – что вчера вечером в саду госпожи Астафьевой убит, о ужас, сам знаменитый писатель Горчичников – первым делом он начал с опроса хозяйки дома, ее дочерей и домочадцев. Выяснилось следующее. Прелестного человека, писателя Н.Н. Горчичникова, обожали решительно все. Никто никогда не желал ему ни малейшего зла – да и как можно, он же такой душка, талант, краса и гордость местного общества. Его жена? Ангел во плоти, и души не чаяла в своем муже. И если кто-то когда-то высказал в адрес милейшего Никанора Никитича недоброе слово, то это были те двое, такие гадкие, супруги Штольманы, которые вообще не жители нашего города, а приезжие. Вы понимаете? Пока их в городе не было, и убийств не было никаких, а вот как они появились, сразу и пожалте. Какой ужас. Опросивши всех свидетелей в томе вдовы Астафьевой, Мартемьянов явился в дом Платона Теодоровича Штольмана, и сразу с места в карьер решил добиться признания от коварных убийц. Увы, злодеи оказались крепкими орешками. Для начала зловредный Яков Штольман объявил, что он сам является полицейским, следователем, надворным советником, служащим в полицейском департаменте Петербурга. И посоветовал тоном, в котором звенело железо: - Так как я пока не арестован и предъявить вам мне решительно нечего, потрудитесь вести себя так, как полагается вести себя со старшим по званию… И обращаться ко мне следует «Ваша благородие». Мартемьянов сбавил тон и высказался почти извинительно: - Ну посудите сами, Ваша благородие , все говорят, что вы вчера с этим господином поссорились, и особенно ваша супруга, - тут Мартемьянов зыркнул в сторону Анны, сидевшей на диване в уголке с видом несколько растерянным. - Моя супруга сказала всего-навсего, что не разделяет литературных воззрений господина Горчичникова. Это вы называете ссорой? Может быть, местным дамам, которые смотрят этому писателю в рот и на него почти что молятся, слова моей жены показались слишком независимыми… Но независимое мнение по поводу литературных вкусов - не слишком-то веский повод для убийства, не так ли? - Вообще-то дамы говорят, что она с ним говорила очень резко… - Если бы я убивала всех писателей, чье творчество мне не по вкусу, - негромко, но твердо молвила Анна, - то за мной тянулся бы шлейф из трупов. Но как вы видите, в газетах пока не пишут о массовых убийствах писателей в России? - А может, вы только начали, и этот первый, - резонно возразил Мартемьянов. Анна невольно рассмеялась. - А напрасно вы смеяться изволите, сударыня, - дело весьма серьезное, и может кончиться тем, что я буду вынужден вас арестовать. - Вам это будет стоить должности, - жестко заявил Штольман. – Полагаете, я, надворный советник, с моими связями в столице, не найду способов привести вас в чувство? Вы готовы арестовать достойную женщину, не имея против нее никаких улик? Даже мотивов преступления вы не можете предъявить ей никаких, кроме несходства литературных вкусов. Ни улик, ни мотивов! В конце концов, это демонстрация вашего профессионального бессилия, и я начну с того, что сообщу свое мнение вашему начальству. - Но кто же мог еще-то, Ваша благородие, кроме вас? – привел последний веский довод уже слегка струхнувший Мартемьянов. – Пока вас не было, и убийства не было, а как вы появились, так сразу… - Очень, очень убедительно, - в голосе Штольмана звучала злая ирония. – Вариант, что преступник только этого и ждал, вы не рассматриваете? - Вашего приезда? А откуда он мог знать, Ваша благородие, что вы приедете? - Вовсе не обязательно именно нашего приезда. Он мог ждать приезда кого угодно – все время ведь кто-то приезжает в гости, верно? Главное, в окружении писателя появляются новые люди, и это отводит внимание от истинного виновника. А может, он и не приезда ждал, а просто ждал подобной ситуации, как вчера… Поскольку в глазах Мартемьянова отразилось полное недоумение, Штольман пояснил: - Ну сами смотрите: званый вечер. Званые вечера ведь не каждый день бывают, верно? Большой красивый сад, в который гости непременно выйдут погулять после ужина. Вот он и ждал, когда судьба преподнесет ему такое отличное место для его планов! Гости гуляют по саду. Все разбрелись кто куда. Писатель в одиночестве, в темной аллее, можно к нему подойти и выстрелить почти в упор. И никто не увидел убийцу, зато под подозрением куча народу. Кстати, пистолет нашли? - Нет, пока ищут. - А когда нашли писателя? - Так утром… Вечером такой был ливень, все разъехались, а потом спохватились, что писателя нет, жена его все искала… а потом решили, что он первый ушел, ну, вроде как потому что обиделся… - Понятно. То есть, пистолета уже и не найдут –убийца наверняка вынес его на себе. - Да кто ж из них убийца-то? - А давайте вспомним старое доброе «Cui prodest»? Вы латынь еще не забыли? - Кому выгодно, - пробормотал Мартемьянов. - Вот и давайте подумаем, кому выгодна смерть писателя. Заметьте главное: у тех, кто знал этого писателя уже давно, мотивов для его убийства непременно должно быть куда больше, чем у людей, которые его встретили впервые… то есть, у нас. - Да отчего же-с? – в голосе Мартемьянова звучало искреннее недоумение. Штольман смотрел на него тяжелым взглядом в упор, затем вздохнул – то был горький вздох умного человека, столкнувшегося с беспросветным сочетанием глупости и упрямства. - У меня складывается впечатление, - молвил он иронически, - что до сих пор вы расследовали в основном убийства, совершенные в кабаках и притонах… я прав? - Точно так-с… И что с того-с? – удивился Мартемьянов. - А то, что нравы в так называемом приличном обществе все же несколько отличаются от таковых в кабаке. Здесь тоже совершаются убийства, но реже - заметьте, гораздо реже – если не верите, изучите полицейскую статистику. А знаете, почему реже? Сделав паузу и не дождавшись ответа, Штольман пояснил: - А потому, что только в кабаке сказанное кем-то нелюбезное слово может стать причиной тяжелых последствий. В кабаке ведь как: слово за слово, и вот уж перебранка, крики, драка, а потому уж в ход идут ножи. В приличном обществе люди умеют сдерживать себя. Резкое слово не может стать причиной убийства – а если уж до убийства и дойдет, то причины его здесь куда более веские. Веские, понимаете? Вот эти веские причины и надо искать… Обозрев притихшего Мартемьянова, Штольман продолжал менторским тоном: - Что вы знаете о прошлом этого писателя? Может, он какую-то девицу соблазнил, она ребенка родила, а теперь ее брошенный жених решил отомстить за позор невесты? Или девица сама решила мстить? Или еще проще: может, этот писатель денег дал в долг, а должник решил не платить? Кстати: забор вокруг дома мадам Астафьевой не настолько высок, чтобы любой ловкий мужчина не смог его перелезть. То есть, это мог быть и не обязательно кто-то из гостей – это мог быть вообще человек совершенно посторонний, даже не из этого города. Горчичников недавно здесь, раньше он жил в Москве, и кто его знает – не приехал ли кто-то из Москвы, чтобы свести с ним счеты? - Да где ж теперь искать, если они из другого города? – развел руками Мартемьянов. - В любом случае, если вы не знаете, где их искать виноватых - это не повод обвинять невиновных. Воцарилась пауза. Затем Мартемьянов набрался духу и решительно заявил, даже не заявил, а как-то этак дерзко тявкнул, вздернув подбородок: - Я посоветуюсь с начальником департамента по поводу ареста вашей супруги. Вы там, в Петербургах, это одно, а тут у нас свое начальство и свои порядки, так что, до окончания следствия попрошу вас города не покидать. - Разумеется, - холодно ответил Штольман, на лице которого было написано: «Судя по всему, мы тут застряли надолго».