Тайные грехи кроткой голубки

- Продолжим наши изыскания, - пробормотала Анна. Она полюбовалась нарисованным портретом, держа его на расстоянии вытянутой руки. То был портрет немолодого мужчины с залысиной и широкими бровями. Того самого, к которому прилетел ворон и блеснул синим глазом… Анна задумалась. Она понимала, что ворон – символ смерти. Но ей не давал покоя блестящий синий глаз птицы: так зловеще, так странно он на нее смотрел, волнуя ей душу, так сверкал синими гранями, как ограненный сапфир… И - кто этот человек, к которому прилетел этот ворон? Спросить Платона Теодоровича о мужчине на ее рисунке она не решалась. Ведь очевидно, что таинственный мужчина из ее видения мертв; он умер здесь, в этом городе – и у старика возникнет естественный вопрос: «А откуда вы могли знать покойного, мейн либе Анхен?» Единственное, что оставалась Анне – вызвать призрака еще раз. Поскольку Анна не знала, как зовут мужчину, она решила позвать так же, как позвала в прошлый: - Дух человека, который может мне подсказать хоть что-то, явись… Дух того, кто может дать мне хоть какую-то подсказку, явись… И тут Анна увидела перед собой совершенно другого мужчину: маленького, чернявого, с острым носиком-клювом. Он мутным взглядом смотрел вокруг себя. - Кто вы? – шепнула Анна. – Почему вы умерли? Человек повернул голову, но не смотрел на Анну, а просто вертел головой, словно искал что-то увидеть в тумане. - Ничего не вижу, - прошептал он, - ничего не вижу… Если это смерть, то почему я перестал видеть? Хоть этого, хоть бы зрения не отнимали напоследок! - Кто вы? – взмолилась Анна, но видение заколыхалось, как дым, и исчезло. Да что ж творится! Ведь уже двое: двое мужчин с того света пытаются передать ей какое-то сообщение, но тщетно. - И что я должна делать теперь?! – возмущенно спросила Анна, адресуясь в пространство. Затем она снова схватила лист бумаги и карандаши. Если у нее ничего не получается добиться от этих бестолковых духов, то, по крайней мере, она выяснит, кем они были при жизни! А когда на город опустились теплые июльские сумерки, на веранде дома, где Платон Теодорович сидел в кресле-качалке с девочкой на руках, появился его сын. - Добрый вечер, папенька, а где Анна Викторовна? - На кухне. Учится у Луизы готовить шнель-клопс, - отвечал ему Платон Теодорович, – Кстати, ты выяснил хотя бы, как зовут ребенка? - Да. Ее зовут Юлия. Папенька, я понимаю, что вам это покажется ужасным, но у нас еще один гость… Папенька, ведь вы же не против? И, в подтверждение его слов, на веранде с виноватым видом возник Евгений Александрович Даньшиков, собственной персоной. - Папа! – обрадовалась крошка, протягивая к нему ручонки. - Юлечка, - обрадовался Юлечкин папа, и, обнимая ребенка, пробормотал виновато, - я надеюсь не обременять вас своим присутствием… Платон Теодорович рассматривал незваного гостя задумчиво, словно пытаясь что-то вспомнить. - Ветрянка, корь и сломанная лодыжка, - наконец пробормотал он. – Не могу вспомнить вашу фамилию… - Даньшиков, Евгений, - печально выговорил гость, - я понимаю, я что вы, как и все… Он не договорил и поник головушкой. - Я - не все! – неожиданно звучно рявкнул старый Штольман, стукнув ладонью по подлокотнику кресла. Затем, развернувшись к сыну, приказал: - Скажи Луизе, чтобы постелила ему в мезонине! - Я скажу, - кивнул Яков Платонович, - а вот с вами, - он обернулся к Евгению, - я хотел бы поговорить. Садитесь, - он указал ему на стул, стоящий подле чайного стола, и сел сам. - Я проверил ваше алиби, имею письменные показания от вашего отца, служанки и соседки, что они вас видели. Так что обвинение в убийстве с вас снято – вы не могли одновременно быть в двух разных концах города… - Я вас… я просто не знаю, как вас благодарить, - пролепетал Даньшиков. - Ну, если вы и впрямь хотите быть благодарны, - Штольман улыбнулся уголком рта, – то проявите послушание в одном важном вопросе. Признаться, я сначала вообще хотел, ради вашей же безопасности, оставить вас в камере, но потом подумал, что здесь все же надежнее… - Безопасности? – удивился Даньшиков. Штольман смотрел на него долгим тяжелым взглядом, затем спросил: - Вы ведь любите свою дочку? Собственно, об этом можно было бы и не спрашивать: Даньшиков с такой нежностью обнимал малышку, что это было очевидно. - Она – все, что у меня есть в этом мире, - ответил он просто. - И вот именно это «все» у вас сейчас кое-кто пытается отнять, - резюмировал Штольман. - Что?! Кто пытается? – прохрипел Евгений, глядя на Штольмана во все глаза. - Я покамест еще не беседовал с адвокатом Дубницким, поэтому не знаю – кто именно. Но то, что вы лезете в ловушку за приманкой в виде наследства, а в итоге наследства не получите, но потеряете ребенка – это точно. - Не понимаю… - Да что вы за дитя! - взорвался Штольман, и, указывая на малышку, рявкнул: - Эта девочка – она вам кто, по закону? Судя по лицу Даньшикова, которое внезапно вытянулось после этого простого вопроса, до хозяина этого лица кое-что начало доходить. - Вот именно, - кивнул Штольман. – Де-факто, она ваша дочь. Но де-юре – она никакими узами с вами не связана. Она – просто чужой вам ребенок. И если до сих пор никто не проявлял никакого интереса к тому факту, что дочь господина Дёмкина почему-то живет у господина Даньшикова – это лишь потому, что у нее нет денег, и взять с нее нечего. А как только на нее будет оформлено наследство… На лице Даньшикова был написан ледяной ужас. - Как только на нее будет оформлено наследство – сразу набегут родственники, желающие оформить опекунство. Заметьте – у них прав на это куда больше, чем у вас; вас опекуном назначить могут лишь в том случае, если никаких родственников не окажется вообще, но это вряд ли. Стоит сказать шепотом в пустыне: «Наследство» - и родственники налетят как саранча, или я плохо знаю жизнь. И ребенка у вас отберут с полицией, и вы даже пикнуть не сможете. Как вы понимаете, опекуны набегут не из любви к ребенку, а из желания погреть руки на этих деньгах… Вы знаете родственников покойного Демкина? - Да откуда? Нет, конечно. И… что же мне теперь делать? - Сидеть тише мыши. Я недаром велел извозчику поднять верх коляски. Надеюсь, вас не видели, как вы входили в дом, а если и видели, то толком не разглядели. Не выходить на улицу. Можете выходить сюда, на веранду. Вы оповестили Дубницкого о своем приезде? - Нет. - А почему? - Да потому что телеграмма денег стоит! – воскликнул Даньшиков. – Я думал, зачем оповещать – никуда же он не денется. Приехал вечером, и наутро хотел уже пойти, но тут услышал про убийство этого писателя, и – душа взыграла. Думал, пойду сперва посмотрю на место, где его убили, а к адвокату уже потом… - Мда, Горчичников очень вовремя умер, - пробормотал Штольман, - его кончина вас спасла от ужасной участи… Вот что. Если все же кто-то спросит – что за ребенок живет в доме – то отвечайте, что это дочь господина Штольмана и его супруги… Неожиданно Штольман и Даньшиков услышали смех – то в углу веранды посмеивался Платон Теодорович. - Значит, у меня теперь вроде как внучка, - он поднял палец, по своему обыкновению, – Так всем теперь и буду говорить. - Кстати, надо предупредить всех в доме. Будут спрашивать – это наш ребенок. - А если спросят, отчего вы сразу ее не привезли? - Что значит, сразу не привезли?! Мы ее сразу привезли. Сразу. А что гостям не показывали, ну… мы и не обязаны это делать. Ребенок не игрушка, чтобы им перед всеми хвастаться, верно? - А если придет Дубницкий, и спросит, где мой ребенок? – подал голос Даньшиков. - Отвечайте ему – в надежном месте, вам не добраться. И кстати – Дубницкому от дома отказать, не принимать категорически. Надо и об этом тоже предупредить всех в доме… Папенька… - Я понял, - спокойно отвечал папенька, - кстати, да! Анхен все тебя ждала – что-то ей надо тебе сказать позарез… Минут через десять, после непродолжительного разговора с женой, Яков Платонович вошел на веранду с двумя листами бумаги. - Я тут кое-что обнаружил... Это касается моего расследования… Папенька, я понимаю, что рисунки не идеальны, но эти двое вам никого не напоминают? И перед Платоном Теодоровичем на столе было выложено творчество его невестки. Бросив беглый взгляд на первый рисунок и такой же беглый взгляд на второй, Платон Теодорович пожал плечами и ответил без запинки: - Это мужья нашей Олимпиады Саввишны – первый, Семагин Илларион Поликарпович… и второй, Перфишин Тимофей Семенович… - Вы уверены? – напрягся Штольман. Старик снова пожал плечами, и молвил: - Передай мои комплименты художнику. Портретное сходство безупречно…