А ветер здесь не поёт...

Бывало так, что в монастыре в качестве квартиранток поселялись богатые дамы, те исправно жили там по целому году — монахиням нужны были деньги, которые им платили за проживание и питание. Но в тот пасмурный день, когда небо заволокли свинцовые тучи и обрушился нестерпимый дождь, к ним вернулась «особая квартирантка». Хотя на самом деле её нельзя было так назвать. Настоятельница монастыря, которую все называли матушкой, напустив на себя выражение святости, сделала всё возможное, чтобы заточение девушки здесь осталось в стенах святой обители. У этой постаревшей женщины просто не было иного выбора, кроме как делать то, что ей велят. Говоря простым языком, аббатиса была посвящена в тайну юноши по имени Венти, а также знала, с какой именно целью сюда снова поместили бедную девушку, которую звали Барбара. — Нет нужды волноваться, мы позаботимся о ней, — сказала тогда настоятельница монастыря, пытаясь развеять все сомнения этого светлоокого юнца. — Я хочу, чтобы никто об этом не знал, чтобы всё осталось в стенах монастыря. Главная ваша забота — уберечь её. Она уверяла его в сохранности секрета и в том, что здесь с девой ничего не случится, таким образом, божество, будучи до сих пор обеспокоенным судьбой своей голубки, покинуло аббатство. Но прежде он посетил заточенную в оковы пташку, охваченную болезнью из-за того, что бежала прочь под сильным дождём. Обесиленную и еле державшуюся на ногах, Венти вернул её поспешно на руках обратно в монастырь, оправдываясь да постоянно извиняясь, после чего также быстро покинул. Барбару оставили лежать на кровати, подобно тому, как оставляют хладный труп перед захоронением — о, так была бледна, измучена и больна, что не оставалось сомнений в том, что сей девице осталось недолго поживать на белом свете. Она еле добралась до монастыря имени Ванессы, почти не соображая и пребывая в каком-то полусознательном состоянии, из коего, как казалось, невозможно было выбраться. А её тело было таким слабым и худым, что даже божество с ужасом обмолвилось: «Весишь как пёрышко...» Здешние монахини, что приносили ей еду три раза в день, носили покрывала, надвинув их на лоб до самых бровей, чтобы его совсем не было видно, но некоторые, в виду того, что высокий лоб был в большой моде, подбривали волосы, чтобы он казался ещё выше. Сначала они кормили её с ложечки, и делали это абсолютно молча, напустив на себя какое-то не то умиротворённое, не то безразличное, но довольно странное выражение лица. Потом, спустя неопределённое время — девушка не могла понять, сколько прошло времени с момента возвращения, ибо постоянно проваливалась в бессознательный сон — смогла есть уже сама. Правда, встать так и не получилось, ноги совсем не хотели держать это хрупкое тело. Всё то время, когда девушка не спала, она либо глядела в оконце, либо же размышляла и пыталась выудить из головы какие-то воспоминания. В остальное же время спала. Барбара попросту стала заложницей плоти и любви Бога, коему ещё недавно воздавала молитвы, и она даже не могла сопротивляться, не то что кричать. Крохи силы уходили на то, чтобы самой поесть. Толком деве ни с кем не удавалось нормально поговорить, тут же становилось ясно, что им запретили, разрешалось же лишь говорить на определённые темы и не слишком сильно увлекаться этим. От этого Барбара чувствовала себя ещё более одинокой, нежели когда только прибыла сюда в свой первый раз. Кратко говоря, милая голубка Барбатоса постепенно увядала в сей святой обители, пускай при этом ощущала, как медленно, но верно силы возвращаются к ней. Всё реже дева просыпалась уже будучи истомлённой, изнемогая потом весь день от слабости. Смотря порой на настоятельницу, девушка понимала: она всё знает. Знает, что здесь происходит, но ничего не говорит и не желает ей помочь. И Барбара понимала, что мало кто осмелился бы пойти против Бога. Нет ни у кого здесь чистосердечия. На самом деле, Барбара всегда чувствовала склонность к духовному званию, и посему, не раздумывая, приняла постриг. О, если бы она только знала о муках, что терпеливо ждали её... Дева выдерживала все горечи и сложности монастырской жизни, шла через эти тернии прямиком к своему спасению, но в итоге не смогла выдержать любви божества. Стоит сказать, безумной и невыносимой любви, которая душила. Он исушил её... Размышляя, всё думала, к чему помешательство Барбатоса приведёт её, останется ли в живых, а если да, то, наверное, потеряет рассудок или впадёт в буйное помешательство, ожидая смерти. Или ей удастся сбежать? И однажды от подобных мыслей Барбару охватил такой ужас, такой свирепый страх, что она дрожала с головы до ног, буйствовала, пыталась высвободиться из железных оков и даже выброситься в окно. Всё безумно повторяла: «Нет, нет, нет, нет, нет, я-я не хочу быть невестой этого Бога, не хочу!» В тот солнечный день под пение птиц аббатиса пыталась возвать к юному сердцу, которое не благодало господу, и старалась разжечь в бедняжке чувство неимоверного стыда яхонтового цвета. Барбару даже ударили по лицу, чтобы наконец успокоилась. Их аббатиса никогда не одобряла способов покаяния, изнуряющих плоть, но за непослушание и попытки убить себя наказала бедную девушку, которую держали здесь против воли. — Моё сердце не внемлет гласу божию, — заявила она тогда, смерив их гневным взглядом и ощущая на себе тяжесть ярма. Монастырь, что некогда стал новым домом, давно превратился в тюрьму... Венти, этот юнец, что некогда просветлял её душу, появился лишь через несколько недель. Всё произошло слишком неожиданно, никто не был готов к появлению божества, но Барбара помнила, как он вышел из мрака и заключил её щёки в пылающие поцелуи. О, какое же отвращение пробрало тело девицы... Казалось, коснуться уст трупа, увеянного червями, и то было приятнее, ежель ощущать поцелуи своего тюремщика. — Ветерок, я так скучал по тебе. Извини, что ни разу за это время не навестил... — шептал Барбатос, обнимая свою дражайщую возлюбленную и нежно поглаживая ту по спине. — Когда ты сбежала, мне стало так больно... — Он крепче сжал Барбару в своих смертельных объятиях, отчего она ощутила нехватку воздуха. — Пожалуйста, не делай этого больше... Не расстраивай меня, ветерок. Та ночь была самой удушающей из всех до этого момента и самой отвратной на вкус. Его пальцы бестыдно касались девственно чистой кожи Барбары, пока он неприятно хихикал и шептал ей разное на ушко. От Бога пахло вином и лесом, и этот фимиам заставлял девушку чувствовать себя плохо. Запах свободы сводил с ума... Но именно в ту прохладную ночь Барбара кое-что поняла: он такой же грешник, как и все смертные, даже куда больше, чем можно подумать. Барбатос не говорил: «Дитя моё, преклони колена и помолись…» Нет, отнюдь, он... томно, смеясь, шептал о другом. А ведь некогда премиленькая послушница давно уже сама превратилась в грешницу, стоило отречься от своего божества...