Экспедиция экспедицией, а секс по расписанию

Солнце опустилось за лес, погружая мир в темноту, и у Эрвина отлегло от сердца. Ещё один день закончился. День, когда они никого не потеряли. День, который можно было считать маленькой победой, шагом вперёд, навстречу свободе и мечте. Экспедиция в целом была успешной. Эрвин лишь год назад возглавил Разведотряд, но уже был ославлен людьми как самый талантливый и блестящий из командоров. Это грело сердце тонкой гордостью, но куда сильнее — угнетало, давило неподъёмным грузом. Ещё капитаном Эрвин чувствовал вину за каждую утраченную жизнь подчинённого, а теперь, когда вся и все уповали лишь на него, когда на нём повисла ответственность не за десять, а за триста человек — Эрвин и вовсе утонул в ответственности. И захлебнулся бы в осознании, что каждый шаг к истине обходится им слишком дорогой ценой. Захлебнулся бы, если бы не Леви. Леви был рядом. Сперва — как друг, потом — как нечто большее, но всегда — как свет, надежда, шанс победить. Леви умел подобрать нужные слова, хотя и был немногословен. В зависимости от состояния Эрвина мог врезать или зацеловать, каждый раз подсознательно ощущая, что именно Эрвину нужно, чтобы очистить голову от пустых сожалений. Эрвин когда-то научил Леви не сожалеть, и теперь Леви учил этому других, но сам Эрвин был человеком, который сожалел больше всех. О том, что сделал, о том, чего не сделал, о том, что утратил и о том, что обрёл, заплатив слишком высокую цену. А Леви мог просто прийти, взять за подбородок своими жёсткими, мозолистыми пальцами, и назвать дураком. И это удивительным образом очищало сознание. Эрвин обернулся, но было слишком темно, чтобы среди едущих во мраке солдат увидеть того единственного, к кому были обращены сейчас все помыслы. Разведчики пробирались сквозь лес, не зажигая факелов, опасаясь привлечь титанов, которые, конечно, уже должны были утратить дневную активность, однако никогда нельзя было недооценивать врага. Сухие ветки и мох хрустели под копытами; лошади брели на этот хруст, покорно и привычно следуя друг за дружкой. Сквозь ветви в вышине пробивался лунный свет, но его было слишком мало, чтобы разглядеть лицо даже ближайшего солдата. — Дойдём до реки и устроим привал! — громко скомандовал Эрвин. Шуметь в нынешних обстоятельствах тоже не следовало, но иного способа донести до отряда информацию у него не было, а озвученная новость обрадовала и ободрила уставших бойцов. Сегодня они встали ни свет ни заря, чтобы выехать до пробуждения титанов. Многодневные экспедиции всегда имели эту неприятную особенность — урезанное время сна, ведь летние ночи так коротки. Река и правда вскоре появилась — сперва из-за деревьев раздался шум и плеск воды, потом стали видны просветы меж листвы и, наконец, заблестела под луной водная гладь. Речушка была неширокой — полтора десятка метров до другого берега, над которым склонялись густые кусты ольховника. Берег же, к которому подъехали разведчики, был пологим и почти чистым. — Встанем здесь, — распорядился Эрвин, спрыгивая с коня. Бёдра затекли от долгого сидения в седле, и он склонился, с удовольствием их растирая. Жеребец фыркнул, потянулся, пытаясь зажевать командорский капюшон. — Тише, тише, Туман, — обратился к нему Эрвин, мягко оттолкнув крупную подвижную морду. — Сейчас пощиплешь травки. Я тоже голодный. Туман понятливо промолчал, тряхнул гривой, сгоняя сонливость. Солдаты уже собирались на берегу, спешивались, привязывали лошадей в стороне, тащили спальные мешки, кто-то бежал за хворостом. Жизнь шла своим чередом; командиры отрядов отдавали привычные распоряжения по разбивке лагеря, назначали дежурных и кашеваров. Первые немедля расходились по периметру, чтобы взобраться на деревья и следить оттуда за окрестностями, вторые — шли заниматься полевой кухней. В такие моменты Эрвин чувствовал себя почти лишним и ненужным, до того весь механизм привала был отлажен неоднократными походами. Даже новички по указке старших по званию мигом находили себе дело и принимались кто разводить костёр, кто раскладывать спальники, кто — доставать миски и таскать скудный провиант из обоза. Привязав Тумана посвободнее и оставив его пастись, Эрвин направился проверить двух раненых солдат. Кэти вчера сломала ребро, однако была спасена товарищами от погибели, а Пауль сегодня получил открытый перелом ноги, уже угодив в титанью пасть — но Леви, проявив немалые ловкость и отвагу, умудрился прикончить монстра и через вспоротую щёку титана вытащить вопящего бедолагу, уже решившего, что ему конец. Даже сейчас, в рыжем свете костерка, Пауль казался бледным и дрожал, но на вопрос командора о самочувствии почти уверенно ответил, что он в порядке. И попросил ещё раз передать капитану Леви благодарность за спасение. Эрвин обещал, что передаст, пожелал раненым доброй ночи и отправился шляться по лагерю. Сознавать свою бесполезность в общественных работах было неприятно, и он помогал то тут, то там, пытаясь делать вид, что контролирует процесс, и в то же время выискивая глазами Леви, которого нигде не было видно. Эрвин обошёл лагерь дважды, не нашёл его и почти начал тревожиться, когда Леви сам словно вынырнул у него из-под локтя. — Эрвин, — мрачно буркнул он. — Разреши искупаться. Эрвину захотелось спросить, где Леви носило, хотя скорее всего, тот был занят чем-то важным — Леви никогда ничего не делал впустую и не проводил время бесцельно. Ещё захотелось спросить, что за прихоть такая — купаться, но Леви смотрел хмуро и серьёзно, и вовсе не походил на капризного человека, выкидывающего коленца и требующего бассейн с лепестками роз и бокал дорогущего вина. — Изосрался весь, — мрачно пояснил Леви, разводя полы плаща. — Кровища титанья испаряется, а вонь остаётся. Я сегодня четырёх завалил, и вчера ещё трёх. Хожу весь липкий. Разреши купаться, а то сдохну. Эрвин слегка усмехнулся, представив идиотскую картину: он говорит «нет», а грязный Леви ложится и в конвульсиях умирает. Но после двух дней в седле мыться хотелось и самому: запахи титаньей крови, лошадей, пыли, пот от удушливой жары — всё это въелось в кожу, и хотя на подобных экспедициях брезгливость была неуместна, Эрвин невыразимо хотел бы сейчас окунуться в прохладные волны, журчащие и плещущиеся совсем неподалёку у него за спиной. — Хорошо, — согласился он и повысил голос. — Внимание! Кто желает искупаться — разрешаю, только быстро. И удвойте караул. Леви едва заметно улыбнулся — а может, Эрвину лишь показалось в мерцании отсветов костров — и скинул плащ. Среди разведчиков тут же началось оживление. Купаться любили все, мыться хотелось всем, но кто-то должен был готовить ужин, кто-то — следить за территорией, и среди ребят немедленно начались споры, кто первый пойдёт плавать. Пришлось вмешаться командирам отрядов и строго назначить порядок дежурств и купаний. Те, кому посчастливилось, тут же ломанулись к реке, на ходу стаскивая одежду. Разведка являлась одной большой семьёй, тут было не до смущения. Живя в казармах кадетского корпуса, юноши и девушки с малых лет отвыкали от стеснения. Общая мужская душевая, общая женская, и единый коридор. Даже в Разведывательном отряде дело обстояло так же, за исключением отдельной душевой для офицерского состава. Армия есть армия. Никто даже не удивлялся, если среди ночи по коридору шагал Майк в одних трусах или из душевых бежали к казармам девушки, замотанные в одни полотенца. Разумеется, нельзя было сказать, что разведчики потеряли стыд и ничего не смущались, но смущение их обрело чёткие, ограниченные рамки: в том, что естественно и необходимо, нет ничего постыдного. Вчера, получив травму, Кэти на просьбу командира Несса раздеться спокойно стянула рубашку и задрала майку, открывая нижние рёбра, над которыми уже расплывалось пятно гематомы, и позволила наложить бинты безо всяких жеманностей, ибо не было в этом ничего постыдного или пошлого. Как и в нынешнем купании. Солдаты слишком устали за день и отчаянно желали смыть с себя грязь, дорожную пыль, запах пота, сигнальных ракет и титаньей крови. Женщины оставались в майках, мужчины раздевались до исподнего, некоторые и вовсе лезли в воду голышом, не желая после купания ходить в сыром белье. Сменной одежды никто не брал — слишком большая роскошь — и после омовения всем вновь придётся натягивать вонючую одежду. Каждый это сознавал, и всё же ребята лезли в воду с почти детским восторгом. Майк и вовсе устроил с Томасом и Хеннингом из своего отряда состязание, кто дальше проплывёт под водой. Плыли они, разумеется, не в ту сторону, где мылись девушки — Нанаба сразу высказалась против этого довольно резко и категорично. Впрочем, и девушки вели себя не слишком чинно: принялись брызгаться и хохотать, и на какой-то миг Эрвин позабыл, что они находятся далеко от безопасных территорий, в землях, где обитают плотоядные чудовища. Показалось на миг, что он снова в юности, снова в кадетском корпусе. Летом в жару ребята убегали к озеру и купались там до тех пор, пока инструкторы не приходили на берег и не обещали оставить расшалившихся юнцов без обедов и ужинов на трое суток. Теперь он снова провалился в фальшивую, эфемерную беззаботность, поддался ей и уступил, ослабляя боло на шее. Слишком уж было завидно. Слишком уж хотелось помыться. Слишком уж хотелось расслабиться вместе со всеми в ночной реке. Сняв одежду и аккуратно сложив в сторонке, Эрвин приблизился к реке, наслаждаясь ощущением прохладной травы под босыми стопами, и вошёл в воду. Та была довольно холодной, и тело содрогнулось от удовольствия. Эрвин всегда принимал холодный душ, и теперь ему было крайне приятно войти в прохладу волн — сперва по колено, потом по пояс, а после и по плечи. Краем глаза он уловил пару заинтересованных взглядов с девичьей стороны, но те быстро угасли — неинтересно ведь наблюдать за голым командором, если он почти весь под водой. Парни, толкущиеся вокруг, тоже немного насторожились — начальство, всё-таки — и перестали дурачиться. Однако, ненадолго: стоило Майку вынырнуть из-под воды и попытаться утопить командора, как все расслабились, и купание продолжилось в снова беззаботной обстановке. В какой-то момент к Эрвину, натирающему плечи ладонями, подошёл Леви. Встал рядом, усердно делая вид, что он тут ни при чём. — Мыло бушь? — спросил он вполголоса, словно бы предлагал наркотики из-под полы. — Ты вёз в экспедицию мыло? — Эрвин растерялся и вместе с тем почувствовал умиление. От этого факта пахнуло чем-то домашним, и он снова почувствовал, что забывает, где находится. Словно они просто пошли купаться к лесной речке, что протекала в получасе ходьбы от штаба. — Мы на четверо суток выдвинулись. Конечно, я вёз мыло, — Леви закатил глаза, белки блеснули в лунном свете. — Или я с грязной жопой должен ходить? Похабная шутка так и просилась на язык, но при всех не следовало заострять внимание на теме задниц, поэтому Эрвин просто с благодарностью протянул ладонь. — Буду признателен. Леви хмыкнул, вкладывая в его пальцы мокрый и скользкий буроватый брусочек. — Утопишь — въебу. — Ой! — Эрвин выронил мыло в воду. Леви охренел, моргнул недоверчиво. «Ты серьёзно?!» — читалось на его лице, но это выражение быстро сменялось на «Ты нарочно?!» Эрвин, насладившись его удивлением, с улыбкой поднял мыльный кусок, который поймал под водой второй рукой. — Шучу, — сказал он, пряча улыбку, и спокойно принялся намыливать плечи. — Клешни б тебе поотрывал за такие шутки, — едва слышно проворчал Леви и отошёл поближе к берегу. Стоять по горло в воде, тогда как Эрвину вода едва доходила до грудины, наверняка было дискомфортно. Словно здесь, в реке, невысокий рост Леви стал чувствоваться ещё острее. Эрвин невольно проследил за ним взглядом, продолжая намыливать руки и наслаждаясь запахом чистоты. Обычно ему не нравился запах солдатского мыла — резкий, жирный, неприглядный. Но после двух дней в седле мыло пахло восхитительно и вызывало зависть у солдат, толкущихся поблизости. — Эрв, поделись, а? — протянул Майк, не утерпев. — Это не моё, — безмятежно отказал Эрвин. — Спроси у Леви. — Дак он мне не даст! «Конечно не даст, он только мне даёт», — снова промелькнула в мыслях сальная шутка, и Эрвин подивился, с каких пор он стал таким пошляком. Должно быть, с тех пор, как пустил Леви в свою жизнь, а тот при близком знакомстве оказался ещё бо́льшим пошляком. — Увы, — ответил Эрвин с тихим вздохом, но Майк тоже был пошляком, понял причину паузы и чертыхнулся. Ему наверняка хотелось ответить чем-то не менее пошлым, но репутацию друга и командора Захариус ценил, а потому промолчал. — Девки! У мужиков мыло!!! — заорал кто-то с женской стороны. Эрвин помрачнел, опустил брусок под воду и поспешил отойти в сторону от клоков пены, которые быстро были унесены волнами. Он не уверен был, что Леви горит желанием делиться своим сокровищем с полусотней людей — иначе бы не подошёл вот так, украдкой, предлагая мыло вполголоса, будто какой-то нелегальный товар. Ханджи ворвалась в мужские ряды первая, ничуть не смущаясь. Она была без майки, но даже не подумала прикрыться. Эрвин погрузился под воду по горло и поспешил незаметно переместиться в сторонку. Прохлада волн обхватывала, покалывала ноги, увязающие в холодном песке и иле, и это казалось немыслимо приятным и расслабляющим. — Ты ж вообще не моешься! — обратился Майк к снующей меж мужчин и вынюхивающей мыло Ханджи. — Командир Зоэ, прикройтесь, пожалуйста! — засуетился Моблит и побежал на берег за каким-нибудь плащом, чтобы оградить начальницу от посторонних взглядов. Хотя большинство мужчин и так тактично отводили глаза, тем более, что главу исследовательского отряда считали не женщиной, а бесполым чудовищем. — Мелкий! Ты, что ли, с мылом? — напала она на Леви, старательно принюхиваясь. Леви лишь спокойно поднял пустые ладони, хмуро смотря из-под влажной чёлки. — Пахнешь мылом! Куда засунул? — В титанью пасть, чтобы пах получше, — фыркнул Леви. — В другой раз оставлю на тебя, ты похлеще титана смердишь. Они, небось, за свою принимают, потому ещё не сожрали. Ханджи звонко и заливисто расхохоталась, брызнула в него водой, откинулась на волны и споро поплыла к девушкам на спине. — Леви сожрал мыло! — проорала она. — И сработало! Даже материться перестал! — Тц. Дура, — проворчал Леви и покосился на Эрвина, который наблюдал за сценкой со стороны. Эрвин слегка улыбнулся в ответ — Ханджи была из тех, про кого говорят «могила исправит». Вечно энергичная на грани бешенства, бесцеремонная и гиперактивная. Никто в штабе, даже напрягая всё своё воображение, не смог бы предположить, что однажды она остепенится и будет вести себя разумно и адекватно — уж слишком дикой была эта женщина. Но очень умной, любопытной и нестандартно мыслящей, и потому она уже на второй год в разведке возглавила свой собственный отряд. Как бы то ни было, а заслуги нельзя было недооценить. Леви постоял, словно размышляя, потом погрузился по горло и спокойно поплыл к Эрвину. Плавал он как-то по-своему, не поднимая ни волн, ни плеска: лишь голова беззвучно движется над волнами, как у какого-то водоплавающего зверька. Эрвин вспомнил, как впервые увидел Леви плывущим. Это был третий месяц Леви в Разведотряде, жара стояла страшная, и Леви периодически пропадал на несколько часов, пропуская даже обед. Эрвин нёс за него ответственность, как за прямого подчинённого, потому решил узнать секрет, тем более, что доверие к сомнительному человеку из Подземного города тогда ещё было совсем хрупким и полным сомнений. Размышляя, не продаёт ли Леви тайком оборудование или что-то в этом духе, Эрвин проследил за ним после тренировки. Леви принял душ вместе со всеми, а потом, как был сырой и с полотенцем наперевес, тихо ускользнул замковыми коридорами. Эрвин тайно проследовал за ним до двора, мимо конюшен, через тренировочное поле, а после и через лес. Крался, таясь в кустах, не издавая ни звука, и тайна Леви казалась тогда чуть ли не интереснее, чем тайна титанов, стен и всего человечества. А Леви тогда просто добрёл до места, где бегущая по лесу река втекала в небольшое озерцо, разделся донага и вошёл в воду. Эрвина тогда не интересовали мужчины в плане отношений — впрочем, как и женщины — но в тот день в нём впервые что-то колыхнулось при виде того, как подчинённый изгибается, стягивая белые брюки по стройным ногам, как медленно, ритмично расстёгивает пуговицы и стаскивает с покатых плеч ткань рубашки. В одежде он всегда казался Эрвину тоненьким и хрупким; обнажённый же, оказался крепким, жилистым, подтянутым. На надплечье красовался длинный застарелый шрам откуда-то из прошлой жизни, на спине виднелись ещё несколько шрамов потоньше, и тогда Эрвину впервые захотелось рассмотреть их, узнать, откуда они, может, даже прикоснуться. Он зачарованно следил за движениями мышц под светлой кожей, когда Леви складывал одежду на весу. Следил за тем, как большие пальцы проскальзывают под резинку исподнего и быстрым, по-солдатски выверенным движением стягивают трусы вниз, открывая взору узкие крепкие ягодицы. Эрвин сотни, тысячи раз видел мужские задницы — сперва в душевых кадетки, потом — Разведотряда, но при виде этой у него впервые пересохло в горле. В первый раз зрелище показалось ему не стандартной, ничего не значащей частью тела, как рука или нога, а чем-то сокровенным и аппетитным. Пытаясь понять, что это за ощущение такое, и откуда подобные мысли, Эрвин хмурился, затаившись в кустах. А Леви тогда спокойно вошёл в воду, позволяя ей обхватить свои бёдра, талию, плечи — и поплыл. Плавно, тихо, почти беззвучно. Эрвин оторопел, наблюдая за ним, и едва не выпал из куста. Он шёл следить за подчинённым, которого почти подозревал в чём-то нехорошем, а тот всего лишь купался. Да ещё и так соблазнительно. — Эй, капитан! — раздалось над волнами. Эрвин не сразу понял, что обращаются к нему. — Блондинчик! Я не знал, что ты такой изврат. Стало стыдно. Эрвин выбрался из зарослей, пытаясь выглядеть серьёзно и невозмутимо. — А я не знал, что ты умеешь плавать, — спокойно парировал он. Голос прозвучал ровно, а в душе была тихая паника от воспоминания о том, как Леви стаскивал штаны, красиво, почти показушно раздеваясь. А может, и показушно, если он знал, что Эрвин следит за ним. — Умею, — хмуро откликнулся Леви, вися в воде на некотором отдалении от берега. Из воды торчали лишь голова и немного — плечи. — Или ты думаешь, мы, подземные, совсем никчёмные? — Я так не… — начал Эрвин, но Леви перебил, злобно и агрессивно: — Ты в первый день спрашивал, умею ли я читать. Это, блядь, обидно. Я взрослый мужик. Да, я не ходил в школу, но мама у меня была. Эрвин впервые видел его таким сердитым, а может, они слишком редко оказывались наедине, а при людях Леви не желал высказывать подобное, чтобы не показаться капризным истериком. — Прости, — произнёс Эрвин примирительно. — Теперь вот думал, я плавать не умею, — цыкнул Леви, покривившись. — У нас под землёй тоже река есть. Или откуда, думаешь, мы воду берём? Там даже рыба водится. Я сам ловил. — Прости, пожалуйста, — повторил Эрвин, пристыдившись. Кажется, он действительно думал, что подземный гость слишком многого не умеет, и тем сильно недооценил его. — Ты меня за дикаря не держи, — снова огрызнулся Леви. — Я всё умею, ничем не хуже тебя. Разве что в жопу розовыми духами не пшикаю. Тогда Эрвину предстоял ещё очень долгий и тернистый путь к сближению. Путь к завоеванию расположения этого человека и более того — его доверия. Путь к тому, чтобы выработать встречное доверие к себе. Путь к тому, чтобы принять свои мысли и чувства, свои тайные желания, и к тому, чтобы открыться, поведать о них, чтобы преодолеть барьер и впервые поцеловать, впервые прошептать «я люблю тебя» и «ты мне нужен». Путь от сдержанной холодности, которая прежде сквозила во взгляде Леви, до явной, несомненной нежности, до чувств, которые сильнейший воин порой пытался скрыть, но они были настолько велики, что сквозили в каждом его движении, в мягком тоне, в прикосновениях, в том, как он льнул каждый вечер, как обхватывал Эрвина, прижимая к себе перед сном, словно боялся, что ночью тот испарится. В тот день Леви смотрел волком, болтаясь на волнах недовольным поплавком, и ворчал, что жителей Подземного города сперва спихнули в пещеру, а потом перестали за людей держать. Теперь Леви сам подплыл к Эрвину с ухмылкой самого залюбленного выходца из Подземелий, и остановился поблизости, покачиваясь на волнах. — Хороший день, — спокойно заключил он. День был хорошим из-за того, что обошлось без жертв. Эрвин готов был благодарить за это небеса, но знал: благодарить надо солдат. Ребят, которые старались, прогрызая себе путь по тропе, полной опасностей. — Вы молодцы, — с благодарностью ответил он, протягивая Леви склизкое, размокшее мыло. — Особенно ты. Принимая мыло, Леви на миг соприкоснулся с его пальцами, и это краткое касание послало по телу разряды тока. Эрвин вспомнил, как его капитан сражался сегодня — словно и не человек вовсе, а птица, нет, даже нечто большее, как воплощённое божество: быстрый, стремительный, смертоносный, подобный молнии, разящей с небес. Казалось, он с клинками — единое целое; тросы свистели, сталь сверкала на солнце, горячий воздух плавился от скорости, с которой маленькое тело вспарывало его, устремляясь вперёд с единственной целью. Не «убить», нет. «Защитить, спасти, уберечь». В этом был весь Леви. Эрвин знал это лучше кого бы то ни было — после экспедиций, когда они несли потери, Леви порой раскисал, сидел с кружкой чая, пока тот не остывал, и единственным ответом было мрачное, полное отчаяния «я не справился». Сколько раз они восстанавливали друг друга из руин, поднимали из пепла скорби, утешая, убеждая, что сделали всё возможное, заверяя, что здесь нет их вины, согревая горечью судорожных поцелуев. Сегодня в этом не было нужды, вчера тоже — экспедиция проходила успешно, и оставалось надеяться, что остаток пути тоже пройдёт без потерь. — А что мне за это будет? — чуть слышно вопросил Леви, слегка приподняв левую бровь. Эрвин насторожился, пытаясь распознать, намёк это или шутка. Если шутка — она была довольно неудачной, если намёк — невыполнимым. Им никак невозможно было уединиться: здесь лагерь, толпа солдат, нет ни комнаты, чтобы закрыться в ней, ни двери, что заглушит стоны, ни времени друг на друга. Здесь — территория титанов, место, где нужно постоянно быть настороже, оберегая не только свою репутацию, но и свою жизнь, и заняться в этой опасной глуши, среди подчинённых и титанов любовью — просто немыслимо. — Эй! — закричали от костров. — Вылезайте, мы тоже хотим! Леви недовольно цыкнул на испорченное мыло и поплыл к берегу. А сознание Эрвина зацепилось за коварное слово «немыслимо», по жизненной привычке ища способы обойти препятствия. Да, поблизости могут быть титаны, но они ведь спят. Да, кругом люди, но можно уйти немного в сторону. Вид Леви, выходящего из воды, только подогрел фантазии. Фигурка капитана на фоне костров была стройной, но дышала чистой силой, сверкала влагой на свету, отбрасывая на волны тёмную тень, и очерчивалась золотым ореолом. Леви был прекрасен, и Эрвин пожалел, что он так далеко и видит лишь контур и зыбкие очертания движений — хотелось быть ближе, иметь возможность наблюдать каждую каплю речной воды, стекающую по поджарому телу, каждый отблеск огня на сырой коже. Хотелось согреть каждый дюйм этой кожи своим дыханием, прикоснуться губами к тонким пальцам, проследовать поцелуями по запястью, где бьётся пульс, выше, по предплечью с налипшими тонкой сетью мокрыми волосками, по плечу, где бугрится от ночной прохлады гусиная кожа… Выше, выше, по крепкой шее, и Леви запрокинет голову под его касаниями, а после ухватит за руку, притягивая ближе и требовательно впиваясь в губы своими. Эрвин так замечтался, что едва не забыл, где находится. Тело уже опалял жар желания, сжигая все условности и сомнения. Они не занимались любовью уже неделю; последние дни подготовки к многодневной экспедиции были слишком загруженными, и сил хватало лишь на то, чтобы дойти до кровати и повалиться на неё. Но сейчас тело, взбодрённое прохладой воды, возжелало близости, и Эрвин не был бы Эрвином, если бы не решил рискнуть. Долг всегда стоял для него на первом месте лишь до той поры, пока на горизонте появлялась невыполнимая задача. Эрвин каждый раз вцеплялся в неё, решал, находил способ, выход, ответ — и тем доказывал себе, что ещё способен побеждать, дарил сам себе надежду, что справится со всем на пути к подтверждению отцовских теорий, которое тоже казалось недостижимым. Конечно, секс во время экспедиции был не лучшим способом самоутвердиться, но Эрвин ничего не мог с собой поделать: сознание уже ухватилось за цель, ища пути к ней, а пульс участился от предвкушения, посылая по телу искорки возбуждения. Эрвин вышел из реки вместе со всеми, оделся, подсел к костру. Леви сидел у другого костра и спокойно уплетал кашу. Ел неспешно, никуда не торопясь, тогда как остальные только и скребли ложками об донышки мисок — после долгого и нелёгкого дня солдаты бы слопали даже рагу из жуков. Эрвин тоже ел не спеша, обдумывая свой замысел. Костёр трещал, солдаты болтали и смеялись, а узел желания внизу живота скручивался всё туже и туже, опаляя тело теплом и почти сбивая дыхание. Стоило прикрыть глаза — Эрвину виделось стройное бледное тело, развратно раскинутое перед ним, призывно манящее тонким пальцем в свои объятья. Стоило посмотреть в костёр — и вместе с языками пламени Эрвин видел плавные, ритмичные движения Леви, так, словно бы тот уже сидел на его члене, смотря свысока горящими глазами, крепко цепляясь за плечи и дыша так жарко, словно такой же костёр полыхал у него в груди. К концу ужина, принимая у дежурной кружку простого травяного чая, Эрвин почти дошёл до исступления, утонув в своих фантазиях. Всё, что казалось невозможным в данной ситуации, он уже отринул, решив, что риск того стоит. Первые дежурные вернулись с караула и садились ужинать, новые разошлись, чтобы занять их посты. Кто-то снова пошёл искупаться, кто-то уже укладывался спать, памятуя о том, что подъём будет ранним. Эрвин, сгорая от нетерпения, ухватил одну из рядовых за рукав. — Рене, позволь, я подежурю за тебя, — попросил он. Девушка нахмурилась. — Командор Эрвин, нас уже распределили, — ответила она. — Народу много, по часу всего дежурство, ерунда. А вот вам спать надо. — Не спится, я должен кое-что обдумать, — возразил Эрвин. — Уступи мне этот час, пожалуйста. Я в любом случае не смогу заснуть, а тебе лишний сон не повредит. Рене задумалась на мгновение и кивнула. На её месте никто бы и не подумал отказать командору, особенно когда он просил, а не приказывал. Было в этом что-то особенное, сближающее, семейное, и все подчинённые разом становились дружелюбнее, когда Эрвин подходил к ним так по-простецки, обращался по имени и просил о каком-то одолжении. Они и сами звали его по имени: не командор Смит, а командор Эрвин. Признавая его принадлежность к своим рядам, уважая, но в то же время словно говоря: «вы — один из нас». Эрвин ценил это особое доверие, это осознание всегда окутывало его сердце теплом, но и внушало куда большую ответственность, ведь за людей, которых считаешь своими назваными братьями и детьми, переживаешь куда больше, чем за условную горстку подчинённых. Эрвин помнил каждого из разведчиков по имени, знал их личные дела наизусть, помнил, у кого болен отец, а кто оставил дома девушку, мечтая однажды вернуться и жениться на ней, помнил, кто был более ловким на тренировках, а кто — более ответственным на дежурствах по кухне, потому как мечтал стать поваром. Помнил каждую мелочь, какую узнавал и какую был способен удержать в голове, словно этим отдавал дань уважения солдатам и извинялся перед ними за то, что вёл за собой в ад. Они шли. Шли, потому что верили в идеи и идеалы, о которых он говорил. Шли, потому что желали уничтожить титанов и открыть бескрайний мир без стен, где смогут жить их дети. А Эрвин терзался чувством вины, считая, что обманывает их. Леви говорил, что он неправ, что нет здесь никакого обмана, но даже Леви не знал всей правды. Конечно Эрвин хотел свободы, хотел, чтобы бесконечные территории за стенами стали доступны для всех, хотел отправиться за горизонт и много, много дальше, к морю, о котором грезил со школы. На карте, которую отец вывешивал на доске, казалось, что от Марии до моря рукой подать. Но вот она, правда: ещё до падения Марии отряды выезжали на несколько суток, и даже тогда ландшафт ничем не показывал о приближении к большой воде. Хотя и добравшись до неё, Эрвин не счёл бы себя достигшим цели, потому как по-прежнему ничего не знал о титанах, о человечестве и о том, за что убили его отца. Море не стало бы ни подтверждением, ни доказательством отцовских теорий. Эрвину нужна была информация, знания, которых, возможно, и вовсе не было снаружи стен. Вероятно, он всю жизнь был глупцом и искал не там. Возможно, ему следовало пойти в военную полицию, дослужиться до особого королевского отряда и выведать что-то там было бы надёжнее. Эрвин часто сомневался в выбранном пути. Но порой думал: «Там, в городе, я сидел бы сейчас в душном салоне, пил дорогое вино, играл в карты с людьми из элитного отряда, слушая их пьяную, пренебрежительную речь, отвечая на тот же манер и полнясь отвращения и к ним, и к себе самому. А сейчас… Сейчас я свободен, хоть и на волосок от смерти. Я на этой поляне, среди друзей, среди людей, которые меня ценят и уважают. Я стою здесь под звёздами, и на мне не виснут вульгарные напомаженные девицы, воняющие духами так, что от единого вдоха начинает тошнить. Я только что ел у костра такую же кашу, как и все, из общего котелка, и быть может, она выглядит не так красиво и эффектно, как блюда на королевских приёмах, но наша близость и общность сделали её куда вкуснее, чем те холодные, пафосные закуски под десятками соусов. А ещё — в королевской гвардии я никогда не встретил бы Леви». Эрвин уверен был, что жизнь без Леви оказалась бы пуста, пресна и крайне бессмысленна. Даже если бы он женился по всем приличиям и завёл детей — казалось, и тогда он не познал бы даже малой толики чувств, какие вызывал у него этот человек. Сперва — подземный бандит, пробуждающий интерес, любопытство, желание подчинить его огромную силу и направить во благо человечества. Потом — подчинённый, который постепенно становился другом, открывался день за днём, доверялся, подпускал всё ближе, а после — оказалось, что ближе уже некуда, и что они уже — нечто куда большее, чем просто хорошие друзья, и что эмоции больше не помещаются в сердце, переполняя его, и несдержанно срываются с губ словами, и что для того, чтобы сердце билось дальше, нужно ещё одно сердце рядом, иначе уже никак. Эрвин думал обо всём этом, пробираясь в тёмном лесу почти что на ощупь, чтобы не наткнуться на какую-то тонкую ветку. Темень стояла полная — кроны деревьев совершенно закрывали и небо, и маленький серпик луны. Наконец, добравшись до обозначенного воткнутым в землю факелом места, Эрвин огляделся и прислонился спиной к стволу дерева. И по правую, и по левую руку от него, едва видимые, мелькали в чаще такие же огоньки. В паху снова стянуло возбуждением: кругом столько людей, кто угодно может прийти и увидеть, и это будет чудовищной катастрофой, но пресвятые богини, как эта мысль заводила. Быть застуканным, вжимаясь в сильнейшего воина человечества и сминая его непокорные губы своими, будучи единственным, кому он это дозволяет — эта мысль разожгла в Эрвине пожар, пусть и полностью уверила его в том, что он — последний извращенец, раз хотя бы в фантазии допускает, что их застанут в момент преступной близости. Впрочем, он и вовсе не мог быть уверен, что Леви придёт. Вероятно, тот и мысли не держал, что распалил Эрвина одной неоднозначной фразой, и вовсе не подумал, что тот воспримет её всерьёз. Вероятно, Леви уже улёгся в свой мешок в палатке на десять человек и отключился, и Эрвин напрасно так возбудился впустую, и теперь надо как-то сбросить возбуждение. Эрвин попытался думать о том, как Пауль сломал ногу, полагая, что сострадание и чувство вины угасят горящее внутри желание, но снова вспомнил, как Леви спас юношу, и даже губу закусил, сдерживая тихий стон. Леви в бою был до того прекрасен, что вызывал у Эрвина почти экстатическое удовольствие ещё задолго до того, как они сблизились. Даже на первой встрече. Всегда такой быстрый, действующий чётко, сильно, выверенно, идущий напролом, и в то же время гибкий и юркий, точно знающий, когда можно уклониться, а когда — нанести удар. Тогда, в их первую драку, Леви поддался. Эрвин чувствовал, что Леви сильнее, что легко мог бы прикончить надоедливого разведчика, но не стал, дал лишнее мгновение, помедлил. Перехватив его тонкое запястье, Эрвин ощутил в маленьком теле сверхчеловеческую силу; Леви мог бы переломать ему все кости, даже не вспотев. Но Леви уступил ещё до того, как ребята привели пойманных Фарлана и Изабель. Леви изначально собирался поддаться, хотел быть пойманным. И это ещё раз подтвердило догадки Эрвина о том, что он работает на Лобова. Подтвердило, что они оба — лжецы, пытающиеся перехитрить друг друга. От воспоминаний внутри снова всё вспыхнуло. Вспомнилось, каким непокорным Леви был поначалу, как сложно было добиться расположения этого гордого и неприступного человека, и каким сладким оттого казался их первый поцелуй. Что уж говорить про первый раз, когда они вместе оказались в постели, одновременно робея и изнемогая от желания, и смущение, смешавшись с вожделением, превратило ту ночь в ярчайшее и нежнейшее безумие. Как бы Эрвину хотелось вернуться в тот момент и снова прикоснуться к Леви в первый раз… Снова увидеть в его глазах смесь удивления, тревоги и — самое важное — доверия. Доверия, благодаря которому Леви и пришёл в его покои в ту ночь. Доверия, благодаря которому сейчас рот Эрвина зажала узкая прохладная ладонь. — Тш, это я, — шепнул Леви, убедился, что Эрвин воспринял информацию, и отпустил его. — Я уж думал, ты, зануда, не решишься. Эрвин всегда поражался, как бесшумно его капитан умеет перемещаться. И ладно ещё по коридорам штаба — но здесь, по опавшим веточкам и сухой листве, по трухлявым, полураскрошенным стволам деревьев и чавкающему мху… — Ты точно не призрак? — вполголоса спросил Эрвин, оборачиваясь и ловя его руку. Поднёс запястье к губам, дохнул на бледную кожу с сеточкой голубых венок, тепло коснулся губами. — Думаешь, я уже давно помер и просто летаю вокруг, защищая вас? — с тонких губ сорвался лёгкий смешок. — Нет, Эрвин. Я живой и хочу ебаться. — Мм, — Эрвин склонился, утыкаясь носом во влажные ещё волосы, вдохнул запах Леви, запах реки, запах дыма костров, и от этого безумно повело. — Тебя никто не видел? — Все видели, — проворчал Леви, крутя в пальцах медальон его боло. — Я подошёл и каждому доложил, что мы идём трахаться, и чтобы нас не беспокоили. Эрвин тихо рассмеялся. Чувство юмора у Леви было специфическим, и поначалу Эрвину сложно было распознать, шутит тот или говорит совершенно серьёзно, потому что Леви мог даже самую потешную или невероятную вещь преподнести таким мрачным и равнодушным тоном, что все вокруг только глазами хлопали, не понимая, неужто строгий капитан соизволил отвесить шутку. Лишь спустя несколько месяцев Эрвин научился различать эти оттенки грубоватого, порой циничного юмора, и искренне наслаждаться тем, что в его компании Леви настолько расслабляется, что может пошутить. — Уйдём с поляны, — предложил тот, сейчас не особенно и расслабленный, и требовательно потянул Эрвина за руку. — Мы и так рискуем, а у этого грёбаного факела я чувствую себя, как на витрине Митры. — Мм, — Эрвина снова окатило тёплой волной. — А представь, какой был бы шум, если бы мы занялись любовью на витрине Митры, на глазах у всей столицы, бессовестно, беспардонно, но так жарко… Он представил на миг Леви в своих руках — прижатого к витринному стеклу, растрёпанного, взъерошенного, взмыленного, с прикрытыми глазами, с губами, блестящими от слюны, с налипшими на лоб волосами… И рассердился, ревнуя к любому, кто увидит Леви в таком виде. — Ни за что, — заключил он и сам удивился гневу, сквозящему в несдержанном тоне. — Болван, — спокойно прокомментировал Леви, вцепившись в лацканы его куртки и оттаскивая в сторону, за кусты. Эрвин последовал за ним покорно, как телёнок, ведомый на поводу. — Чёрта с два я кому разрешу смотреть, как я тебя трахаю. Эрвин снова усмехнулся; его повеселило, как схожи были их мысли по сути, и в то же время позабавило то, что каждый в воображении представил себя именно сверху, как единственный, кто может обладать вторым. — У нас не так много времени, — сообщил он. — И без тебя знаю, — Леви цыкнул, подтолкнул дальше во тьму, и принялся возиться с ремнём на поясе. — Давай по-быстрому, пока никто не пришёл. Во всём этом — дикости природы, опасности, которая могла нагрянуть в любой момент, в фразе «давай по-быстрому» пахнуло чем-то варварским, разжигая внутри почти животные инстинкты. Эрвин оглянулся ещё раз, понимая, что вряд ли увидит в такой темени хоть людей, хоть титанов, но хотелось убедиться, что прямо сейчас на них никто не смотрит. Отступил ещё дальше, к поваленному дереву, едва видному в чуть доходящем сквозь кусты свете факела, и быстро расстегнул ремни. Скинул ножны с пристёгнутыми к ним баллонами, опустил у корней привод и рукоятки. — Как ты хочешь? — привычно, почти по-деловому спросил он, вжикнув молнией ширинки и стаскивая брюки и исподнее на бёдра. — Я много как хочу, — буркнул Леви, расстёгивая пояс брюк. Он не назначался на дежурство, а потому после купания не надевал УПМ. — Но сам знаешь… Эрвин знал. Они были недостаточно чистыми. Не то что не промывались там, где следовало бы для полноценного секса, но и вовсе искупались в реке, а после речной воды Леви вряд ли согласился бы даже сделать минет. Поэтому Эрвин взял инициативу на себя — склонился, кладя руку на плечо Леви, и притянул его ближе, целуя жадно, без предисловий и вступлений. Леви выдохнул ему в рот, скользнул вдоль его языка своим, и Эрвин тихо застонал от осознания, как сильно он соскучился по подобному. Он ощутил себя бедняком, голодавшим неделю и вдруг попавшим на пир с лучшими яствами, приготовленными специально для него. И в упоении потянулся ближе, углубляя поцелуй. Он любил Леви не за секс, вовсе нет, его чувства были куда выше и сильнее, но секс с Леви был особой сладостью, от которой невозможно отказаться, просто немыслимо, познав её вкус хоть раз в жизни. Кто-то пристрастился к алкоголю, кто-то — к наркотикам, пристрастием же Эрвина были занятия любовью. С того самого дня, как они впервые предались физической близости, Эрвин подсел на это, словно безумец. Порой он чувствовал себя животным: сидел на важном собрании, говорил серьёзные вещи, а в душе хотел навалиться на Леви, зацеловывать его шею, ощущать, как его пальцы впиваются в спину, как его бёдра стискивают бока, а потом податься выше, скользнуть членом к члену, впиться в шершавые губы, дышать им, ощущать его всего так близко, чувствовать, как колотится его сердце под рёбрами, шептать его имя в маленькое круглое ушко, проталкивая в тесную задницу скользкий от смазки палец… — Хочу тебя, — выдохнул Эрвин, мазнув носом по колкому виску. — Ты меня с ума сводишь. — Я только расстегнул ширинку, — буркнул Леви. Он ещё даже не возбудился толком, лишь наслаждался поцелуями, запрокинув голову навстречу, а вот у Эрвина уже стояло крепко, тянуло желанием, и яйца ныли, моля о прикосновении. Хотелось всего и сразу, хотелось, чтобы Леви был чистым и без комплексов подставил ему задницу, или чтобы Леви вылизал его там, внизу, и сам раздвинул Эрвину ноги, чтобы натянуть его, заполнить собой, впиться ногтями в бёдра, трахать глубоко, сильно и горячо, делая так невообразимо хорошо, что… — Не тяни, Эрвин. Передёрнем по-быстрому — и расходимся, — поторопил Леви, разбивая все фантазии. Нащупал член Эрвина, пробуждая дрожь во всём теле кончиками прохладных, почти холодных пальцев. — Хо. Да ты уже течёшь. От этих грубовато-пошлых и столь бесцеремонных слов желание лишь усилилось, и Эрвин, не в силах сопротивляться ему, опустился на колени. Запустил руки под рубашку Леви, огладил бока, прошитые стальными нитями мышц, и ощутил, как тот дрогнул, выгнулся, подался навстречу. Эрвин стянул его штаны на бёдра, поцеловал открытую, кажущуюся такой уязвимой тазовую косточку, лизнул её, краткими касаниями губ двинулся ниже, склонился к крепнущему члену… И ощутил, как в волосы впились крепкие пальцы, не пуская дальше. — Не надо, — попросил Леви, хрипло дыша. — Заразу подхватишь. Речная вода… — Завтра меня может съесть титан, а ты запрещаешь тебе отсосать? — издевательски вопросил Эрвин. Слишком откровенная манипуляция, но Леви хватило и такой, чтобы разжать пальцы, давая ему полную свободу действий. — Наоборот, я отмою твой член от речной грязи, — соблазнительно-лукавым тоном заверил Эрвин, добивая этим доводом. — Вылижу начисто, весь, полностью… — Ладно, давай уже, — выдохнул Леви, уступая, и сам подался тазом ему навстречу. Сам он не слишком любил делать минет: во-первых, у него был очень маленький рот, во-вторых, Леви постоянно кусал губы, от чего они шелушились и при растягивании могли треснуть, и, разумеется, трескались, когда растягивались вокруг члена Эрвина. В-третьих, Леви был эгоистом и больше любил получать удовольствие, чем дарить его. И хотя он, разумеется, не отказывался от минетов, не задирал нос и не выдавал никаких «фи» — Эрвин видел, что для него это не самая приятная часть их близости. Леви мог прийти в командорский кабинет, запереть дверь, встать на колени и расстегнуть его ширинку. Это вроде бы было ему интересно и иногда он действительно увлекался. Но уходил всегда недовольный, даже если Эрвин потом зацеловывал его всего и делал ответный минет. «Не люблю эту херовину в горле, — пояснил он как-то раз. — Натирает». Эрвин старался считаться с этим. Впрочем, самому ему нравилось отсасывать Леви. Склоняться, вбирая его в себя, чувствовать, как тот извивается, мечется в его руках, подаётся навстречу, поджимает пальцы на ногах и стонет, не в силах сдержаться. В такие моменты казалось, что Леви полностью в его власти, и Эрвин наслаждался этим ощущением, ведя его за грань блаженства. Вот и сейчас он склонился, ткнулся носом в поросль тёмных волос на лобке, провёл руками по талии, опуская ладони на маленькие крепкие ягодицы. Леви тихо зашипел, и его член выразительно дёрнулся вверх — беспомощно, просяще, и Эрвин обхватил его одной рукой, провёл насухо по нежной, чувствительной коже, ощущая, как крепнет плоть под пальцами, какая она горячая, как жаждет прикосновений. Леви закусил губу где-то там, наверху, и чуть расставил ноги. Эрвин, видя его нетерпение, не мог сдержать улыбки. Склонился, невесомо чмокнул крупную головку, и по телу Леви прошла крупная дрожь. — Ты был прекрасен сегодня, — шепнул Эрвин, обжигая тонкую кожу горячим дыханием, и опустил голову, облизывая член от кончика до самого основания — рот давно уже был полон слюны. Влажно ведя по стволу, ощущая под языком бугорки венок, Эрвин ощутил привкус речной воды с лёгким оттенком ила, слабую солоноватость мыла, а ещё — лёгкие, едва ощутимые вкус и запах самого Леви, его плоти. В штабе Леви намывался до скрипа, пах лишь мылом да чаем, порой — моющими средствами и немного — пылью, которую постоянно протирал. В штабе он не позволял прикоснуться к себе, пока не убеждался, что абсолютно чист и не пахнет ни потом, ни едой. Сейчас же не было никакой возможности отмыться как следует, и Леви уступил, поддался, потому что — Эрвин знал это — тоже истосковался по близости и хотел уже чего угодно и как угодно, лишь бы унять неуёмное желание. — Ты бы себя видел, когда сражаешься, — выдохнул Леви, запустив ему пальцы в волосы. Сжал легонько и отпустил, и снова сжал, массируя, словно наслаждаясь их мягкостью. Хотя Эрвин во время купания не мыл голову, и волосы наверняка были сальными и запылившимися. — Орёшь своё «Вперёд!», несёшься на титанов с воздетым клинком… Эрвин, я от одного этого почти кончаю. Ты… ммх… такой охуенный… Чёрт, сделай так ещё раз. Эрвин, до того неспешно облизывавший его член, снова ткнулся кончиком языка в щёлочку уретры, надавил, расширяя отверстие. Леви издал тихий стон и впился в его волосы крепче, притягивая ближе. Эрвин уступил, открывая рот шире, и легко вобрал всю головку, оглаживая её поверхность языком, ловя солоноватый привкус. Одной рукой слегка стиснул ягодицу Леви, наслаждаясь её тёплой упругостью, второй — обхватил его мошонку, легонько сжал в пригоршне, ощущая и неровную текстуру кожи, и мягкость тончайших волосков, и сильный, неукротимый жар желания под своими пальцами. Кругом была темень, тишина, лишь потрескивал в отдалении оставленный факел, и ничто не заглушало похабных звуков, когда Эрвин обсасывал головку члена, и он надеялся лишь на то, что никому не придёт в голову проведать караульных, и что никто не обнаружит их здесь без штанов и в такой катастрофически очевидной ситуации. Но опасение быть застуканными не сбивало, а лишь сильнее распаляло желание. Эрвин подался вперёд, заглатывая ствол полностью, расслабляя горло, пропуская в себя. Почувствовал, как гладкая горячая головка проехалась по нёбу и скользнула в глотку, перекрывая доступ кислорода. Член лёг на язык тёплой пульсацией, и Леви издал придушенный звук сверху. Подаваясь назад и снова насаживаясь на горячую плоть, Эрвин поднял взгляд и увидел, что Леви зажал собственный рот ладонью, чтобы не издать ни единого лишнего звука, и только громко, несдержанно сопел, не в силах справиться с участившимся, неровным дыханием. Наслаждаясь тем, что столь быстро довёл его — самого сильного, быстрого и ловкого человека на земле — до такого состояния, Эрвин хмыкнул, и вибрация его горла отдалась дрожью во всём теле Леви. В этом Эрвин и находил особую прелесть минетов: вроде бы, трахаешь не ты, а тебя, но ты полностью руководишь парадом, контролируешь каждое движение, ведёшь, словно в пошлейшем из танцев, и лишь от тебя зависит, как и когда будет стонать человек, чей член ты заглатываешь. Эрвин в такие моменты ощущал себя музыкантом, в чьих руках вьётся, сипло дыша, тонкий гриф лютни, на которой он может играть любую из мелодий. Снова ощутив пальцы в своих волосах, Эрвин ускорился. Впускал в себя член, одновременно сжимая, оглаживая, теребя яйца Леви, и тот нетерпеливо приподнимался на мысочки, подаваясь навстречу и то ли рыча, то ли поскуливая от ощущений. Эрвин двигался привычно, уверенно, ловя краткие глотки воздуха, когда на миг выпускал член из горла, и спешно сглатывал, ощущая, как по подбородку течёт слюна, слыша, как похабно она хлюпает при каждом движении, и от этого рассудок туманился и сознание ускользало, утопало в яростной, всепоглощающей страсти. — Ещ…щё немного, — пробормотал Леви с придыханием и потянулся, чтобы положить вторую руку на голову Эрвина. Но Эрвин отпустил его и уклонился, облизываясь и пытаясь отдышаться. — Мой черёд, — сказал он, стаскивая плащ с плеч. Одним широким взмахом расстелил на земле и, ухватив Леви за талию, потянул вниз. — Иди сюда. — Эй, ты чего удумал? — вопросил Леви недовольно. Он явно рассчитывал кончить через пару минут, выплеснуться Эрвину в горло, впиваясь пальцами в его волосы и душа в себе блаженно-мучительный стон. Однако у Эрвина были иные планы. Он уже насладился тем, что довёл Леви до такого состояния, но собственный член тоже требовал прикосновений, отчаянно нуждался в том, чтобы вокруг него сжалось что угодно — губы, пальцы, тугие мышцы ануса… — На четвереньки, пожалуйста, — попросил Эрвин, пытаясь повернуть Леви. — Штаны запачкаю, — возмутился тот, но подчинился, нехотя опускаясь коленями и ладонями на расстеленный плащ. Под тканью мягко захрустела подстилка из сухих веток, травы и опавшей листвы. — Они и так грязные, — заверил Эрвин, нависая над ним, наваливаясь, жарко дыша в загривок. Одной рукой сгрёб ягодицу Леви, второй скользнул к его влажному от слюны члену, огладил, вызывая тихое шипение. — В жопу не лезь, — процедил Леви сквозь сжатые зубы. — Не полезу, — заверил Эрвин, одним коленом сдвигая его ноги плотнее и толкаясь пахом к его бёдрам. Леви понял наконец, расслабился, выгнулся навстречу, гибкий, словно дикий кот. Потёрся промежностью о крепкий, подрагивающий от нетерпения член Эрвина и хмыкнул. — Мне тоже хочется, — шепнул Эрвин, оглаживая его бедро от ягодицы до пояса спущенных брюк. — А ты сам сказал, у нас мало времени. — Трахай уже, — обернувшись через плечо, приказал Леви и добавил лукаво: — Разве я когда-то был против? Он никогда не был против. Леви имел свои рамки, запреты, вещи, которые ему не нравились, но он никогда не был против занятий любовью. Эрвин ткнулся ему за ухо носом, вжался щекой в горячую голову и, толкнувшись членом вперёд, протиснул его между сведённых бёдер. Леви сдавил бёдра крепче, напряг мышцы, и Эрвин застонал, вздрогнув от резкой волны удовольствия. — Куда насухо? — Леви поморщился и снова развёл бёдра. — Тц. Кожу сотрём, идиот. Мне завтра ещё в седле ехать. Дай руку. Эрвин протянул ему руку, пытаясь понять, в какой момент Леви успел достать масло, но Леви лишь помедлил мгновение и обильно, смачно плюнул на подставленную ладонь. — Фу, капитан, — Эрвин не сдержал смешок, на миг подавшись назад и смачивая свой член его тёплой слюной. — Не ожидал от вас такой нечистоплотности. — Ты мой хер обслюнил, теперь и я твой обслюнил, — нахально отозвался Леви. — Квиты. Эрвин с улыбкой смазал себя и снова нетерпеливо подался вперёд. Головка влажно скользнула в тесную ложбинку меж бёдер, застряла на миг, но Леви чуть оттопырил зад, и член проскользнул между его ног. Эрвин всегда недооценивал эту позу, но теперь готов был публично признать, что сильно заблуждался. Бёдра Леви были сильными и стройными и сжимали даже теснее, чем его узкая задница. Эрвин толкался вперёд, чувствуя плотность вокруг ствола, ощущая тугое трение о нежную кожу, и это скольжение уносило за грань наслаждения. Рукой — той, в которую Леви плюнул, той, на которой когда-то оставил памятный шрам — Эрвин надрачивал ему, и Леви жался ближе, подаваясь навстречу плотному кольцу из пальцев так отчаянно, словно от этого зависела его жизнь. От бесстыдности ритмичных хлюпающих звуков Эрвин распалялся лишь сильнее, ускорялся, сбивался с темпа, снова ловил, снова сбивался. Леви как-то сказал, что Эрвин точен и скрупулёзен до жути во всём, кроме постели. И он был прав: Эрвин по жизни действовал обстоятельно и аккуратно, ведомый чувством долга и ответственности, но ночью, когда их тела сплетались — превращался в животное, действующее на инстинктах, и забывал всю свою педантичность. Не было ни порядка, ни симметрии в узоре его поцелуев, ни связности в словах любви, ни меры в его желании. Теперь, толкаясь меж плотно сжимающихся бёдер, он ощутил себя первобытным дикарём, какие жили здесь ещё до стен и до титанов. Те люди мало что знали о мире, мало что умели, но зато вольны были идти, куда хотят, и любить друг друга всю ночь, не боясь осуждения. Сейчас же Леви снова зажимал собственный рот, а его горячий член словно плавился под ладонью Эрвина. Из-за разницы в росте двигаться стало неудобно, и Эрвин, замедлившись, наспех стянул куртку, кинул на землю и повалился набок так, чтобы Леви угодил преимущественно на эту куртку, особенно голова. Леви не сопротивлялся — был слишком близко к вершине блаженства, чтобы возражать и сбивать собственное возбуждение. Тем более что в новой, лежачей позиции, на боку, Эрвин обернулся вокруг него, словно защищая от всех невзгод, снова обхватил жаждущий прикосновений член, с которого стекал тонкой ниточкой предэякулят. Леви выгнулся, зажмурился от удовольствия, запрокинул голову, дыша часто и сипло. Эрвин потянулся к маняще приоткрытому рту, продолжая толкаться между его ног, наслаждаясь тем, как Леви то сжимал, то расслаблял мышцы, и сам подавался навстречу, тёрся об его член промежностью, вжимался ягодицами в низ живота, и его хотелось трогать всего, такого податливого, но в то же время крепкого, гибкого, тугого, как пружина, напрягающего бёдра в преддверии оргазма, тихо постанывающего в губы Эрвина, когда они слились в сбивчивом, беспорядочном поцелуе. Быть может, это было ужасно нелепо — лежать вот так среди леса, на земле, в темноте, рассеиваемой лишь тусклыми отсветами факела, целуясь и занимаясь любовью столь беспорядочно и торопливо. Но это — всё, что они могли себе позволить, пусть не было в происходящем ни красоты, ни романтики, ни долгих нежных прелюдий. «Когда мы вернёмся, — думал Эрвин, быстро, решительно двигая кольцом пальцев по его члену, — я устрою ему приятнейшую из ночей. Я буду целовать его везде, часами, до тех пор, пока он не превратится в желе, какое подают на столичных приёмах. Я буду ласкать его долго, медленно, пока он сам не попросит быстрее. Я сделаю всё так, как он захочет, выполню любой каприз и любое его пожелание. Буду выполнять их всю ночь, до самого рассвета…» — Когда вернёмся, — задыхаясь, прошептал ему в губы Леви, — огребёшь за то, что повалил меня в грязь. Они и так были грязными — за два дня пути одежда пропиталась потом, пылью и запахом титаньей крови. Но Эрвин лишь поцеловал его в уголок рта и шепнул в ответ тихим, искусительным, многообещающим тоном: — Всё, что пожелаешь. Леви захлебнулся цинизмом, который уже заготовил для следующего выпада, сглотнул, содрогнулся крупно и кончил, вжимаясь в Эрвина всем телом и цепляясь за его запястье, словно требовал прекратить ритмичные движения пальцев на члене и в то же время умолял не останавливаться. Запрокинул голову, бесконтрольно стукнувшись затылком о подбородок Эрвина, и несдержанно застонал, хватая воздух ртом. Его бёдра непроизвольно сжались, сдавливая Эрвина, не давая ни на дюйм двинуться в этой плотной тесноте, и от ощущения тугих мышц вокруг себя, от жара кожи, от твёрдой скользкой плоти и горячей спермы на своих пальцах Эрвин тоже не смог сдержаться. Закусив губу и пытаясь удержать стон, кончил куда-то между стиснутых ляжек, снова подавшись вперёд по инерции. — Эй, — простонал Леви, продолжая толкаться в его пальцы. — Ты как по часам. Ммхх… Это пунктуальность в честь э… экспедиции? Ох, чёрт, как хорошо… Эрвин огладил большим пальцем склизкую головку его члена, запачканную липким семенем, и Леви плотнее сжал ноги в ответ, выдавливая из него последние капли. — Хорошо, — тяжело дыша, согласился Эрвин и потёрся носом о его затылок. — С тобой… мм… всегда хорошо. На него накатила вдруг тёплая сентиментальность, заставившая позабыть, что они лежат в лесу, в многих милях от дома, и что в любой момент на них может напасть страдающий бессонницей девиант. Нет, Эрвину показалось, что есть лишь они вдвоём, и мятый плащ под ними, и небо, мигающее сквозь покачивающиеся на ветру кроны деревьев крошечными искорками звёзд. Словно всё прочее исчезло, не существовало, не имело значения. Это было недопустимой мыслью для командора, от которого зависели десятки жизней, и Эрвин знал, что чуть позже непременно будет испытывать вину за то, что на несколько мгновений поставил чувства выше разума. Но сейчас он лишь склонился, целуя острую скулу Леви, и щёку, и краешек тонкой брови, куда смог дотянуться. — Люблю тебя, — шепнул он, скорее ощутив, чем увидев, как Леви поморщился от смущения. Тот открыл рот, явно собираясь сказать что-то едкое, чтобы спрятать за грубостью охватившую его неловкость. Например, заметить, что Эрвин мог бы и в одиночку подрочить, или что отстирывать плащ от спермы Эрвин будет сам. Но всё же промолчал и потянулся навстречу, ловя его губы своими. И это было самым выразительным и искренним из всех возможных ответных признаний. Они ещё лежали вплотную, и член Эрвина был ещё зажат меж бёдер Леви: упругость расслабленных мышц, жар прижимающейся мошонки, скользкая влажность размазанного по коже семени. Эрвин забросил ногу на Леви, обхватывая его, прижимая плотнее, не позволяя отстраниться, да тот и не собирался — целовал в ответ увлечённо и упоенно и, словно совершенно не планируя уходить, ненасытно толкался ещё твёрдым членом в ладонь Эрвина, а рукой бесцеремонно сгрёб его задницу, притягивая ближе. — Ещё разок, — попросил он, когда Эрвин на мгновение отстранился, чтобы отдышаться. — Времени нет, — возразил Эрвин, но эти слова прозвучали неубедительно, а тонкие пальцы, страстно впившиеся в его ягодицу, не оставляли ни одного шанса отказаться. — Мм. Хорошо, ладно. Только по-быстрому. Леви усмехнулся, хотел было выбраться, но Эрвин навалился сверху, придавливая его к разложенному на земле плащу и вжимаясь пахом в маленький аппетитный зад. — Считаешь меня безответственным? — толкнувшись вперёд, тихо шепнул он в самое ухо. — Считаю тебя самым ответственным ублюдком в мире, — иронично отозвался Леви, потянувшись назад и обхватив его член прохладными пальцами. — Ответственным ублюдком, который не может устоять, когда его просят «ещё». — Только когда просишь ты, — дразнясь, ответил Эрвин и застонал, когда Леви слегка стиснул его в ладони в знак одобрения. Распалившись за время, проведённое здесь, Леви слегка взмок, был таким тёплым и податливым, льнул к Эрвину бесконтрольно, и хоть язык по прежнему его слушался — тело словно не ведало, что творит, прижимаясь ближе, теснее, горячее. Эрвин, обтерев запачканную в сперме ладонь о плащ — тот всё равно был запятнан следами их преступления — обхватил Леви, запустил руки ему под рубашку, задирая её, оглаживая стройное тело, лаская, сжимая, словно изучая заново, хотя знал наизусть каждый шрам, тонким бугорком проскальзывающий под пальцами, каждую родинку, пусть сейчас их и не видно было во тьме. Поднявшись ладонями к жёсткой, мускулистой, чуть впалой груди, Эрвин нащупал твёрдые соски и слегка сдавил их пальцами. Леви выдохнул резко, выгнулся дугой, а потом вскинулся, оттолкнулся от земли, вынуждая и Эрвина подняться на колени, и уселся ему на бёдра, вжимаясь всей спиной, всем собой. Член Эрвина снова был у него между ног; Леви практически сидел на нём, и когда Эрвин опустил одну руку по твёрдому животу вниз — нащупал горячий, влажный, пульсирующий от нетерпения член Леви, а под ним, под поджавшейся мошонкой — головку собственного. Враз стало жарко — то ли от того, как плотно они прижались друг другу, то ли от осознания, как пошло они, должно быть, выглядят со стороны: командор, сидящий на пятках, оглаживая маленькое, гибкое тело своего капитана, и капитан, вжимающийся в него спиной, откинувший голову назад, потирающийся всей промежностью о его член и пытающийся удержать равновесие на дрожащих от напряжения ногах. Представив подобную картину, Эрвин не удержался от стона и едва успел заглушить его, уткнувшись в плечо Леви, в застарелый длинный шрам, который тот получил ещё до вступления в Разведотряд. От касания его губ к неровной полосе шрама Леви и сам застонал, выгнул поясницу, и Эрвин на пробу вскинул бёдра коротким размашистым толчком. Одной рукой он снова принялся ласкать сосок Леви, то оглаживая, то цепляя и сжимая подушечками мозолистых пальцев. Второй рукой, пройдясь сквозь жёсткие паховые волоски, он снова обхватил ствол Леви, упиваясь ощущением горячей гладкой плоти под пальцами. Провёл крепко сжатой рукой вверх, растирая большим пальцем по головке выступившую смазку и остатки спермы от предыдущего оргазма. Леви сдавленно замычал, снова откинув голову, мазнул взметнувшимися волосами по щеке, и Эрвин, воодушевлённый тем, что столь легко способен довести его до подобного состояния, снова уверенно двинул рукой от головки до основания, отодвигая крайнюю плоть и выкручивая кисть. На сей раз Леви не сдержался, застонал в голос, и тут же закусил губу, давясь стоном и беспомощно толкаясь бёдрами вперёд в попытке ускорить движения. В лесу было темно, но от раздавшегося полузадушенного стона у Эрвина на миг вспыхнули звёзды перед глазами. Возбуждение охватило его, затопило жгучей волной, но осознание, что сейчас в его руках Леви — такой открытый, доверчивый, непривычно мягкий и жаждущий ласк — заставило уделить всё внимание именно его удовольствию. Испытать оргазм с ним было волшебно и восхитительно, но довести до оргазма самого Леви — стоило много, много больше. Видеть, как замутняется его взор, как он жмурится, цепляется пальцами за простыни, ёрзая и извиваясь под большими ладонями, и теряет всю свою гордость и спесь, всю свою равнодушную невозмутимость, открываясь, обнажая не только самые сокровенные части тела, но и самые драгоценные уголки своего сердца. В моменты оргазма Леви на миг словно выпадал из реальности, переставал себя контролировать, мог даже в забытьи прошептать какие-то нежности, пусть после и не признавался, что произнёс нечто подобное. А каким было его лицо — о, картины столь пошлой и трогательной одновременно Эрвин и представить не мог. Лицо розовело, покрывалось испариной, разметавшаяся чёлка беспорядочно липла на лоб, изо рта вырывалось хриплое, частое дыхание, кончик языка то и дело облизывал пересохшие губы, брови жалобно изгибались, словно в мучении, а в глазах горели одновременно и дьявольское пламя, и райская нежность. За один такой взгляд не жаль было умереть. Эрвин не видел сейчас лица Леви, но мог представлять его в своём воображении до последней детали: каждая из растрепавшихся прядок, каждое искривление тонких шершавых губ, каждое движение кадыка при резких глотках воздуха. Леви шумно дышал сквозь сжатые зубы, одну руку задрал, нащупал лицо Эрвина и положил ладонь ему на щёку, словно этот контакт был ему необходим, а второй рукой снова вцепился в запястье Эрвина, направляя, подталкивая, подсказывая темп. Эрвин же пытался уделять всё внимание лишь ему, однако поймал себя на том, что и сам толкается навстречу, трётся членом о промежность, тычется головкой в напряжённую мошонку, теряясь в этих движениях, в ощущениях, в звуках. Продолжая надрачивать ровный, ладный член Леви, он оттянул его сосок, легонько выкручивая, и вызвал этим несложным движением целую череду сдавленных блаженных ругательств. Улыбнувшись, Эрвин потянулся к его шее, лизнул нежную разгорячённую кожу под ухом, дохнул на неё, снова облизал и, поднявшись чуть выше, прихватил губами мочку уха. — Эрви-ин, — задыхаясь, простонал Леви. — Блядь. Я сейч… час… счас кончу… — Мм, — выпустив его ухо, Эрвин потянулся выше, облизал висок, чувствуя на языке лёгкую солоноватость пота. — Кончай. Он выдохнул это слово самым мягким, искушающим и сладострастным тоном, и Леви, зажмурившись, выгнулся в спине, совершенно теряя ритм толчков и сбиваясь в беспорядочные, хаотичные, по-звериному несдержанные движения бёдрами. Эрвин почувствовал, как он напрягся, как окаменели мышцы живота, как застыло дыхание. Пара толчков — и Леви, содрогнувшись всем телом, кончил с тихим судорожным всхлипом. Эрвин бережно подхватил его поперёк груди, удерживая на себе и продолжая аккуратно ласкать чувствительную уздечку, пока Леви, вздрагивая, выплёскивался ему в ладонь и на колени, и — немного — на собственные стянутые брюки. — А ты? — только и выдохнул тот, обессиленно обмякая в тёплых объятиях. — Эр…вн? — Всё хорошо, — ласково прошептал Эрвин и уткнулся носом ему в висок, продолжая потираться стояком о его промежность, о расслабившуюся мошонку, о слегка обмякший член. — Поверь, доводить тебя до такого состояния — ещё большее удовольствие. — Ты это… — Леви, тяжело дыша, откинул голову, подбирая слова. Сполз немного, навалился спиной, устраиваясь поудобнее. — Время засекал? — Нет, — Эрвин нахмурился, мысленно коря себя за непредусмотрительность. И как только ему, такому непредусмотрительному, командорский пост дали? — По моим прикидкам, у нас ещё около двадцати минут. Если устал — отдохни, я закончу по-быстрому. Или возвращайся в лагерь, а я сам разберусь. Нам не нужны лишние подозрения. — Пф, — голос Леви был усталым, но весёлым. — Говоришь, как будто не про дрочку, а про документы. — Прости. Привычка, — Эрвин тоже смешливо фыркнул. В воображении он уже представил, что всякий раз, как сидит в кабинете и говорит заходящим подчинённым: «да, сейчас сделаю, скоро закончу, почти разобрался с этим вопросом» — он имеет в виду обыкновенное самоудовлетворение. Эта непотребная мысль развеселила ещё больше, и Эрвин тихо рассмеялся. — Идиот, — мягко произнёс Леви, задирая голову и смотря на него в полутьме. — Мм, — согласился Эрвин и склонился, целуя его лоб. — Но я самый везучий идиот, потому что мне достался ты. Леви был такой размякший после двух оргазмов, что даже не протестовал против подобной нежности. Замлело подался навстречу и тихо заурчал от удовольствия. Он выглядел совершенно безмятежно, словно и сам позабыл, где они находятся — лежал в объятьях, словно они привычно приютились в командорской спальне, и не было вокруг ни людей, ни титанов, а весь мир сжался до размеров одной кровати. Эрвин хотел бы подарить ему такой мир — без сражений, без страха, без боли. Жизнь, в которой можно быть вместе и не бояться друг друга потерять. У них никогда не было на это ни единого шанса, но Леви никогда и не просил о большем. Словно Эрвин был единственным, что ему нужно, чтобы жить. Эрвин стремился к мечте, которую сплёл в своём сердце ещё в детстве. А Леви, казалось, нашёл уже всё, о чём мог мечтать. — Нам пора, кончай уже, — напомнил он, приподнявшись и нащупывая под собой возбуждённый член Эрвина. — Чего завис? Эрвин невольно подался навстречу; прикосновение прохладных пальцев к тонкой влажной коже прошило током удовольствия. — Поможешь? — спросил он шёпотом, лаская стройное, жилистое тело. — Знаешь, — Леви вывернулся и обернулся, подался навстречу, навис над Эрвином, уперся лбом в его лоб и обхватил его член обеими ладонями. — Мне действительно следовало бы уйти первым. Чтобы никто не заподозрил, что мы трахались, командор. Чтобы никто даже не подумал, что ты, такой правильный и серьёзный, вставал передо мной на колени и отсасывал мне. Чтобы никто не подумал, что ты задирал мои ноги и жадно вылизывал мою задницу, или что ты пихал в неё свой толстый мясистый хер. — Ммм, — Эрвин не любил грязные разговоры в сексе, считая их неуважительными по отношению к любимому человеку, но когда Леви нашёптывал такое своим тихим, хрипловатым голосом, дышал жарко и перебирал тонкими узловатыми пальцами его яйца — в голове рушились все барьеры, и слова эти казались немыслимо возбуждающими. — Представил? — спросил Леви, одной рукой лаская его мошонку, а пальцами второй оглаживая головку члена. Поддевал подушечкой большого пальца уздечку, потирал её так, что Эрвин дрожал под ним, обводил указательным пальцем венец головки по кругу, а потом оглаживал отверстие уретры, и от этого бесхитростного действа дыхание сбивалось и хотелось стонать во весь голос. — Представил, — ответил Эрвин, кладя ладони ему на талию, чувствуя под пальцами жёсткие напряжённые мышцы. Леви отпустил его член, сложил пальцы кольцом, и поднёс их к головке, позволяя ткнуться в кулак. — У меня там пиздецки тесно, — шепнул Леви, чуть раздвинув пальцы, на самую малость пропуская в их кольцо и снова сжимая, пропуская и снова сжимая, словно имитировал рукой мышцы заднего прохода. — Если кто-то поймёт, зачем мы ушли в лес — представь, какую картину они вообразят. Как ты, такой здоровенный и горячий, вбиваешься в мою маленькую задницу, придавив меня к какому-нибудь дереву, зажав рот ладонью, сдавливая мою ягодицу своей лапищей… Он пропустил в кольцо пальцев всю головку, и Эрвин тихо заскулил от ярких ощущений и не менее яркой картины перед глазами. — Они представят, — продолжал Леви увлечённо, и во мраке его глаза казались совершенно чёрными, как у демона-искусителя, — как ты ебёшь меня, Эрвин. Быстро, мощно, до потери сознания. Представят, как ты кончаешь прямо в меня, кончаешь так много, что семя потечёт по моим бёдрам. А ты наклонишься и вылижешь его, Эрвин, всё до последней капли. Жадный, голодный, как дикий зверь. А потом я повалю тебя на землю и сам тебя оттрахаю, прямо в грязи, так, что ты будешь стонать и извиваться подо мной, пока я жёстко вколачиваюсь в твою крепкую задницу, и… — Леви-и… — Эрвин не удержался, закусил губу и кончил. То ли от похабных картин, нарисованных воображением, то ли от многообещающих интонаций в низком шёпоте Леви, то ли от немыслимой, горячей, влажной тесноты между его мозолистых, подвижных пальцев. Эрвин задохнулся, толкаясь в эти пальцы и спазматически выплёскивая в них сперму, а Леви ухватил его за нагрудный ремень, не позволяя откинуться назад слишком далеко. — Молодец, — произнёс он, поцеловав скулу Эрвина и выжимая из него последние капли. — А теперь пойдём спать, иначе нас и правда застукают. Эрвин подался вперёд, утыкаясь лбом в его украшенное шрамом надплечье, и прижал Леви ближе к себе, одну руку положив меж его лопаток, второй обхватив талию. — Спа…сибо, — выдохнул он. — На здоровье, — хмыкнул Леви, к которому уже вернулась его привычная деловитость. — Давай, давай. Мне ещё стираться теперь. Поспать не успеем. — Как же хочется домой, — на миг позволив себе слабость, произнёс Эрвин. — Взять увольнительную на денёк… — Ну, ну, ты уже большой мальчик и командор целого сборища шальных дуралеев, — усмехнулся Леви. — Где твоя ответственность, Эрвин? Надевай штанишки, хватит капризничать. Эрвин невольно рассмеялся и отпустил его. Леви скатился с его колен, легко вскочил на ноги и, вытащив из кармана куртки платок, принялся обтирать им руки, живот и пах. — Вот вернёмся живыми — тогда и возьмём увольнительные, — пообещал он. — Отоспимся. Свалим в город, пожрём крендели в глазури. На кораблике покатаемся. Эрвин поднялся, выпрямился и вздохнул. Ему вдруг показалось, что он как никогда далёк от такого времяпрепровождения. Что он не только может не вернуться живым, но и просто по-человечески не заслуживает таких счастливых моментов. Он и так получал куда больше счастья, чем смел просить. — Леви, — позвал он, словно разуверился, что тёмный силуэт рядом — это человек, который стал ему в последние полтора года самым ценным и важным, стал поддержкой, надеждой, шансом на победу. Стал причиной, по которой в сердце разливалось такое тёплое чувство. — Я люблю тебя. — Тогда сам заплатишь за крендельки, — Леви отвернулся, пытаясь скрыть смущение. Потом снова вскинул голову и потянул Эрвина на себя за лацкан куртки. — Иди сюда. И они целовались в лесу. Были грязными, стояли в темноте и нарушали все мыслимые и немыслимые порядки. Но прикасаясь к тем тонким, шершавым губам, Эрвин чувствовал себя по-настоящему живым. Леви был маяком, озарявшим ему путь, даже если сам того не ведал. И во время сражений, и в личной жизни. Эрвин лишь надеялся, что всегда сможет идти на его свет. А тот привёл бы его и к достижению мечты и, наверное, к своему счастью. — Люблю, — повторил он в поцелуй. И это было не просто слово. * * * Даже удивительно, как их не застукали и не нашли — ни за преступлением, ни во время возвращения. Леви улизнул в лагерь первым, Эрвин же выждал некоторое время, сдал пост следующему дежурному, и лишь после этого спокойным шагом дошёл до лагеря. Небо на востоке начинало светлеть. Ещё пара часов — и пора будет просыпаться, собираться наспех и трогаться в путь, пока титаны не пришли в полную активность. Летние ночи коротки. Слишком коротки. Их никогда не хватало ни для сна, ни для любви. Леви снова обнаружился в реке — стоял по пояс в воде, методично настирывая свои брюки. Эрвин испытал угрызения совести за это — Леви нужен был им выспавшимся и бодрым, а из-за Эрвина не проспит теперь и тех крох, что выделял им тесный график. Но Леви сам позвал его в лес. Леви сам попросил второй раз. И Леви был взрослым человеком, который сам решал, что для него приоритетнее. Решал для себя, не для Эрвина. Это не было жертвой. Это было взвешенным, хоть и рискованным желанием провести время вместе. И Эрвин мог лишь принять такой выбор. «Хорошо, что мы ещё молоды и можем справиться с нехваткой сна, — подумал он, ныряя в офицерскую палатку и забираясь в свой спальный мешок. Едва улёгшись, ощутил, как устал за этот день. На время встречи с Леви возбуждение затмило усталость, отодвинув её на второй план, но сейчас тело словно плавилось и растекалось лужей, размякнув на жёсткой земле. Засыпая, Эрвин ещё чувствовал на губах мягкость поцелуев, а под пальцами — тепло гибкого тела, ещё слышал тихое прерывистое дыхание, ещё ощущал биение родного сердца. «Завтра надо дожать территорию, которую мы планировали обследовать, — промелькнуло в уже ускользающем сознании. — Нанести её на карту, и может, мы найдём что-то действительно важное. Может, завтра я сумею отыскать хоть одну зацепку, хоть одно доказательство теории отца… А когда вернёмся за Марию — непременно возьмём увольнительные на денёк. И я обязательно куплю Леви крендель в глазури».