Тайные грехи кроткой голубки

… Сидя за столом напротив Даньшикова, Штольман прикидывал, как начать. Затем, обернувшись к Мартемьянову, распорядился: - Мартемьянов! Принесите чаю два стакана – для меня и подследственного… Мартемьянова перекосило от негодования, но он тявкнул «Слушаюсь!» и вышел. - Могу вас успокоить – ваша дочь в безопасности, - так начал Штольман. - Где она?! - У меня дома, где же еще, - усмехнулся Штольман, - кто, кроме меня, еще о вас позаботится. Он сделал паузу, дав юноше переварить эту мысль. Добавил: - Хорошо кушает, таскает нашего кота за хвост, так что у нее все отлично. И с удовлетворением заметил, что Даньшиков глубоко вздохнул и расслабился. Расслабился – это отлично. Чтобы закрепить достигнутый эффект, Штольман ослепительно улыбнулся. - Ну, так расскажите, как вы сюда попали? – на лице его был написан самый доброжелательный, самый участливый интерес. - Это длинная история… - Ну мы же с вами никуда не торопимся? Вы, любопытства ради, пришли, посмотреть на место, где убили эту знаменитость… великого человека… да? Не надо думать, дорогой читатель, будто Штольман не знал об отношениях Даньшикова и Горчичникова – еще накануне Анна поведала ему об этой истории все, что знала. Именно поэтому Штольман, дав Даньшикову расслабиться, внушив доверие к себе, тут же нанес укол, весьма чувствительный для его самолюбия. - Это он-то великий?! - взвился Даньшиков. - Да он… А впрочем, я же понимаю, все его таким считают, и никого не переубедишь. Он вздохнул горько; сделал паузу. - Да, я хотел посмотреть… Только не из любопытства. Скорее, из злорадства! - Вы его так ненавидели? - Да уж - было за что. - Так поведайте. - В этой истории все настолько нелепо, что вы мне не поверите. - А вы уж расскажите, вдруг поверю… Даньшиков мялся, барабанил пальцами по столу, затем выпалил: - Ну – да, да, да! Я не из тех, кто влюбляется «по расписанию»… - По расписанию – это как? – усмехнулся Штольман. - Да так. Сначала учеба, потом положение в обществе, состояньице сколотил, купил квартирку; потом вспомнил, что надобно жениться – и, как по заказу, влюбился, опять же удачно, в благонравную девицу, невинную и с приданым. А я влюбился в замужнюю, да мало этого! Влюбился, будучи студентом, на полном содержании у папеньки, завися от него во всем… Скажете, надо было взять себя в руки? Отказаться от своего счастья? Если вы любили, то знаете, каково это – когда случай-то сам в руки идет, когда женщина желанная – вот она, только руку протяни, а если откажешься, то может, другого случая-то и не будет никогда! И словно бес в ухо шепчет – ну же! Вот оно, счастье твое, бери… Обними ее и забудь обо всем… Штольман вздохнул. Он вспоминал маленькую гостиницу в заснеженном Затонске, и спорить ему не хотелось. - А ваш отец был против вашего романа? - В том-то и дело, что нет! Поначалу. Тут надобно объяснить, что мой папенька такой уж человек… Вовсе не глупый! Он может быть очень даже умным – пока судит сам о каком-то деле, понимаете – сам. Лично. Без всяких подсказок. Самое здравое суждение у него получается, и даже доброе, понимаете – когда он своей головой думает – но! Если общественное мнение идет поперек его собственных мыслей – все! Тут его как будто подменяет другой человек – упрямый, тупой, жестокий… Свои мысли, самые разумные, он отбрасывает прочь - и повторяет мнение общества, даже будь оно самое злое и глупое. Это я замечал много раз. - Продолжайте. - Ну, я же хотел жениться на Марине. Собирался прошение о разводе написать на высочайшее имя. И отец поначалу был не против; я так надеялся на его помощь! А потом этот писатель накатал свой пасквиль. Если б не этот писатель, жили бы мы счастливо, и все было бы отлично. Но вот он влез… Папенька как прочел – в тот же день ко мне явился, с требованием, чтобы я Марину бросил, и дурь свою прекратил… - Он боялся общественного осуждения? - Нет, это не страх. Просто он как бы сам себе не доверяет, понимаете? Если общественного мнения нет, так ему и собственное сойдет. А как только общественное мнение ему явилось, - юноша горько усмехнулся, - он тут же свое выкидывает, как мусор, и хватает чужое. И самое главное, он может в душе понимать, что это общественное мнение – ложь, а все равно. Он хочет быть как все. Юноша вздохнул и добавил печально. - Понимаете, он же не очень образованный. Простой лавочник, хотя и довольно состоятельный. Слава Богу, в своих делах он обходится собственным мнением (как обычно разумным), а не дай Бог, вмешалось бы общественное мнение в его торговые дела – он бы и в торговле прогорел… А впрочем, дело не в образовании… - А в чем же? - Да в том, что все они тут такие. Все!!! Возьмите отдельного человека – сам по себе он милейшая душа, и добрый и все такое. Пока его по голове общественным мнением не шарахнуло, как тем самым пыльным мешком… А, да что говорить! - Итак, ваш отец приказал бросить вашу подругу, а вы отказались подчиниться отцу. - Да как бы я мог! Марина ребеночка нашего ждала… - А ваш отец? - Лишил меня содержания, и велел на глаза его не появляться. Учеба моя пошла прахом… А мы с Мариной остались без денег, совсем. - И вы уехали. На что вы жили? - Я стал искать работу. Но все, что нашел – должность писаря. Представляете? Писаря! Жили мы в большой нужде, кое-как сводили концы с концами; Марина очень тяжело переносила беременность, болела, все плакала… - Она умерла родами? - Нет. Пять месяцев спустя. Она – я не знаю, отчего она умерла. Я денег занимал, чтобы показать ее самому лучшему врачу, который был в городе, но он ничего не нашел такого… - А все-таки, как проявлялась эта болезнь, вы мне можете сказать? - Да, - юноша кивнул, - Ей холодно было. Очень холодно. Сидит в теплой комнате, во все одеяла кутается, и холодно. Я за руку возьму – как лед. И словно спит на ходу; ребенок кричит – она к нему не подходит… И смотрит в одну точку. Спать хотела все время. А потом однажды, она не проснулась… - Странная болезнь, - медленно проговорил Штольман, отметив про себя, что надо бы проконсультироваться с папенькой своим, Платоном Теодоровичем. Повисла пауза. - Ну, а сюда вы приехали, как я понял, помириться с папенькой? Парень помедлил. - Ну да, - сказал он, зыркнув на Штольмана исподлобья, - вроде того. - Но ведь общественное мнение не переменилось, и папенька по-прежнему пребывает в гневе. Почему же вы решили, что он вас простит? Парень молчал, только плечо дернулось. - Ну и как, помирились? Вы были у него? Неожиданно Даньшиков прерывисто вздохнул и закрыл лицо рукой. - Не мучайте меня, – попросил он по-детски. Штольман встал и прошелся по комнате. Снова сел напротив заключенного. - Я вовсе не желаю вас мучить, - сказал он мягко, - но мне надо знать обстоятельства. Мне надо понять, почему вы приехали сюда, какие у вас были цели, какое у вас алиби – не взыщите, это моя работа. Так вы приехали ради отца или нет? - Нет, - твердо заявил юноша. - А зачем соврали? - Да потому что вы сочтете мой приезд… как бы сказать, - он махнул рукой в отчаянии. - Давайте по порядку? По порядку вышло вот что. Бедолагу Даньшикова, попавшего, как кур в ощип, разыскал адвокат по делам о наследстве… - Понимаете, он не меня, а Марину искал. Но ее уже не было в живых. Мне он сообщил, что муж ее скоропостижно скончался, завещания не оставил, и теперь она, как законная супруга - наследница его состояния. Я отвечал, что она умерла; он спросил отчего. Я рассказал, что вот, заболела после родов... А он сразу – а ребенок? Я и говорю: да вот ребенок, со мной живет, девочка… Юлия Федоровна Демкина, на фамилию мужа покойного Марины записана… Тут он и говорит: так если Марина не была разведена с мужем, то ребенок – неважно от кого он, а по закону-то считается от мужа, и моя Юлечка - законная наследница. В общем, приезжайте – наследство оформлять. - И вы решили оформить наследство на свою дочь, как на якобы дочь мужа вашей подруги? - А что мне было делать? Я Марину в долг похоронил, и вообще в долгах увяз. Я понимаю, я выгляжу ужасно в ваших глазах. Но легко быть благородным, когда богат. А я все о Юлечке своей думаю. Что ее ждет? С таким папашей-изгоем, как я… Я понимаю, что я подлец в ваших глазах… - Ладно, оставим моральную сторону вопроса. Меня сейчас куда больше беспокоит сторона юридическая. Скажите мне фамилию адвоката по делам о наследстве. - Дубницкий, Николай Елисеевич. - Вы, надеюсь, еще не подписывали никаких бумаг? – осведомился Штольман; взгляд его был тяжелым. Юноша смотрел на Штольмана с недоумением. - Нет, а почему вы спрашиваете? - Да так! - Штольман вздохнул с явным облегчением. - Удивительно, как этот адвокат вам их сразу не подсунул! - Да он вообще-то… подсовывал. Ну, типа свидетельского подтверждения, что эта девочка, что со мной проживает - точно дочь Марины Юрьевны Дёмкиной…. - А вы не подписали? Точно нет? - Да точно! Понимаете, мне сперва это показалось как-то уж очень… неблагородно… увести от мужа жену, а потом присвоить его же деньги. Некрасиво. - А потом? - Нужда прижмет, так про все благородные порывы забудешь, - горько ответил Даньшиков. - То есть, сначала вы встали в красивую позу, - Штольман приподнял левую бровь, - а потом пересчитали свои долги и сами себя спросили – а не свалял ли я дурака? - Да, - юноша прилежно рассматривал обивку стола; уши его пылали. - А теперь вернемся к вопросу о вашем алиби. Итак, где вы были позавчера, 3 июля, с 9 до 10 вечера? Даньшиков дернул щекой. Потом заговорил с кривой улыбкой: - Ровно в девять двадцать пять я стоял у ворот отцовского дома. Вам странно, что я туда пришел? Но меня ноги сами принесли. Все-таки родной дом в родном городе, я только сейчас понял, как я тосковал все время…. Ах, да, время… Почему я обратил внимание на время? Потому что когда я зашел в гостиную - меня служанка впустила - я стал осматриваться по сторонам… все знакомое, родное, и вон напольные часы в углу… они показывали девять тридцать, начали гудеть и прозвенели. Такой знакомый звон, знаете ли... Ровно в девять тридцать семь, - Даньшиков не то засмеялся, не то закашлялся, - мой отец вышвырнул меня на улицу. Как раз начинался дождь. Я был расстроен, отошел и сел на крыльцо соседнего дома, там господа Чекмасовы проживают. Потом полило как из ведра, и навес над крыльцом мне весьма пригодился – спас от дождя… вот и все. Он отвернулся и тыльной стороной ладони вытер слезу. - Кто вас видел, кроме отца? - Наша служанка, - он шмыгнул носом. - Ах, да! Там кошка была… - Боюсь, кошка не сможет дать свидетельские показания, - заметил Штольман. Юноша слабо улыбнулся. - Да нет, я не об этом. На соседском крыльце, когда я там сидел, и начался дождь… прибежала кошка, и начала орать, я подумал, может, она тут живет, и постучал к ним в дверь. Открыла дверь хозяйка, мадам Чекмасова, и впустила кошку… Мне было холодно, и я надеялся в душе, что она, то есть, Чекмасова, и меня пригласит войти – все-таки я рос всю жизнь на ее глазах, но нет. Дверью перед носом хлопнула… Я изгой в этом городе, понимаете? Да и вообще в этом мире. Погибать буду – никто глотка воды не подаст… Губы его дрожали. Он боролся с собой, но предательские слезы выступили на глазах и потекли по щекам, а затем он уронил голову на руки и разрыдался, как ребенок. Штольман созерцал молодого человека задумчиво, и наконец пробормотал: - Что же мне с вами делать-то?!