А ветер здесь не поёт...

Когда узкие плечи, орошённые стынью мурашек, охватывает неизвестной прохладой, Барбара вздрагивает да закусывает до боли нижнюю губу, зацелованную божеством. Он обезумел в своём грешном томлении, вот о чём смеёт думать монахиня, пока язык Барбатоса обрисовывает линию её подбородка так, будто бы Барбара запятнана сладчайшим соком запретного плода. Странное ощущение распаляется у неё в груди, и девушке вдруг кажется, что нет в ней больше ни жалости, ни мольбы, ни надежды. Божество, с чьих плеч сколзит покров одежды, лишь неприятно ухмыляется — в его присутствии дрожат зажжённые свечи, а тень, что так бесшумна и длинна, пляшет в тусклом свете. И это до изнеможения пугает, заставляет  вспомнить, кто пред ней, и покорно подчиняться каждому слову Бога, боясь узреть во всей яхонтовой красе его гнев. — Ты свет моих очей, милая Барбара. Клянусь, что никогда не оставлю тебя; во едином часе, как поющее благодатное церковное песнопение, мы станем единой плотью... Слова Венти раздирают рассудок, а губы касаются там, куда другим не дозволено и смотреть — это всё принадлежит ему одному, ему одному отдан без остатка невинный агнец. И в сей тягостный миг он проводит руками сначала по её белёсой спине, украшенной мурашками, а потом пальцами касается округлых ягодиц. — Ты примешь всего меня, ветерок, — шепчет в самое ухо, обжигая кожу жаром своего дыхания, а потом тихонько, неприятно так смеётся. Из-за этого монахиня вздрогнула. Когда Венти подмнял Барбару под себя, она лишь пискнула и отвернула своё очаровательное, довольно сильно испуганное личико к окну. И пока Барбатос в предвкушении разводил её ноги да сладостно, так, будто бы желая свести с ума девицу, целовал младое, благоухающее жизнью тело, в уголках глаз скапливались слёзы. «Терпи, терпи, терпи, терпи, терпи...» — мысленно повторяла про себя, стараясь совладать с отвращением и страхом. Когда же Барбара нечаянно завлекла этого вечно юного юнца в свои сети? Как давно она свела своё божество с ума? Одно знает точно: нет ей прощения. Барбатос упивается изгибам девушки, не жалея мокрых касаний своих губ; то и дело вновь дотрагивался до монахини, выводя горячими пальцами ведомые лишь ему узоры. О, Венти воистину влюблён и ею же заворожён, и посему терзает бедняжку своей нечеловеческой ненасытностью. Из-за этого бог шумно выдыхает воздух. — Смотри на меня, ветерок, и не отводи взгляда, — улыбаясь, но так, что страх пронзает тело, Барбара что-то невнятно щебечет, совсем как птичка. Это заставляет божество рассмеяться. Она могла кричать, сопротивляться, бороться и пытаться убить себя, когда Барбатос был далеко, но сейчас... заключённая монастыря лежала, дрожа и совсем не сопротивляясь. Боязнь Бога, которую вдалбливали в голову на протяжении многих лет, горела где-то внутри. Потому-то Венти ничего не мешает слиться в воедино с его премиленькой послушницей, делая всё с отрадной нежностью и лаская девушку. Влажные шлепки, казалось, заглушал ревущий за окном бесприютный ветер, пока юноша запускал пальцы в её льняные волосы, поглаживая по взлохмаченной макушке. — Люблю тебя... Люблю... — шептал он, будучи уже на грани и исцеловывая слезинки своей невесты. Утром Барбатос исчезнет, словно дымка, оставив девушку неподвижно лежать, покрытой его проклятым семенем. В ту ночь она не ощутила ничего, кроме отвращения и горечи несправедливости. «Если возможно понести «бремя» от бога, то... зачат сей плод был в ужасающем грехе. Плод моего чрева не явится на свет, свою жизнь в тот же час пресеку, коль узнаю. Вслед за душой погублю и греховное дитя, и мне совсем не жаль... Пускай моё божество вкусит отчаяние, которое я испытываю и по сей день. Пускай возненавидит меня...» В то мгновение при столь богохульных мыслях, казалось, содрогнулись деревья, ветер же горестно запел. Барбара испытывала большие страдания, какие бывают разве что у женщин, таких же лишённых свободы и воли. Больше девушка не станет молит Его, съединив ладони.