Тайные грехи кроткой голубки

- Я начинаю чувствовать себя виноватым, - угрюмо произнес Платон Теодорович. Пальцы его нервно барабанили по кожаному валику дивана. - Из-за чего? – осведомился Штольман, стоя у открытого окна и жадно вдыхая свежий воздух. - Выманил вас сюда. Сидели бы вы спокойно в своей столице, ничего бы и не случилось. Бросив взгляд на отца, сын быстро пересек комнату и положил ему руку на плечо. - Да полноте, папенька. Вы же не могли предвидеть такого поворота событий. Платон Теодорович поднял взгляд на сына. Затем шепотом почти умоляющим спросил: - Ты ведь сможешь защитить эту милую девочку? Анхен? Я успел полюбить ее… Я не прощу себе, если из-за меня она…. - Пожалуй, мне стоит дать телеграмму в Петербург, - после секундного размышления пробормотал Штольман, и направился к дверям. В дверях он замер, обернулся, и, бросив взгляд на папеньку, совершенно упавшего духом, заявил: - Ну, ну! Эта беззащитная девочка еще скрутит в бараний рог местный департамент полиции - если этот департамент будет так безрассуден, что перейдет ей дорогу. Или я ее плохо знаю! И вышел. Одинокая старческая слеза сползла по увядшей щеке старика; он торопливо стер ее, когда услышал звонкий голос Анны: - Платон Теодорович, вы тут? А где Яков Платоныч… - Пошел на почту дать телеграмму в Петербург, - тихо и печально отвечал старик. - Это хорошо, - рассеянно отозвалась Анна. – Собственно, я именно с вами хотела поговорить. Вы не против? Старик глядел на нее горестным взглядом, затем жестом пригласил присесть и дал понять, что он не против. Анна помялась немного, а потом выпалила: - Вы на меня не очень сердитесь? - За что же, Анхен? - Да- вот, не сдержалась я вчера. Надо было как-то попытаться им понравиться, а я вместо этого… Старик усмехнулся. - «Das ist der grösste Narr von allen, der allen Narren will gefallen», - произнес он и, глянув на вопросительное выражение, написанное на лице Анны, пояснил, - Это поговорка. «Самый большой из дураков тот, кто хочет всем дуракам понравиться». Если всем и каждому угождать, Анхен, самого себя уважать перестанешь. Ты это хотела у меня спросить? - Не только. Скажите, вы ведь тут всех знаете, не так ли? - Еще бы мне тут всех не знать, Анхен, - печально отвечал старик. - Я же врачом проработал в этом городе всю жизнь. У этой, Астафьевой, всех ее детей принимал. А теперь вот… поди, еще от дома нам откажет. - Да и Бог с ней, пусть откажет. Я пытаюсь продумать все варианты, - Анна вскочила и прошлась по комнате, закусив губу. - Кто мог иметь зуб на этого писателя? Нет, не пожимайте плечами. Он писал рассказы, и, вполне возможно, брал из жизни сюжеты, или персонажей. А что, если он взял какого-то человека, с маленькими слабостями - и все эти слабости преувеличил так, что вышла карикатура? Я же читала эти рассказы, там все герои – уроды какие-то… А потом все знакомые стали над этим бедолагой смеяться… Представьте, живет человек своей жизнью – и вдруг ему такую свинью подложили! А он взял, да и пристрелил этого писателя в отместку. Вы такого не знаете? - Да как не знать, - старик горько усмехнулся, - но в таком случае, я - первый в этом списке. - Вы?! - Да, Анхен. Он написал рассказ про врача – и уж таким меня вывел… скрягой, стяжателем. Дескать, из жадности работает и земским врачом, и практику частную держит, и уж совсем с ног валится, а жадность сильнее… Но Анхен, милая! Я же тут был один врач на кучу народа – что ж, отказать несчастным, которые ко мне идут со своими болезнями?! Сейчас вот, как новых двух врачей прислали, я такой радостью отошел от дел! При чем тут жадность; это не жадность, а мой долг врача – хоть с ног вались, а лечи! – и что, право, за страсть была у этого человека все хорошее так перевернуть, чтобы вышло что-то низменное! - Вас исключаем, - Анна улыбнулась, - а кто еще? - Да были и «еще». У одной моей пациентки великая любовь случилась – ну, бывает. Замуж-то она по настоянию отца вышла; тот ей выбрал какого-то скрягу, она у него три года в одном потертом платье ходила. И скучен ужасно, двух слов не о чем с ним перемолвить. А потом она влюбилась в молодого красавца, и сразу у нее и платья новые, и браслетки, любовник щедрый дарил – и похорошела, ожила вся. Дело обыденное, но только наш писатель описал все так, что муж у нее святой, она – бездушная изменщица, грешница великая, а ее любимый – пустой человечишка. Этот ее красавчик, Даньшиков, хотел писателя на дуэль вызвать, но вроде как отговорили… деталей не знаю. Ох, да зачем вам все это? - Она могла от досады пристрелить этого писателя? - Она умерла, - печально возразил старик. - Как так? - Да так. После этого рассказа скандал был большой; весь город от нее отвернулся, на улицу выйти боялась… Очень она переживала, нервы ни к черту, здоровье пошатнулось - Kleine Streiche fällen eine grosse Eiche. - А что это значит? - Что «множество мелких ударов свалят большой дуб». После скандала она уехала, вместе с этим своим красавцем. Ну, а потом пришло мне известие, что умерла – вскоре после родов, я так и не понял, отчего… Платон Теодорович вздохнул прерывисто; глаза его смотрели куда-то - то ли вдаль, то внутрь самого себя, и не разберешь. Анна подсела к старику, обняла его за плечи и зашептала: - Да полноте, Платон Теодорович! А давайте попросим нам кофию сварить, может, там еще пирог остался… Ну что вы в самом деле так приуныли! Как зовут вашу кухарку? Луиза? И, распорядившись насчет кофе, Анна продолжала: - Ну, ладно, подойдем с другой стороны. Я вот про эту Олимпиаду Саввишну все думаю. - А что про нее думать? Вам, поди, ее жалко, бедную вдовушку? Она, когда ее первый муж помер, уж так убивалась, что на всю улицу было слышно. А через два месяца замуж выскочила за другого. Потом и он помер – тоже рыдала, а через полгода нашла себе того ветеринара. Как ветеринар ее бросил – недолго горевала: писателя себя нашла, ну, я так думаю, и тут недолго останется одна. Четвертый раз замуж нельзя – но ей любовника один раз простили, и второй раз простят. Ей все простят, чего другой не простят. Голубка ж, беззащитная, она же одна не может; к таким, как она, сочувствие иметь надобно… Сейчас, небось, вся в слезах утопает, но надолго ли? - Странно это. Я имею ввиду, как быстро она забывает человека, которого любила, и как запросто находит другого. - Ну, есть такие женщины, которым вечно надо любить кого-то: то к одному прилипнет, то к другому… Вечно у нее своего стержня нет – ни мнения своего ни по какому вопросу, ни дела своего, ни увлечения - все только мужу в рот смотрит да слова его повторяет. Такие, знаете ли, бедняжечки: слабые, вечно нуждающиеся в поддержке…. Вечно им любить кого-то надобно… - Ну так и любила бы того, кого потеряла, как все вдовы делают… память о нем любила… а не прыгала от одного мужчины к другому… И почему все-таки она так привлекательна для мужчин? А? - Если уж вам интересно мнение старика, - Платон Теодорович взял чашку кофе с подноса, внесенного верной Луизой, - то я бы сказал вот что: есть как бы две породы людей; есть люди, желающие нравиться, и есть люди, желающие влиять. Влиять на политику, на свой город, на работе командовать. А поскольку не каждому из «желающих влиять» судьба назначила родиться королем или хоть стать генералом – он и пытается быть генералом хотя бы в своем доме; командовать, подавлять, ломать через колено жену, детишек - и опять же! Согласитесь, что сражаться с курицей много безопаснее, чем со львицей, верно? Вот мнимые герои и подыскивают себе такую жену, которая не львица, и слова поперек им не скажет. А наша Олимпиада – просто клад для этих - героических победителей куриц! Анна расхохоталась. - Ну, их понять можно… А самой Олимпиаде что за радость от этого? - Как что? Она при муже. Что головушкой-то качаете? - Я бы сошла с ума, - с чувством отвечала Анна. – Каждый день играть какую-то роль… - Роль курицы, - усмехнулся старик, поднявши палец. - Каждый день отказывать себе в искренности, повторять чужие слова, чужие мнения, каждый день – это же можно потерять саму себя. Где я, ау! - Но эта дама удовольствие находит в том, что через это она мужу нравится… - Но не такой же ценой! Господи! Этак же мужа и возненавидеть можно, - Анна осеклась, - возненавидеть… Она вскочила на ноги. - Скажите, а отчего умерли ее мужья? Вы же доктор… - Ну, первого лечил не я, но мой коллега уверял, что от холеры. - У вас была эпидемия?! - Нет, в том-то и дело. Мне показалось странным, что никто не заразился, а мой коллега уверял, что это он такой молодец, предотвратил заражение, вовремя принял меры… - А это могла быть не холера, а что-то другое? - Ну, по всем описанным им симптомам это была именно она. - Хм… А второй ее муж от чего умер? - Ну, тут уж я его сам лечил. Была у него сильная простуда, лихорадка большая – и вот, сердце и не выдержало. Жена от него ни на шаг не отходила, все помню, чаем его отпаивала с черничным вареньем. - Обычно дают малиновое в таких случая? - Ну, может, он малиновое не любил. Кто его знает. Даже странно – на вид такой здоровяк, а вот поди ж ты… - А вскрытие тел, на предмет установить – была ли смерть криминальной, не проводилось? - Голубушка, так вот к чему вы клоните! Уж не подозреваете ли вы – страшно выговорить – Олимпиаду Саввишну в убийстве? – он рассмеялся. - Вам это кажется смешным? Но почему? - Да полноте! Уж кого-кого, но эту кроткую глупенькую дамочку в роли черной вдовы, - он снова рассмеялся, махнув рукой. – Воля ваша, не похожа она на преступницу! Кротчайшая тихоня, этакая овца… - Да, тут вы точно правы, - Анна была задумчива, - на преступницу она совершенно не похожа… но не могу я успокоиться, когда человек ведет себя неестественно, а другие только разводят руками и говорят: «Ну, вот уж она такая, что ж поделаешь». Все прочие люди так себя не ведут, а она ведет. Так почему же?! - Да что уж такого неестественного вы в ней нашли, мейн либе Анхен? Либе Анхен села на маленькую скамеечку для ног рядом с креслом старика и заглянула ему в глаза снизу вверх. - Да что же за любовь-то такая, что сегодня была великая, прекрасная, а как назавтра мужа не стало - она эту любовь выбрасывает, как пустую конфетную бумажку? Старик тихонько рассмеялся. - Да вот такая у нее интересная любовь, что сегодня она за одним мужем все слова повторяет, все вкусы перенимает, в рот ему смотрит… А как другой появится, так полный разворот – все вкусы и слова первого мужа забыты, и она уже за вторым все повторяет… потом за третьим… Ну просто не женщина, а хамелеон! – Платон Теодорович махнул рукой. Анна вздрогнула. - Хамелеон, - произнесла она изменившимся голосом, - хамелеон… - Кто тут у нас хамелеон? – весело прозвучал бодрый голос Штольмана. Войдя в гостиную, он не без удовольствия взирал на отца и жену, которые явно нашли общий язык. - Это мы об Олимпиаде Саввишне говорили. Платон Теодорович сейчас сказал, что она ему кажется похожей на хамелеона… Голос Анны звучал беспечно, но Штольману что-то почудилось; он спросил: - Вы явно хотите мне что-то сказать? Анна покосилась на Платона Теодоровича и сказала негромко. - Я сон видела… Ну, вы же понимаете, о чем я. Я видела во сне писателя – и он сказал мне одну фразу… - И что же он сказал? - Он сказал: «Хамелеоны никого не любят».