i'm starving

      – Да что с тобой не так!?       Аль-Хайтам бросает короткий взгляд в сторону, просто чтобы убедиться, что фраза адресована не ему. Так и есть, это Кавех снова ругается со своими чертежами. У него часто случается такое в порыве работы, и в такие моменты даже аль-Хайтам не рискует лезть к нему с поддразниваниями, хотя и очень хочется. Секретарь слишком часто ловит себя на том, что пристально наблюдает за метающимся в творческой агонии соседом, но почти сразу одергивает себя, возвращаясь к книге. Кавех бы уже давно заметил все эти взгляды в свою сторону, не будь он так увлечен своими чертежами.       «Но, стоит признать, его увлечение выглядит слишком хорошо».       Волосы собраны заколками на затылке, чтобы не рассыпались по плечам и не мешали работе, а челка обрамляет идеальное, словно выточенное искусным скульптором лицо. Иногда Кавех раздраженно фыркает, сдувая пряди со лба, наклоняет голову так, что сережка бьется о скулу, и хмурит брови. Цепкий взгляд алых глаз сосредоточен и направлен на чертеж на столе, а рукава светлой блузы убраны так, что хорошо можно разглядеть тонкие кисти, ладони, изящные пальцы рук... Хайтам снова пялится. Хочется оказаться на этом столе вместо исчерченного карандашами куска бумаги.       Хайтам редко поддается своим душевным порывам, но когда Кавех выглядит так, у него едва ли хватает сил себя останавливать. Книга убрана в сторону, мягкие шаги звучат за спиной архитектора. Кавех впервые за долгое время обращает на Хайтама внимание, задавая немой вопрос, когда тот опирается поясницей на край стола.       – Что такое, Хайтам? – взгляд Кавеха все еще жесткий, но спустя мгновение это проходит. Глядя на Хайтама, он будто избавляется от наваждения, немного расслабляясь.       Хайтам не привык выражать свои просьбы словами. Он чуть наклоняет голову, смотрит исподлобья, а рукой мягко накрывает чужую. Кавех, в свою очередь, за несколько лет отношений прекрасно изучил язык тела своего партнера, и именно поэтому сейчас на его лице расплывается ухмылка.       – Ах, вот в чем дело, – щурится, словно кот, объевшийся сметаны.       Хайтам закатывает глаза. Кавех прекрасно знает, что это только для вида, потому что младший ужасно не любит признавать собственное поражение и нужду в своем любимом соседе. Подтверждением этому служит податливость и абсолютное отсутствие сопротивления, когда рука Кавеха обхватывает талию секретаря и подтягивает ближе к себе. Хайтам сразу же ревниво отпихивает в сторону мешающие чертежи, а в следующую секунду они и вовсе летят на пол, на этот раз благодаря Кавеху.       – Плевать, все равно ничего не получалось.       Последнее слово утонуло в мягком поцелуе. Хайтам чувствует тепло на своих губах, но глаза прикрывать не спешит, вместо этого разглядывая лицо любимого. Чуть нахмуренные брови, киноварь прищуренных глаз, ряд пушистых ресниц, идеальная кожа... Кавех слегка сбивается от этого взгляда, потому что сердце пропускает удар каждый раз, когда Хайтам смотрит на него с такой неподдельной нежностью во взгляде. Это никак не вяжется с его язвительным, местами раздражающим характером, и именно поэтому такими моментами хочется наслаждаться вечность.       Язык Кавеха с нажимом прошелся по нижней губе Хайтама и проник внутрь рта, из-за чего Хайтам издал странный звук, похожий на мурлыканье. Пока чужие руки гладили и сжимали бока плавившегося под прикосновениями секретаря, Кавех своим невозможным языком вытворял такие вещи, о которых ни в одной книге не напишут. А книг за свою жизнь аль-Хайтам прочитал немало, его персональный повод для гордости.       Но сейчас не до книг, потому что все, на что хватает аль-Хайтама, – встречать касания чужого языка, что делали поцелуй мокрым и до невозможного приятным. Бедро Кавеха как-то совсем неожиданно оказалось между ног, вызывая дрожь, а губы переместились сначала на щеку, потом на подбородок и шею. Архитектор пару раз укусил нежную кожу, а после стянул с Хайтама его любимые наушники и принялся терроризировать чувствительное ухо. Мокрый язык мазнул по раковине, зубы прикусили мочку, а завершением послужил теплый выдох, вызвавший долгожданный первый стон и неудавшуюся попытку свести бедра.       – Люблю, – произнес Кавех с нескрываемым обожанием и сжал в своих объятиях секретаря, утыкаясь носом в мягкие серые волосы. – Душа моя.       Рука аль-Хайтама легла на чужую щеку, большой палец мягко огладил кожу, и ответные слова любви были произнесены на грани слышимости. Кавех на это только смешно фыркнул, привыкший к тому, что Хайтам любовь привык выражать не словами, а через незначительные с виду действия. Он хоть и не очень много говорит (споры с Кавехом – исключение), но слушать умеет просто замечательно. Всего лишь единожды Кавех заикнулся о том, что терпеть не может рыбу, и с тех пор в приготовленных аль-Хайтамом обедах и ужинах она больше не использовалась. В другой же раз, когда Кавех жаловался на то, что он совсем не высыпается и у него нет времени даже на уборку в собственной комнате, он пришел домой и обнаружил ее полностью вычищенной, а все чертежи и инструменты были аккуратно сложены на столе. В груди разгорался огонь из-за таких тихих, молчаливых знаков любви и заботы со стороны Хайтама, и Кавех был готов носить его на руках, закрывая глаза на частые перепалки по пустякам.       Аль-Хайтам прикрыл глаза, скрывая смущение от такого, казалось бы, привычного признания, но когда руки архитектора со спины плавно перетекли на его тяжело вздымающуюся грудь и слегка сжали, вновь распахнулись и вспыхнули ярким пламенем. Кавех, хитрый лис, прекрасно знал обо всех чувствительных местах любимого. Секретарь дернулся, вырываясь из чужих рук, и потянул Кавеха за собой на диван. Из-за такой резкой смены обстановки тот ничего толком не успел сообразить и сразу же был опрокинут на подушки. Аль-Хайтам следом приземлился на его колени, развел колени и уставился сверху вниз победным взглядом.       Впрочем, слишком долго радоваться Кавех ему не позволил, пальцами сжал мягкие бедра, погладил, не забыв будто бы случайно пройтись пальцами по промежности. Хайтам в ответ на это задышал чаще, тяжелее и нетерпеливо поерзал, неосознанно активируя у Кавеха режим «подчиняй и властвуй». Штаны с обоих были стянуты чуть ли не силой, а из-за подушки вытащен пузырек с маслом, который Хайтам успел вырвать из чужих рук. Кавех на это удивленно приподнял бровь и улыбнулся, наблюдая за тем, как жидкость размазывается по пальцам секретаря. У аль-Хайтама сегодня интересное настроение.       Аль-Хайтам ощутил, как от жгучего стыда кожа на щеках потеплела. Он завел руку за спину и покружил по отверстию кончиками двух пальцев, протолкнул их осторожно, начал легко массировать изнутри, срываясь на тихие стоны. Кавех в это же время жадно изучал взглядом его лицо, эмоции, фиксировал каждый сорвавшийся с приоткрытых губ выдох. Руки непроизвольно снова потянулись выше, к груди, ногти царапнули соски сквозь мешающую ткань и Кавех, недовольно фыркнув, поднял ее за край до ключиц.       – М-м, – голос Хайтама сорвался на тихий стон, когда подушечки пальцев, смоченных слюной, сжали один из его сосков и аккуратно потерли. Он почти полностью лег на Кавеха, требовательно потянувшись за поцелуем.       Архитектор ответил ему сразу же, пустив в ход и язык, и зубы, а после вложил два пальца в чужой рот. Аль-Хайтам сразу же принялся их облизывать, не упустив возможности прикусить, чтобы позлить Кавеха. Тот тихо шикнул и вытащил пальцы, нащупал за спиной секретаря его же руку и требовательно отпихнул в сторону. Аль-Хайтаму такое самовольство по душе не пришлось. Он снова выпрямился, качнулся, выгибая плавно спину раз, другой, вызвав обжигающе-тянущее ощущение внизу живота и нетерпеливое рычание у Кавеха. А после поспешно прикусил губу, чтобы удержать звук, зарождающийся в горле, и опустился вниз, прямо на член Кавеха, приняв его до самого основания. Стон сорвался с их губ почти одновременно, аль-Хайтам откинул голову назад, обнажая светлую кожу шеи, а Кавех вцепился пальцами в мягкие бока и нетерпеливо толкнулся вверх. Хайтам в ответ на это заскулил так, как у него никогда раньше не получалось, высоко и громко, и Кавех только сильнее сжал пальцы.       В лучах заходящего солнца аль-Хайтам выглядел как самое совершенное произведение искусства. Теплый оранжевый свет лег на его взлохмаченные волосы, оголенные плечи, острую ключицу, и у Кавеха в исступлении задрожали руки от того, насколько сильно ему захотелось запечатлеть эту картину на холсте.       Секретарь взглянул на него из-под полуопущенных ресниц, уперся руками в грудь и на пробу двинулся вверх-вниз. Ужасно неприличный звук разнесся по всей комнате, настолько смущающий, что и без того розовые щеки Хайтама напоминали теперь спелые персики.       – Ты хорошо справляешься, – Кавех подал голос, подбадривая застывшего на месте Хайтама. – Продолжай.       И до сих пор, даже спустя несколько лет отношений, Кавех продолжает удивляться тому, насколько же разным бывает аль-Хайтам. В жизни колкий, словно жгучая крапива, местами грубый, молчаливый и совершенно необщительный, в то время как в постели, стоит лишь немного приласкать, он превращается в теплого кота, тянущего за поцелуями и прикосновениями. Может быть, раньше ему просто не хватало любви? Словно маленькому одуванчику, который пророс в трещине асфальта. Если так, Кавех готов осыпать его своей любовью до конца жизни.       Кавех приподнялся, его губы прижались к челюсти Хайтама, а рука скользнула между их телами и сжала в ладони чужое возбуждение. Секретарь дернулся, прерывисто задышав, и по наитию принялся поднимать и опускать бедра в ускоренном ритме.       На мгновение их взгляды пересеклись. Изумруд встретился с киноварью.       Аль-Хайтам несдержанно вильнул бедрами, прижался ближе, обнял Кавеха за шею и уткнулся лицом в его шею, опаляя горячим дыханием, стонами и неразборчивым бормотанием. Ладонь архитектора, сжимавшая его член, гладившая в такт толчкам, выбивала из легких Хайтама последний воздух. Жаркая волна прошлась по его животу, вниз, до самых ног, пальцы поджались в судороге, и сил не осталось больше ни на что.       Кавех ощутил на пальцах липкую влажность и сразу же пришел на помощь, принявшись самостоятельно ритмично двигать бедрами, выбивая из аль-Хайтама стоны и слезы от чрезмерной стимуляции.       – Ты такой теплый, – тихо, в самое ухо, и голос Кавеха непроизвольно срывается на хрип, когда он кончает, жмурясь до разноцветных пятен перед глазами и прикусывая кожу на шее Хайама так, что след останется еще надолго.       Аль-Хайтам в руках Кавеха плавится и все еще прячет лицо в изгибе шеи, совсем не двигаясь. Архитектор делает поспешный вывод о том, что он уже уснул, и уже было собирается аккуратно снять с себя горячее тело и нести в ванную, как Хайтам вдруг зашевелился, лизнул языком ключицу, словно кот, и ощутимо прикусил, вызывая у Кавеха болезненное шипение.       – Эй, не кусайся!       – Кави, – секретарь тихо подал голос.       Кавех тут же обратил на него все свое внимание, потому что такое обращение Хайтам использует только в те моменты, когда хочет сказать ему нечто очень важное.       – Да?       – Я тоже люблю тебя. Рисуй свои важные чертежи передо мной почаще.