Мелодия без слов

«Чего ты, смущаешься? — Мы ведь только что…» — слова отдавались в голове лёгким эхом. Покой и желание, страх и решимость — такие разные чувства смешались воедино. Я проснулась от почти неуловимого движения в комнате, тут же поморщившись от яркости внешнего мира. Сквозь узкие щели в занавесках пробивался свет, подсвечивая пылинки, мерно парящие в душном воздухе нашей обители. Ольга Дмитриевна стояла у шкафа, неторопливо одеваясь и поправляя причёску. Она была спокойна, почти невидима, и я, как фотоохотник в засаде, не шевелясь наблюдала за ней из-под одеяла. Ввиду отсутствия на мне аппаратов, мне оставалось только читать по губам вожатой, улавливая обрывки того, что она пыталась донести до меня, изредка поворачивая голову. — Ве… ра… Лине… Ско… Нужно… Я не могла сосредоточиться. Сон вязко держал меня, мысли путались, и я не сразу решилась потянуться за протезами. Осторожно, не высовываясь из-под одеяла, чтобы не раскрыть своё голое тело, я нащупала их на тумбочке и привычным движением пристегнула к ушам. Голова словно бы потяжелела под градом вернувшихся ко мне звуков. Я жестом показала, что слышу. Хотя способность слышать ко мне вернулась, ясность мыслей всё ещё была далеко. Сонный взгляд задержался на пышном теле вожатой: ровная спина, светлая кожа, широкие плечи, большая тяжёлая грудь — я изучала её, как художник изучает форму: без эмоций. Стоило этой мысли проскользнуть в голову, как перед глазами вновь предстало вчерашнее купание: жар парной, тяжёлый влажный воздух, аромат мыла и моя полностью голая муза в лёгкой дымке. Одной мысли об этом хватило, чтобы заново пережить последние минуты отхода ко сну: отчаянное стремление к блаженству, несдержанность, стоны и сокрушительное окончание, пронзившее всё тело ударом грома. Меня невольно бросило в жар. Я сглотнула, отвела взгляд и, чтобы спрятаться от этих мыслей, закрыла глаза ладонями, массируя веки и щёки и прогоняя остатки сна. — Вера, я верю, что ты прилежная девочка, но учти, на сегодняшнюю линейку опаздывать нельзя, она важная, — оповестила меня Ольга, уже повязывая галстук. — Собирайся быстрее, осталось всего ничего. Мне удалось лишь взглянуть на неё одним глазом и показать большой палец, однако я не сдвинулась с места. Ольга Дмитриевна ещё несколько секунд смотрела на меня, словно пытаясь заглянуть в самую глубину мыслей. От такого взора захотелось натянуть одеяло до подбородка, но я сдержалась, сохраняя спокойное выражение лица. — Давай, жду тебя на площади! — она надвинула свою излюбленную панаму ближе к темени и вышла из домика. Уход вожатой нисколько не принёс спокойствия. В голове крутились мысли: вдруг она что-то заметила ночью? Кажется, я слишком глубоко ушла в себя тогда… Чёрт, я ведь даже не знаю, как долго и с какой силой вчера шумела, слышать я уже не могла. А что, если я её разбудила? Хотя нет, тогда бы у нас с ней был совсем другой разговор. Я прижала пальцы к вискам, стараясь прогнать этот свалившийся на меня груз сомнений. Сейчас главное — собраться и выйти на линейку, не ударить в грязь лицом. Я глубоко вдохнула, сбросила одеяло и присела на край кровати. Исправляя последствия вчерашней ночи, я вытерлась всё ещё слегка влажным полотенцем, приятно холодившим кожу, выпотрошила постельное бельё, благо ещё старое, ждущее своей очереди на стирку, натянула на себя чистое исподнее, затем пионерскую форму и вышла на улицу. Идя по утреннему лагерю, я чувствовала, как прохладный ветерок играл под подолом юбки, но не замечала этого по-настоящему. Мысли очутились где-то далеко, там, где ночь пахнет песком и прохладой реки, где лунный свет серебрит мокрую кожу, а смех звучит в унисон с плеском воды. Наше ночное купание. Помню, как мы выбрались на пляж, всё ещё горячие от изнуряющего состязания, как решительно я действовала, сбрасывая с одеждой и последние сомнения, как переступив черту, шагнула в воду. Помню, как она последовала за мной с тем же задорным безрассудством в глазах, помню тепло её ладони, каждое её прикосновение в этой прохладной, пьянящей темноте. И если в тот день в воду зашли по одной две смелые девочки в порыве азарта, то вышли уже два тянущихся друг к другу лучика. И, как по волшебству, почти сразу пришёл вчерашний вечер: то необъяснимое влечение между нами, все касания, объятия, слова, и, наконец, наше внезапное тесное соседство в спальном мешке. Сколько оправданий можно придумать: «ведь так всегда делают в походах», «это ведь для сохранения тепла», «это ведь удобно». Мне было не только удобно. Было тревожно, потому что её дыхание рядом заставляло меня непроизвольно затаивать своё. Её волосы щекотали моё плечо, и мне приходилось сжимать кулаки, чтобы сдержаться и не позволить пальцам утонуть в них. И кульминация — баня. Бесчисленные капли воды на её шее, красные от жара щёки, вся она под моими ладонями, такая простая, живая, желанная. Я не могла смотреть на неё слишком долго, но и не смотреть совсем не получалось. Я догадывалась, к чему всё идёт. Все эти чувства, взгляды, касания, всё это складывалось во что-то важное, простое и пугающее одновременно. В слова, которые мне никогда не суждено произнести вслух. В действие, на которое я не смогу решиться. Я вздохнула, выходя на площадь, где уже строились отряды. Ольга Дмитриевна стояла в стороне, наблюдая за ребятами. Я скользнула взглядом по рядам пионеров, выискивая среди них её. Где Она? Не найдя, я встала в строй, подмечая, как утреннее солнце отражается от белых рубашек пионеров. Рядом шевельнулась Ульяна, зевнула и лениво взглянула на меня. Я на миг задержала на ней взгляд, и она тут же улыбнулась, прикрыв глаза. — …Так что вечером, сразу после ужина, ждём всех на площади… — радостно пропела вожатая. Слева от Ульяны стояла Алиса, скрестив руки на груди. Когда наши глаза встретились, она слегка прищурилась с привычным для неё лёгким вызовом, затем, видимо, расслабившись, подмигнула мне. — …Если у вас нет платья или костюма… Я вновь провела взглядом по рядам. Вижу Славю, Женю, Лену, Шурика и Электроника. Но где же она? — …Если же вы не хотите идти, то… Монолог Ольги Дмитриевны, как далёкое эхо, пролетал мимо меня. Я чувствовала ритм её речи, улавливала отдельные слова, но не могла соединить их во что-то целое. Где же ты, Маша? Громкий, протяжный звук горна разорвал утреннюю тишину, заставив вздрогнуть. — Так, пионеры, — вожатая хлопнула в ладоши, привлекая внимание, — а теперь все на завтрак! Ряды начали рассыпаться, кто-то тут же поспешил к столовой, кто-то зевал и тёр глаза, оттягивая момент. Я сделала шаг вперёд, но тут же услышала: — Вера, Женя, подойдите ко мне. Я замерла. Женя, которая до этого стояла с видом человека, мыслями находившегося всё ещё в царстве Морфея, тоже нехотя повернулась к вожатой. — Девочки, у меня к вам поручение, — голос Ольги Дмитриевны был не строгим, скорее спокойным и привычно уверенным. — Сегодня в библиотеке нужно перебрать и расставить книги. Она посмотрела на Женю, ожидая реакции. Та лишь хмыкнула и поправила очки. — Женя, ты знаешь, где что стоит, так что без тебя никак, — продолжала вожатая, а затем перевела взгляд на меня, — а ты, Вера, поможешь ей. ~ Хорошо, — написала я в прихваченном из домика блокноте. Ольга Дмитриевна кивнула. — Да, тогда после завтрака можете начинать. Если возникнут трудности — скажите, я отправлю вам кого-нибудь на помощь. Я снова кивнула, а Женя тяжело вздохнула, всем видом показывая, что её это поручение совершенно не радует. — И ещё, Вера, — чуть тише добавила вожатая, — Маша сегодня занята подготовкой к дискотеке. Если у вас Женей возникнут недопонимания или… Я немного сдержанно помахала в воздухе блокнотом, давая понять, что я справлюсь. — Всё, идите завтракать. Женя ушла вперёд, кажется, бубня себе под нос, какое же скучное дело ей поручили. Я чуть замедлила шаг, переваривая услышанное. Так значит, сегодня будет дискотека… В груди ощущалась странная пустота. Я столько думала о ней этим утром, надеялась встретить её на линейке, а теперь узнала, что увидеться получится только вечером. Слегка поникнув, я направилась к столовой, пытаясь прогнать это глупое чувство. Пищеблок сразу окутал меня запахом молочной каши, тёплого хлеба и сладостей. Я взяла поднос и не спеша двинулась вперёд. Наташа, увидев меня, тут же зачерпнула большую ложку овсянки и переложила её в тарелку. — Держи, Вера, — с каким-то слишком хитрым прищуром она придвинула мне тарелку, затем добавив кусок хлеба. Я вопросительно посмотрела на неё, но она только улыбнулась пошире. — Ешь хорошо, а то совсем худенькая. Я кивнула, забрала поднос и отошла, всё ещё чувствуя взгляд её голубых глаз у себя на затылке. Теперь предстояло найти место. Большая часть столов уже была занята. Я привычно скользнула взглядом по рядам пионеров и наткнулась на Ленины лиловые хвостики. Она сидела одна, задумчиво ковыряя ложкой густую овсянку. Внутри неприятно кольнуло воспоминание о нашем разговоре, о её странных, слишком внимательных словах про меня и Машу. Я колебалась. Можно было сесть рядом — Лена, похоже, не была против. Однако, мне не хотелось снова ощущать на себе её взгляд, снова думать о том, сколько же она на самом деле понимает. Я быстро отвернулась и шагнула к дальнему столу, за которым сидел другой отряд. Никто из них мне не мешал, никто не ждал от меня разговора. Это было именно то, что мне сейчас нужно. Сев, я прокрутила колёсико на аппаратах. Мир вокруг затих. Остались только механические движения: взять ложку, зачерпнуть кашу, медленно донести её до рта. Я не чувствовала вкуса пищи — всё шло словно в пустоту. Тишина была вязкой, безвоздушной, но в каком-то смысле — успокаивающей. Как будто я на время выключила себя из этого лагерного дня, стала невидимой. Жаль, что заодно нельзя было выключить и мысли. Покончив с трапезой, я на полном автомате встала, отнесла поднос на мойку, бездумно плюхнув его на железную стойку, и поспешила на улицу, подальше от трескотни и гама, царящего в столовой. Как назло, быстро разыгравшееся солнце палило беспощадно. Воздух кружил волнами над дорожками лагеря, пропитывая всё вокруг жарким, липнущим к телу маревом. Неудивительно, что со стороны пляжа уже громко и весело отзывалась жизнь, голоса пионеров сливались в единый хаотичный шум: играли в мяч, кто-то что-то громко обсуждал, где-то раздавался гитарный бой, едва различимый среди прочего, но всё же упрямо пробивающийся сквозь всю эту какофонию. Пока я добиралась до площади, стараясь не спешить и прятаться в тени, мимо меня пробежала, кажется, целая толпа спешащих к воде мальчиков и девочек, в купальниках и с полотенцами, звонко шлёпающих сланцами по плитке. Площадь была пуста, за исключением всевидящего «Генды», чей жест, прикрывающий глаза, как нельзя кстати подходил под разыгравшуюся погоду. Направляясь к библиотеке, я взяла по тропинке вправо, оказавшись рядом с медпунктом, так подло напоминающим мне баню. На крыльце мне встретилась медсестра без своего привычного халата, в одной рубашке и джинсах, с удовольствием лакомящаяся длинным цилиндром эскимо, хрустя шоколадной коркой и облизывая обнажавшуюся белую мякоть. — Привет, пионэрка! — не стесняясь своего немецкого акцента, поздоровалась Виола, отсалютовав мне мороженым. ~ Здравствуйте, — помахала я ей в ответ. — Погода — просто сказка! — невзначай продолжила женщина. — Я уже вся потом изошла, пока тут стою. Хочешь эскимо? — Нет, не это! — рассмеялась она, уловив мой взгляд, колеблющийся на её запястье. — У меня ещё одно есть, целое, вкусное… Виола тряхнула своим чёрным как смоль хвостом, заодно задействовав плечи, отчего её аппетитная грудь под натянутой тканью рубашки качнулась в такт. — …Да чего же рассказывать? Надо пробовать! — медсестра не дала мне вставить и слова. — Сейчас, стой здесь. Она снова облизнула свой пломбир и в несколько быстрых движений скрылась за дверью. Я послушалась, встав посреди дорожки и скрестив руки на груди. Она вернулась быстро, однако сперва изнутри медпункта наружу показалось висящее на вытянутой руке коричневое платье в точках белого гороха, за ним, держа в левой руке новую порцию эскимо, завёрнутую в серебристую фольгу, спиной ко мне показалась и медсестра. — Ой, а что это у меня тут есть? — Виола с интересом повертела платье в руке, поворачиваясь ко мне. — Платье для одной немногословной пионэрки… — она хихикнула. — Пионэрка сегодня должна блистать, сегодня очень важный для пионэрки день. Медсестра, продолжая меня дразнить, порозовела от удовольствия и ещё немного потрясла платьем над перилами крыльца. — Держи, — она наконец протянула одёжку мне навстречу. — Я всё сделала, как Оленька просила: прострочила, подтянула — всё должно быть в лучшем виде, — подмигнула она мне своим карим глазом. Я приняла ткань из её рук, расправила и оглядела, приложила к телу. Смотрелось уже намного лучше, чем вчера, но без примерки сказать наверняка было невозможно. — А это тебе полакомиться, — Виола передала мне принесённое мороженое. — Смотри, не заляпай платье, а то не в чем будет вечером пойти. Медсестра снова улыбнулась и замолчала, облокотившись о перила. Мне не оставалось ничего, кроме как поблагодарить женщину поклоном. — Давай, беги уже, а то я слышала, у тебя есть дела… — она рассмеялась и смахнула пот со лба, попутно щурясь от солнца. Я не стала задерживаться, просто последовала её совету и, повернувшись на месте, зашагала прочь, попутно ноготком снимая фольгу с эскимо. — Увидимся, пионэрка! — послышалось мне вслед. Похрустывая мороженым, я быстро добралась до здания библиотеки, но не спешила заходить внутрь. Солнце палило действительно нещадно, и, растягивая удовольствие от моего любимого лакомства, я спряталась в тени тонкого деревца, плохо справлявшегося с этой задачей. Казалось, что лагерь действительно опустел. Не было ни слышно, ни видно обычно вездесущих представителей младших отрядов, ни вожатых, ни кого бы то ни было. Видимо, Ольга Дмитриевна каждому обитателю лагеря раздала по заданию. Наконец прикончив сладость, я кинула палочку в ближайшую железную урну и сполоснула руки в фонтанчике у библиотеки. Делу время, потехе час, пора приступать к работе. Храм знаний встретил меня прохладой и приятной тишиной. Женя уже была тут. Сидела за столом, что-то записывая в журнал, но, услышав стук моих каблуков, подняла голову и кивнула мне. — Отлично, ты пришла, — сказала она ровным, бесцветным голосом. — Задание для тебя довольно простое: будешь расставлять книги на той полке. По алфавиту. Я кивнула, сделав пару шагов по направлению к указанному стеллажу, оценила фронт работ. Стопки книг с разноцветными обложками уже ждали на столе, полу и в коробках возле полок, зыркали на меня со своих мест, слегка покосившись в разные стороны. — Если что, можешь… — Женя на секунду запнулась, поморщилась, но всё же продолжила, — позвать меня на помощь. Я заметила её заминку, однако оставалось гадать, то ли её тяготит непонимание как со мной общаться, или же возможная перспектива необходимости помогать кому-то. Я только махнула руками, показывая, что всё в порядке. Женя поджала губы, нахмурила брови и изучающе на меня посмотрела, словно хотела что-то добавить, но в итоге просто поправила очки на переносице и вернулась к своим записям. Я взяла первую книгу и принялась за работу. Простая механическая рутина постепенно приглушала мысли, которые с утра бурлили в голове. Взять книгу, найти место, поставить на полку. Одна за другой, снова и снова. Это было почти похоже на гармонию, на нечто, что можно обуздать. Однако даже это занятие оказалось хрупкой ширмой, не способной успокоить меня надолго. В мои руки стали попадать книги, кажется, специально намекавшие мне конкретные вещи. «Анжелика и король» — Голон. Блестящий пример бесконечного французского трагического романтизма, повествующий о красавице Анжелике, оказавшейся при дворе короля, который то добр, то жесток, то снова ласков, что выливается в дворцовые интриги на фоне любовного треугольника. Зная мою Машу, можно смело предположить, что ей нравятся книги со счастливым концом. У нас с ней пока не было ни конца, ни даже начала — только эта губительная тяга, томное ожидание, когда кто-то из нас наконец сделает шаг. Я поставила книгу на полку, ловя себя на мысли, что тоже боюсь шагнуть вперёд. «Джен Эйр» — Бронте. Сирота, строгая гувернантка, гордый мистер Рочестер. Я всегда странно относилась к этой книге. Джен нашла своё место в мире, но что насчёт меня? Разве я могу знать, где мне быть или к чему идти, как жить, как любить? Ясным казалось только то, что моя жизнь разделилась на до и после в тот момент, как я, мучимая бессонницей, встала неделю назад с кровати, переживая в мыслях за грядущую поездку. Я провела пальцами по обложке и аккуратно убрала роман на место, после чего присела на ступень стремянки. Могла ли я подумать ещё месяц назад, когда, вернувшись со школьного субботника, наконец закинула рюкзак с учебниками в дальний угол, что всё во мне перевернётся с ног на голову? Тихая девочка, закончившая четверть на четвёрки, привыкшая к одиночеству, романтизму и зиме, чей любимый праздник — Новый Год, а пейзаж — заснеженная Москва, сугробы, белые снежные крепости и хоккейная коробка в гирляндах. Та, кто не ждала от жизни чего-то сверхъестественного, кто жила слабыми надеждами, средними ожиданиями и несмелыми мечтами, кто старалась быть как все. Могла ли эта девочка догадаться, что несколько недель спустя будет разрываться между понятным и неизведанным, между правильным и запретным, нужным и желанным. Тихо вздохнув, я поднялась со ступеньки и взяла в руки новую книгу. «Дама с камелиями» — Дюма младший. История любви куртизанки и молодого человека, которому общество не позволяло её любить. Запретное чувство, осуждение, страх потерять всё, но готовность идти на риск. Всё ради любви. Я вдруг подумала: а если бы кто-то знал? Если бы кто-то в лагере, помимо Лены, догадывался о происходящем. О взглядах, касаниях, тайных мыслях, безумных желаниях, о том электричестве, наполняющем меня с макушки до пяток, стоит ей приблизиться ко мне. Скорее всего, был бы скандал: для начала нас бы хорошенько пропесочила администрация, затем нас бы расселили в разные части лагеря и больше не подпускали бы друг к другу, и всю оставшуюся неделю я бы только и слышала, какая я не такая. Я прижала книгу к груди, прежде чем поставить её на полку. Мне кажется, я и не представляла, до чего опасной может быть наша с ней связь, но теперь обратной дороги для меня точно нет — я уже слишком сильно влюблена… В руках снова новая книга. «Унесённые ветром» — Митчелл. Скарлетт слишком долго не понимала, чего хочет. Её метания, её страх признаться в чувствах — с каждым часом её история становится мне всё более понятной. Я провела пальцем по буквам на обложке, чувствуя, как внутри медленно закипает что-то горячее, почти болезненное. Если я знаю, чего хочу, почему же мне так трудно? Я выдохнула и на мгновение прислонилась к полке. Где-то снаружи слышались голоса пионеров, гудел лагерь, а я стояла здесь, среди толстых пыльных фолиантов, раскладывая по полкам истории об уже случившейся, испытанной и записанной любви. Моя история — лишь чернила на пере писца, краска на кисти художника, кадр в объективе фотографа, занёсшего палец над кнопкой. Я провела ладонями по лицу, встряхнула головой и снова взялась за книги. Процесс расстановки — простой, но занудный. Взять книгу, найти место, поставить. Повторить. Горы макулатуры пахли бумагой и лёгким налётом пыли, некоторые книги были совсем новыми, другие — потрёпанными, будто они прошли через десятки рук. Я машинально читала названия, листала страницы, пока мысли перескакивали с одной на другую. Время от времени я поглядывала на Женю, но та сидела за столом и писала что-то в тетради, явно не собираясь вмешиваться в мою «идиллию».

      ***

Шло время. Очередная книга легла на полку, и я уже протянула руку за следующей, когда дверь на другом конце помещения приоткрылась, пропуская внутрь контрастно горячий ветерок с улицы. — О, Вера, ты тут! — Славя шагнула внутрь, оглядывая увешанную красными полотнами библиотеку, а потом приблизилась. — Я тут проверяю, как идут дела с вожатскими заданиями, — девушка обмахнулась кипой бумаг у неё в руках. — Как ты себя чувствуешь, кстати? Я кивнула в ответ и достала блокнот. «Всё хорошо», — написала я и подняла взгляд на неё. — Правда? — Славя чуть склонила голову, оценивающе глядя на меня, но потом кивнула. — Ну, если что, не стесняйся, дай знать. Не сказать, что забота обо мне была совсем уж мне неприятна, однако частота, с которой вожатая справлялась о моём состоянии, немного настораживала. Возможно, она просто старалась не пропустить ничего серьёзного, чтобы потом не краснеть перед начальством, но надо же понимать, что я — глухая, а не припадочная. Славя помялась секунду, а затем, будто вспомнив что-то, добавила: — Кстати, а ты платье для дискотеки приготовила? «Да, мы вчера с Ольгой Дмитриевной его приталивали весь вечер», — быстро вывела я на бумаге, а затем указала на висящую на стремянке ткань. — Отлично, — Ясенева быстро окинула меня с головы до ног и посмотрела на платье, — Думаю, к твоим волосам оно очень пойдёт. Цвет такой хорошенький. Я слабо улыбнулась в ответ, но в голове всплыла совсем другая мысль. Да, платье у меня есть, а вот навыков и опыта — ноль. В голове невольно нарисовалась картина сегодняшнего вечера: ослепительно прекрасная, ставшая с танцполом единым целым Маша, а рядом неуклюжая и бестактная я. Опозорюсь и только насмешу её. Холодные мурашки пробежали по позвоночнику, ком в горле невольно заставил меня сглотнуть. «Я не умею танцевать», — быстро вывела я, пока Славя была ещё рядом, пробегая глазами корешки расставленных книг. — Не умеешь? — эта новость, кажется, вызвала у девушки недоумение. — Тебе нужна с этим помощь? Хотя, о чём это я? Конечно нужна, раз такое дело! — быстро сообразила Славя. Ясенева постучала пальцами по дереву полки, устремив взгляд в какую-то точку на потолке. — Смотри, у меня как раз свободное время до обеда. Хочешь, отпросимся у Жени и пойдём к нам в домик? Я энергично закивала. Славя подмигнула мне, расплывшись в улыбке, подошла к библиотекарше, тихо сказала ей пару слов. Та лениво похлопала ресницами, а затем, махнув рукой, разрешила нам уйти. Мы вышли из библиотеки, не забыв платье и какие-то нужные моей спутнице бумаги, и мне на лицо снова упали тёплые солнечные лучи. В голове всё ещё оставался лёгкий шум мыслей, но теперь к ним примешалось ещё и предвкушение. Танцы… кажется, я только сейчас начала действительно понимать, что ждёт меня этим вечером. Сможет ли Славя помочь мне почувствовать себя увереннее рядом с ней? Сконцентрировавшись на этих новых мыслях и почти щекотных чувствах в груди, я и не заметила, как мы оказались у домика помощницы вожатой, а затем и в жилой части. Обитель была опрятной и уютной, пахнуло свежестью, как будто окна всегда оставались открытыми. Пока я осматривалась, Славя быстро устранила лёгкий беспорядок, спрятала некоторые вещи в шкаф, освобождая место в центре комнаты. — Раз ты у меня в гостях, — весело начала она, — я обязана предложить тебе чай и пряники, если хочешь. Были ещё пирожки, но, кажется, Женя съела последний сегодня с утра, — Ясенева виновато развела руками. Я моргнула, чуть растерявшись, и покачала головой, немного улыбнувшись, чтобы не обидеть подругу. — Ну, тогда давай подумаем, как тебе помочь… — она сложила руки на груди и задержала пару пальцев у себя на губах. — Я думаю, учиться двигаться под обычные мелодии, которые составят 90 процентов всех песен, тебе не стоит — это приходит само, но вот финал… — Славя всё бегала по мне глазами сверху вниз. — Ты же хочешь научиться танцевать именно медленный танец? Я вздрогнула и отвела взгляд, уставившись в пол. Какой смысл отрицать? Я кивнула. — Хорошо, — улыбнулась помощница вожатой, подходя ближе. — Тогда, доверься мне. Славяна уверенно взяла меня за руки, потянула на себя, заставляя встать с кровати, затем мягко двинула к центру комнаты. Её ладони были мягкими, тёплыми, движения — решительными. Я не сопротивлялась, позволяя ей вести. — Готова? — спросила она. Я кивнула, стараясь выглядеть спокойной. Славя сделала шаг ближе — теперь между нами оставалось всего ничего. — Медленный танец — это несложно. Главное — расслабься и смотри на меня, — сказала она. — Я веду, а ты следуешь. Она аккуратно положила мою руку себе на плечо, а свою — на мою талию. Сердце у меня застучало чуть быстрее. — Удобно? — спросила она, глядя мне прямо в глаза. Я снова кивнула, почему-то не находя слов. — Считай со мной: раз… два… три… четыре. Шаг вперёд — правой. Да, вот так. Теперь влево — шаг в сторону. Отлично. И назад. Я старалась не наступить ей на ноги, сосредоточенно следила за её движениями. Но она вдруг тихо засмеялась: — Не смотри вниз. Смотри на меня. Или, если так легче, смотри через плечо. Но голову не опускай, ладно? Я подняла взгляд и встретилась с её глазами. Спокойные, уверенные. Почти серьёзные. Мы двигались в унисон, и это ощущение синхронности вдруг стало для меня совершенно новым — и волнующим. Я чувствовала её руку на талии, как она мягко, но настойчиво направляла меня, и каждый шаг казался всё более естественным. — А теперь — маленький поворот. Я покажу… вот так. Да, умница. Моя голова чуть закружилась — не от поворота, скорее от того, как она это сказала. «Умница». Просто слово, а всё внутри отозвалось каким-то странным теплом. — Ты хорошо чувствуешь ритм. Честно. Сначала я думала, что ты будешь деревянной, — улыбнулась она, — но ты молодец. Я усмехнулась в ответ, стараясь не выдать, как вся внутри дрожала. Мы шагали медленно, сначала по прямой, потом по небольшому кругу. Я неловко повторяла движения, Славя не торопила, наоборот, помогала, подсказывала. — Главное — не думай о шагах, просто следуй за партнёром. Танец — это не о том, как двигаются ноги, а о том, что чувствуешь в этот момент. А что я чувствовала в этот момент? Я не чувствовала, но скорее уже мысленно находилась в том моменте, когда в белом танце я буду кружить совсем не загорелую блондинку, а бледную азиатку. Шаг влево, шаг вправо, шаг влево, шаг… …Мир вдруг качнулся, и я с тихим вздохом упала назад. Только мягкая поверхность под спиной подсказала, что я приземлилась на кровать. — Ой! — Славя рассмеялась и наклонилась ко мне, — Кажется, кто-то замечтался! Я быстро села, чувствуя, как горячая волна приливает к щекам. Славя всё ещё улыбалась, но в её взгляде читалось понимание. Она не спрашивала, о ком я думала, не смеялась. Просто протянула руку и помогла мне встать. — Давай ещё раз. Только на этот раз — не улетай в свои грёзы, ладно? Я глубоко вздохнула и кивнула, снова вкладывая ладони в её руки. Надо сосредоточиться. Но в глубине души я знала: когда придёт момент, когда музыка заиграет по-настоящему, я не смогу думать ни о шагах, ни о людях вокруг. Только о ней. С каждым кругом я всё меньше думала о том, куда ставить ноги. Движения становились мягче, будто тело само запоминало ритм. Всё благодаря Славе — она вела уверенно и бережно, давая мне пространство, но не отпуская. — Видишь? — сказала она с тёплой улыбкой. — У тебя получается. Почти как будто ты всегда это умела. Я ответила ей взглядом — коротким, благодарным. И едва заметно кивнула. Славя улыбнулась чуть шире. Её глаза будто светились одобрением — не тем, которое дают за хорошую учёбу, а каким-то другим, более личным. — Медленный танец, — он не для всех. Только для тех, с кем… — она замялась на долю секунды, — …с кем хочется быть ближе. Я чуть замедлилась, снова грозясь замечтаться, но Славя мягко сжала мою талию и продолжила вести, как будто давая понять: всё под контролем. Доверься. Я кивнула снова — неуверенно, но искренне. И позволила себе отпустить напряжение. Просто идти в такт. Позже, продолжая направлять, Славя постепенно замедлила шаг. Я уловила это и тоже остановилась. Мы стояли почти вплотную. На несколько секунд мы просто застыли, не отпуская друг друга. Я ощущала, как её рука всё ещё покоится на моей талии, как пульсирует в пальцах кровь. Хотелось что-то сказать, но… я не могла. Славя чуть склонила голову и вдруг — как будто опомнилась — хлопнула своими большими сапфировыми глазами, и сделала робкий шаг назад, отпуская меня. — Ну, всё, танец окончен, — сказала она тихо, с улыбкой, в которой я уловила чуть больше, чем просто удовлетворение. Славя подошла к окну, отдёрнула занавеску и выглянула наружу. А я стояла в центре комнаты, чувствуя, как в воздухе между нами всё ещё словно что-то пульсирует. — Скажи, тебе доводилось пользоваться косметикой? — снова подала голос Славяна, отойдя от окна, за которым полдень давно превратился в просто день. Я задумалась, но не смогла вспомнить, чтобы когда-нибудь вообще думала о косметике. Раньше мне не для кого было краситься, да и незачем — в школе макияж заставляли смывать, а на спортивные кружки краситься вообще глупо. Я отрицательно покачала головой. — Тогда сегодня твой день! — с улыбкой заявила Славя, доставая из тумбочки небольшую коробочку. — Ничего яркого, только лёгкий тон и немного туши, чтобы подчеркнуть глаза. Я сейчас покажу на себе, а ты запоминай. Я кивнула. Славя усадила меня на кровать, сама присела напротив, выставив на вытянутой руке маленькое зеркальце, и начала осторожно работать кисточками. Она стала постепенно макать кисти в разные цветные прямоугольники у себя в косметичке, затем лёгкими движениями смахивала их себе на кожу. — Готово! Посмотри, — сказала она, убирая свои «орудия» в сторону. Вроде бы ничего не изменилось, однако глаза Славяны стали немного выразительнее, кожа ровнее. Незаметные штрихи, но их хватало, чтобы смотреть на неё совсем иначе. — Ну, вот видишь? — рассмеялась Ясенева, оценив то, как я рассматриваю результат её стараний. — Совсем немного усилий, а результат более чем заметен. Запомнила, как нужно? Я кивнула, после того как быстро пробежалась в памяти по тому, что только что увидела. — Ну и отлично, — похлопала в ладоши Славя, слезая с кровати. — Вот, возьми мои кисти и пудру, — она протянула мне косметику. — Потренируйся немного и будешь сногсшибательной! Снаружи раздался горн. На удивление, время для него было совсем не привычное. — Сегодня изменённое расписание. После похода поставили выходной день, так что обед и ужин сдвинули. Здорово, правда? — спросила Ясенева, что-то проверяя в шкафу. Я кивнула, вытирая пот со лба. В домике Слави был свой, непохожий ни на что другое уют. Этот порядок вокруг, светлые обои, шедевры классической живописи на стенах и лёгкий тёплый аромат чего-то неуловимого. Помощница вожатой напоминала добрую и заботливую старшую сестру, с которой можно поделиться чем-то личным, которой можно довериться. Славя не давила и ничего не выпытывала — просто помогала и поддерживала. Даже не верится, что такие люди действительно бывают. Почувствовав, что голод уже даёт о себе знать, я села на кровать, улыбнулась и глубоко вздохнула. Тренировка точно пошла мне на пользу. Ещё немного, и я перестану чувствовать себя такой неуклюжей. Интересно, останется ли со мной эта уверенность, когда придёт время выйти на танцпол? Горн прозвучал во второй раз. Я на автомате вскочила на ноги, оглянулась на Славю и, сгорая от нетерпения, направилась к выходу. Славя, усмехнувшись, остановила меня. — Спешишь, да? — поддразнила она. — А вещи кто забирать будет? Она указала мне на благополучно забытое мной на её кровати платье и косметику в придачу. Я покраснела, взяла своё и, благодарно кивнув, уже собиралась направиться к двери, как блондинка снова остановила меня. — Задержись-ка… — Славя выставила вперёд руку. Она наконец извлекла из шкафа то, что искала, и незамедлительно пустила это в ход. Мне на шею, под самую челюсть, приземлилось два пахучих облачка какой-то туалетной воды аромата тепличных цветов. — Так-то лучше, — улыбнулась Славя, убирая флакон обратно в шкаф. — Жаль, у меня туфель нет, я бы тебе дала. Наконец, мы вышли из её обители и, быстро забежав в вожатский домик, чтобы оставить там вещи, поспешили к трапезной.

      ***

Протолкнувшись сквозь толпу вечно голодных пионеров, мы сели за один из немногих свободных столиков, после чего моя спутница, развернувшись ко мне полубоком, видимо, не зная, чем ещё меня заинтересовать, начала рассказывать о том, как в прошлом году помогала вести младшие отряды в поход. Она с нескрываемой ностальгией, блуждая глазами по потолку и пальцами теребя свою золотую косу, рассказывала, как ей, впервые назначенной на столь ответственную роль, приходилось следить за неугомонными детьми, уговаривать их не лезть в реку ночью и отбирать палки, которыми они то и дело норовили выколоть друг другу глаза и отбить пальцы. С аппетитом жуя макароны по-флотски, я невольно представляла себе картину, на которой Славяна, наподобие индийского бога Шивы, многорукая и вооружённая палками в каждом кулаке, в свете костра медитировала между толпой юных коммунистов и дикой ночной природой. Однако взгляд мой, как ни крути, сам собой блуждал по столовой, выискивая хотя бы намёк на присутствие Говоровой. — У тебя мысли, Вера, как я погляжу, только о своём кавалере, — вдруг с ухмылкой протянула Славя, подперев щёку ладонью. На секунду опешив, я спряталась за гранёным стаканом компота, уводя глаза и второй рукой отмахиваясь, а Славя, тихо похихикав в ладонь и дождавшись, когда я доем, распрощалась и отправилась в сторону вожатского столика. Я ненадолго осталась за столом одна, подбирая остатки вилкой, скребя по фаянсу и нервно постукивая пальцами по дереву. Музыкантки всё не было. В конце концов, устав от пустой траты времени, я взяла поднос и, лавируя между разношёрстными пионерами, направилась к раздаче. Наташа, стоявшая за стойкой, внимательно осмотрела меня с ног до головы, затем ухмыльнулась своей простой и искренней улыбкой. — Да ты прям сама не своя сегодня, — заметила она, принимая у меня грязную посуду. — Из-за избранника своего волнуешься? Я машинально улыбнулась и развела руками, уже готовая шагнуть в сторону и уйти, но тут Наташа, подмигнув, добавила. — Не волнуйся, Вера, я уверена, Машуня по достоинству оценит твои старания. Я вздрогнула, почувствовав, как к щекам и ушам начал приливать жар, а в животе засосало под ложечкой, но старалась не показывать этого. Сглотнув, я вежливо кивнула, а затем, получив в ответ очередную ухмылку, в которой не хватало золотого зуба в самом неудачном месте, развернулась и быстрым шагом направилась к нашему с вожатой домику. На главной площади кипела работа: готовили оборудование, вешали гирлянды и, конечно же, мели брусчатку. Торжество предстояло поистине захватывающее. Среди «работяг» я не без усмешки заметила Ульяну с Алисой, кажется, не очень довольных количеством пыли на большом площадном пространстве, как и своей причастностью к её уборке. Мне оставалось только пожелать им удачи в этом нелёгком деле и спортивным шагом удалиться от потенциальной работы подальше. Внутри вожатской обители было тихо и слегка душно, не спасала даже широко открытая форточка. Мне захотелось раздеться, скинуть с себя пионерский лик и поскорее уже стать простым весёлым подростком, спешащим к чему-то новому и интересному. Вторя своим желаниям, я действительно разделась до трусов и, слегка погладив покоящееся на вешалке платье кончиками пальцев, прилегла на свою койку, прихватив со стола какую-то книжку. «Джек Лондон: Зов предков» — как раз то чтиво, чтобы убить долгие часы бесцельного ожидания. Я подложила под голову подушку и, поставив твёрдую обложку к себе в районе живота для лучшего обзора, начала читать. «Старинные, бродячие стремленья, Заглохшие в культуре, от веков, Вдруг вновь переживают пробужденье Дикий зверь выходит из оков…»

      ***

Розовеющие лучи околозакатного солнца растянулись по стенам, отбрасывая блики от стекла, когда я, не без удовольствия закончив очередную главу о нелёгкой судьбе пса Бэка в условиях злой канадской зимы, захлопнула книгу, заранее заложив страницу бумажкой. До дискотеки оставалось совсем ничего, два часа, не более того. Я с нетерпением, и всё же осторожно, стянула платье с плеч на вешалке, почти не веря себе, приложила его к телу, на глаз оценивая, всё ли с ним в порядке. Решив более не томить себя, я натянула его через голову, провела руками по ткани, разглаживая складки, и подошла к зеркалу. Оно, всё такое же коричневое в белый горошек, теперь смотрелось на мне прекрасно. Пышные дутые плечи, умеренное декольте, талия и воздушная юбка до самых колен. Отражение выглядело непривычно. Вера в нём не была той неуклюжей девчонкой, какой иногда казалась самой себе — она выглядела… иначе. Более взрослой? Женственной? Действительно ли я такая, или это волнение рисует моему сознанию такие фокусы? Я села на кровать, сцепив пальцы и уже представляя, как появлюсь на площади перед всеми, под десятками взглядов покажусь в своём новом платье. В затишье перед вечерней бурей, я слышала, как со стороны музклуба доносилась разная музыка, однако мои слуховые аппараты ловили её лишь обрывками, будто мелодия тонула в пространстве между мной и миром. Я закрыла глаза, стараясь представить, какая песня звучит сейчас, какие аккорды разбавляют вечерний воздух. Сколько времени я так просидела — не знаю. Но когда уже сумерки начали спускаться на лагерь, я глубоко вздохнула, встала и достала из шкафа туфли на небольшом каблуке и тонкий чёрный поясок. Снова оказавшись перед зеркалом, вспомнила уроки Слави. Взяла со стола одолженную косметику, тонким слоем пудры скрыла блеск на лице, провела кисточкой по ресницам — «Не слишком много — просто, чтобы глаза стали выразительнее». Картина складывалась очень даже мило — макияж удачно лёг, не слишком бросаясь в глаза, и даже вечно непослушные волосы на этот раз легко легли в нехитрую причёску. Когда была готова, я ещё раз посмотрела на своё отражение, выпрямилась, отряхнулась и, на ходу просовывая язычок в дырочку на ремне, направилась к площади, цокая каблуками. На подходах к площади всё было уже вовсю украшено, огоньки гирлянд мягко светились в кронах деревьев на манер полевых светлячков, а на некоторых стволах кое-как был змеем закручен новогодний серебряный «дождик». Лагерь ожил: кучкующиеся пионеры совсем не стеснялись развлекаться, кто-то весело переговаривался, а кто-то уже нетерпеливо пританцовывал в ожидании музыки. Я замедлила шаг, оглядывая всё это великолепие. Славя стояла чуть в стороне, одетая в лёгкое голубое платье, подчёркивающее её фигуру. Оно было коротким, почти воздушным, и, казалось, подчёркивало привычную ей лёгкость во всём. Лена выбрала более сдержанный наряд — аккуратное белое платье, простое, но элегантное. Алиса, как и следовало ожидать, выделялась — её дерзкое красное платье привлекало внимание, и она, наверное, чувствовала себя в нём более чем уверенно. Я кинула медленный взор изголодавшихся глаз в поисках Маши, но её нигде не было. В груди неприятно потянуло, заставив прищуриться и слегка скрипнуть зубами. Разве она могла не прийти? На секунду я почувствовала лёгкое разочарование, но прежде чем оно успело укрепиться, вся площадь внезапно погрузилась в темноту. Послышались помехи, громкий шум, от которого я тут же потянулась к коробочкам аппаратов, а затем в динамике послышался знакомый голос. Электроник вышел к пульту с микрофоном и, приглушённо покашляв, бодро объявил. — Внимание, внимание! Друзья, наш вечер начинается. Сегодня вас ждут весёлые танцы, зажигательные мелодии и, конечно же, сюрпризы! Раздались аплодисменты, и спустя мгновение снова вспыхнул свет, наполняя площадь тёплым разноцветным мерцанием. Тут же заиграла первая танцевальная мелодия. Я подняла глаза и впервые за этот долгий день встретилась взглядом с той, кого так жаждала увидеть. Она вышла откуда-то из-за диджейского пульта и теперь медленно приближалась ко мне. На ней — обворожительное аквамариновое платье, всё испещрённое чёрной оторочкой в виде кружевных бабочек. На изгибе груди, как вишня на пирожном, покоился золотой кулон формы скрипичного ключа, в ушах сверкали камушками серьги-гвоздики. Её волосы, обычно длинные и вездесущие, были аккуратно убраны в два тугих круглых хвостика, схваченных резинками. Она выглядела иначе: сдержаннее, спокойнее, но в глазах читался всё тот же лукавый блеск. Захотелось разрыдаться. На площадке после июльского зноя было и без того шумно и душно, но от увиденного в голове словно загудел колокол, а тело начало таять, подобно восковой свече. Говорова была восхитительна. Однако, как бы ни прекрасен был наряд, я не могла оторвать глаз от её сияющего в лучах позднего заката взгляда. Нет, она была ярче всех лучей, поэтому, как и они, ослепила мой взор и одурманила мой разум. Клянусь, я была бы не в силах перестать смотреть, если бы она не подошла ко мне вплотную и не прошептала мне на ухо: — Надеюсь, ожидание того стоило… Мне тут же захотелось взорваться потоком комплиментов и похвал, вывалить на неё весь подходящий словарный запас, но всё, что я могла — лишь хлопать глазами в немом восхищении. От всей этой ситуации я почувствовала, как внутри меня всё сжалось в тёплом волнении. — Ты, как я вижу, времени даром не теряла, — продолжила сводить меня с ума японка, наклонившись ещё ближе и шепча мне на самое ухо. ~ Я просто хотела быть красивой… — кокетливо отпарировала я слепым методом, взяв её ладони в свои. …Для тебя, — добавила я уже мысленно. Вечер только начинался.

      ***

Музыка сменялась одна за другой, весёлые мелодии захватывали площадь, наполняя её ритмичными движениями, смехом и лёгким гулом голосов. Мы с Машей вскоре присоединились к общей кучке нашего отряда, вместе со всеми кружились в быстрых танцах, смеялись, сталкивались плечами, вновь разбегались, только чтобы через несколько секунд встретиться снова. Внутри уже не было ни волнения, ни мыслей о том, как я выгляжу, как двигаюсь в такт мелодии — я просто позволила себе быть частью общего потока. Так прошло несколько десятков композиций — одна энергичнее другой. Дыхание стало сбивчивым, волосы спутались, но в груди разливалась тёплая волна игривого, взрывного счастья. В какой-то момент музыка смолкла, а затем с характерным коротким визгом раздался голос Электроника. — Спасибо, спасибо, ребята, вы отлично пляшете! — подбодрил он и потряс рукой в воздухе. — Ну а теперь, момент, которого вы все так ждали — время для самого прекрасного момента вечера! Белый танец! Раздались приглушённые одобрительные возгласы, смешки — кто-то, казалось, ждал этого момента, кто-то, наоборот, смущённо топтался на месте в недобром предвкушении лишнего волнения. Все начали разбиваться по парам, и я повернулась к единственному возможному в этой ситуации кандидату. Она уже смотрела на меня. Мы не сказали ни слова, но в этом и не было необходимости, глаза избавили нас от этих формальностей. Я протянула руку, она плавно вложила свою ладонь в мою, и мы шагнули навстречу друг другу. Электроник уже было запустил приготовленную кассету, как вдруг к пульту, словно бордовая молния, подскочила Алиса, держа в руках гитару. — Друзья! — резво сказала она в отобранный у кибернетика микрофон. — Я бы хотела немного разнообразить сегодняшнюю программу и вместо скучной кассеты исполнить для вас песню, которая лучше всего подойдёт для катарсиса сегодняшнего вечера. Все вокруг зашептались, явно пребывая в шоке, но заряженные любопытством, отчего в голосах слышны были и нотки азарта. Вряд ли кто-то был против такой необычной импровизации, однако решение оставалось за нашей вожатой, слегка опешившей от Алисиной спонтанности. — Иностранщину небось какую-нибудь приготовила? — спросила женщина, пытаясь найти подвох в инициативе рыжей бестии. — Нет, наша, — коротко парировала она. — Без неприятных сюрпризов, надеюсь? — Честное пионерское, — поклялась Алиса, для пущей убедительности даже отсалютовав как на параде. Ольга Дмитриевна несколько секунд раздумывала над ситуацией, еле заметно шевеля бровями, после чего, видимо, решив пойти ва-банк, снисходительно кивнула и улыбнулась. Двачевская просияла, а из толпы одобрительно заулюлюкали и засвистели. Она продела ремешок через голову, поставила микрофон на подставку и, зажав струны, начала играть. Последовало короткое вступление, в котором я довольно легко узнала одну из песен группы «Наутилус», а после Алиса, набрав в грудь побольше воздуха, начала петь. «Я пытался уйти от любви…» Я на секунду замерла, вслушиваясь и вникая в смысл, находя в нём некое двойное дно, словно бы аллюзию на то, что сама переживала, как будто кто-то озвучил мне мои собственные мысли. Да, я пыталась. Боролась с собой, убеждала, хандрила и злилась, но всё было бесполезно. Вот она я — стою напротив неё и одними глазами уже люблю. От этого никуда не деться. Маша просто смотрела. Мягко, уверенно, не отводя взгляд. Я тонула в этих глазах, всё остальное — исчезало. Я положила руку ей на талию, сделала первое «па». «Я брал острую бритву и правил себя…» Мне стало не по себе. Эта строчка — словно про срывание маски, про попытку вписаться в мир, который говорит, как «нужно», как «правильно». Сейчас я не хочу быть правильной. Я хочу быть настоящей, с ней. Мы начали двигаться, очень медленно, ловя ритм песни. Её ладони — сначала осторожные, потом чуть более смелые, понемногу исследовали меня, стараясь не слишком уходить с танцевального положения. «Я укрылся в подвале, я резал… кожаные ремни, стянувшие слабую грудь…» Куплет про то, как сдавливает грудь, когда хочешь, но боишься даже подумать, что имеешь на это право. Её прикосновения — такие живые и тёплые, не стягивали, не душили, а наоборот, отпускали, давали свободу. «Я хочу быть с тобой…» Да… шептала я внутри себя, страшно боясь, что эти слова могут слететь с моих губ. Я хочу быть с тобой. Не просто быть рядом, и не просто друзьями. Я хочу, чтобы ты чувствовала меня так, как я чувствую тебя — каждой клеткой. «Я хочу быть с тобой…» Моё тело всё тянется к ней — грудь, живот, колени. Это не просто танец, это что-то дикое, первобытное, без слов, без правил. «Я так хочу быть с тобой…» Моё сердце колотится, как пойманная в сети птица. Мне кажется, она чувствует. Мы молчим, но всё ведь и так ясно. Каждый наш шаг — откровение, каждый взгляд — крик признания. «…и я буду с тобой…» Я боюсь поверить, но она прижимается ко мне ближе. Молча, легко, уверенно. Мы обе сгораем в этом танце — и ни одна не отступает. «Твоё имя давно стало другим…» Ещё совсем недавно ты была кем-то иным. Просто Мику. Подругой. Учителем. Соседкой по палатке. Смехом у костра. Но теперь ты — Маша, моя Маша, и всё во мне это знает. Моё тело, мои ладони, мои губы, которые хотят вскрикнуть — от радости, от страха, от полноты. «Глаза навсегда потеряли свой цвет…» Я теряюсь в её глазах, их цвет не имеет значения. Там всё — глубина реки, огонь костра, звёздная ночь, нотные тетради и отражение моих глаз. Я тону в них — и не хочу спасения. «Пьяный врач мне сказал, тебя больше нет…» Как же я сейчас боюсь. Боюсь, что моргну и случайно проснусь. Что сделаю один неверный шаг, неверный жест, и она сизым дымом уплывёт из моих рук. Нам нельзя! Нельзя! Нам изначально ничего и никогда нельзя было вместе, ведь это неправильно, ведь это невозможно… Но она рядом. Она держит меня, а я держу её и плевать хотела на запреты. «Пожарный выдал мне справку, что дом твой сгорел…» Если завтра всё сгорит, хоть лагерь, хоть весь мир — пусть. Сейчас я здесь, и она здесь. Мы движемся, как одно целое — плавно, мягко, точно давно уже знаем этот танец наизусть. «Но я хочу быть с тобой…» Я вдыхаю её запах — лёгкий, свежий, неуловимый. Я хочу быть с тобой, повторяю я раз за разом, влюблённо прикрыв веки. Не знаю, куда это нас приведёт, но это и не важно, лишь бы ты была рядом. Пусть даже вот так — под музыку, ночью, почти что втайне, пусть только сейчас и никогда больше, главное, чтобы в эту секунду я была с тобой. «Я хочу быть с тобой…» Я глажу её по шее, почти незаметно. Её губы дрожат — я это вижу: она хочет не меньше чем я, отчего голова невольно начинает кружиться. «Я так хочу быть с тобой…» И ни одного слова. Только дыхание, только вальс, только дрожь, только я и она. «…и я буду с тобой…» Она повернула голову чуть ближе. Наши лбы соприкоснулись. Внутри всё горит, и я знаю — я буду с ней, несмотря ни на что. «В комнате с белым потолком, с правом на надежду…» Я подняла взгляд на безоблачное звёздное небо, словно бы на окно в другую реальность, где мы, возможно, имеем право на чувства, на открытость, на друг друга. Маша мягко провела рукой по моей спине от талии вверх, до лопаток. Я не могу сдержать дрожь. Она чувствует — и движется дальше. «В комнате с видом на огни, с верою в любовь…» Свет фонарей вокруг словно бы стал размыт, как акварель. Всё будто замылено, как во сне. Но в этом сне — мы настоящие. Я верю — не в любовь вообще, но в нас, в наши чувства здесь и сейчас. «Я ломал стекло, как шоколад в руке…» Сколько отчаянья и любви в простом и коротком сравнении: решимость, боль, надежда… «Я резал эти пальцы за то, что они Не могут прикоснуться к тебе…» Мои пальцы уже касаются, скользят по её затылку, в бирюзовые волосы, медленно, с наслаждением. Я знаю, что это, может быть, слишком, но она не сопротивляется. Она дышит чаще, и я чувствую, как учащается её пульс. Я тоже дрожу, не от волнения, от желания, от нежности, которая захлёстывает так, что хочется плакать. «Я смотрел в эти лица и не мог им простить того, что у них нет тебя и они могут жить…» Я подумала о других — тех, кто ходил мимо, смеялся, ничего не подозревал. Я не завидую им. У них нет того, что есть у меня. Они не чувствуют того, что чувствую я. Им никогда не понять, как можно жить в теле, которое горит от одного взгляда и леденеет от одного касания. Японка слегка повернула голову. Я уловила то, как она затаила дыхание. «Но я хочу быть с тобой…» Горячий воздух из её чуть приоткрытых губ касался моей кожи. Мы так близко, что весь остальной мир сжался до круга танцующих теней вокруг. Где-то там, далеко, смеялись, перешёптывались, кто-то, может, уже смотрел на нас. Но мне всё равно… Почти. Почти, потому что я всё-таки помню — мы не одни. Она, кажется, тоже это чувствует. Я заметила, как её губы чуть дрожали, в её глазах, как и в моих, искрит очарование. Я лишь наклоняюсь к её лицу, совсем близко, красня и душа в себе яростные порывы. Наши носы соприкасаются. Медленно, по чуть-чуть, трепетно трусь самым кончиком, робко, ласково, вопрошающе. Невесомое прикосновение — как обещание, как дыхание, как самое хрупкое и непроизносимое. Она замирает, а потом — отвечает — сама тянется чуть ближе, проводит своим носом по-моему. Это — наш танец, наш момент. Мы молчим — всё и так сказано. Наши лбы прижаты, глаза неотрывно глядят друг на друга, губы — невозможно близко. «Я хочу быть с тобой…» Хочу. Больше жизни хочу. Только с тобой. Её рука чуть сжимает мою. Мне остаётся лишь гадать, что это значит. «Я так хочу быть с тобой…» Наши веки опускаются сами собой. Мы медленно раскачиваемся в танце, просто топчемся на месте, уже не под музыку, но под биение наших сердец, под дрожь, что прошивает позвоночник, под то, что нельзя назвать — и невозможно забыть. « …и я буду с тобой…» Гитара замолкла. Мы остались, не ослабляя обоюдной хватки друг на друге. Танец закончился, но мы всё ещё двигались — по инерции, медленно, едва-едва. Внутри меня — буря, а снаружи — покой. Она держала меня за руки. Крепко. Я лишь вторила ей. — Спасибо, спасибо, Алиса, за это прекрасное исполнение такой трогательной песни! — вновь раздался в колонках голос Электроника. — И вам я тоже говорю огромное спасибо, ребята, за этот потрясающий вечер и зажигательные танцы! Все присутствующие вновь зааплодировали и засвистели. Все были довольны. — На сегодня наша вечерняя программа подходит к концу, — подытожил кибернетик. — До отбоя ещё куча времени, так что желаю вам всем приятного вечера! После этих слов, он пощёлкал какие-то кнопки на пульте и, смотав провод микрофона, ушёл из-за установки. Вечер сегодня был действительно чудным, и заканчивать его совершенно не хотелось, тем более после только что пережитого я вряд ли смогу спокойно заснуть. Толпа вокруг не очень-то и спешила расходиться, парочки, друзья и одиночки разбрелись по площади, и теперь вместо танцев каждый на свой лад стал живо и в красках делиться впечатлениями. — Ох, Вера, как же я устала, — тихо прошептала мне на ухо Маша, когда мы, наконец, немного отстранившись, всё ещё продолжали держаться за руки. — Ты не отнесёшь меня до моего домика? — говорила девочка, смеясь, пока я прикидывала в голове, как это будет выглядеть со стороны. — Да ладно, шучу, — улыбнулась она, стрельнув глазами из-за прищуренных век и снова дотронувшись своим носом моего. — А я и не знала, что ты у меня такая эскимоска… Я пропустила это замечание мимо ушей, когда она, ловко вывернувшись, вновь переплела наши ладони и повела меня в сторону домиков. Мы побрели по знакомой обеим тропинке, не спеша, как будто ноги сами знали, что торопиться нельзя. Говорова повисла на моей руке невесомо, играючи. Мы шли молча, постоянно переглядываясь, то ли случайно, то ли специально, но каждый раз тихо хихикая и уводя глаза в стороны. Кажется, и ей, и мне было очень хорошо в такой непринуждённой тишине, но первой её нарушила она: — Знаешь… — начала она тихо, и в голосе её было что-то мечтательное. — Всё было как в каком-то странном сне, но не в плохом, а наоборот — в том, где ничего не страшно и можно просто быть. Двигаться, чувствовать, Не думать ни о чём. Я повернулась к ней, слушая. Она смотрела вперёд, и казалось, говорила сама с собой. — Я раньше никогда не думала, что… танец может быть как разговор. Как будто тело — это тоже голос. И ты им говоришь, даже если молчишь, — она улыбнулась и пожала плечами. — Я, может, глупости сейчас говорю, но с тобой это как-то получилось само собой. Как будто мы давно… ну, знаешь… умеем так общаться. Я кивнула, не зная, что ещё сказать — она озвучивала мои же недавние ощущения. — И эта песня… ну, какова могла быть вероятность, что Алиска выбрала бы именно её? Это было так кстати, что я чуть не расплакалась, пока мы танцевали. Я сжала её ладонь чуть крепче, давая понять, что это взаимно. — А ты хорошо танцуешь, знаешь? Я раньше не замечала, — она с улыбкой посмотрела на меня. — У тебя… движения такие, как будто ты слушаешь музыку не ушами, а… — она махнула рукой, — ну, не знаю… кожей, что ли, — Маша снова расхохоталась. — Блин, это так по-дурацки мило. Она вдруг запнулась, посмотрела вбок, прямо на меня, и на секунду стала тише. — Я… правда рада, что мы вместе танцевали. Мне было… очень хорошо. Спокойно так, как будто всё… — японка снова запнулась, не находя слов. Я кивнула — она это поняла. — Ты не говоришь — и это будто делает всё важнее, — пробормотала она уже почти шёпотом. — Будто в этой тишине всё настоящее. Незаметно мы дошли до её домика. Она остановилась у ступенек, глянула на дверь, потом снова на меня. — Знаешь, — сказала она весело, но глаза у неё были нежные, — если б мне кто-то год, да даже месяц назад сказал, что я буду возвращаться с дискотеки, счастливая, вот так… с тобой… я бы не поверила. А теперь — вообще ничего не удивляет… Наступила долгая тянучая пауза, во время которой мы обе молча стояли в ступоре, не в силах оторвать друг от друга глаз. Видимо, не придумав ничего лучше, Говорова робко пропутешествовала ладонями по моему платью и, добравшись до ключиц, обвила шею руками, обняла. Возможно, очень зря. Я была пьяна — вечером, музыкой и танцем, к тому же голова кружилась ото всей этой до безумия романтической атмосферы. Единственное, на чём могло сосредоточиться сознание — это желание стать ближе, слиться воедино немедленно, прямо сейчас. Как только мягкие руки сомкнулись у моих шейных позвонков, до моего сознания дошло понимание, что мы сейчас совсем одни и настолько близко, что все мысли испарились из головы — был лишь один пульсирующий всепоглощающий порыв, который не имело смысла более сдерживать. Наступила глухая, вакуумная тишина, когда я, снова поймав взгляд её хамелеоновых глаз, преодолела оставшееся между нашими лицами коротенькое расстояние и осмелилась сделать то единственное, чего до острой боли хотелось. Я мягко поцеловала её, слегка чмокнув в полураскрытые, влажные губы, задержалась, пробуя ощущения и её саму на вкус. Секундой позже, свежие уста японки накрыли мои, жадно, почти требовательно толкая меня к порогу помешательства. Я целовала вновь и вновь, путешествуя из одного уголка губ в другой, то и дело находя её язык своим, пока мои колени предательски подкашивались от бьющего фонтаном адреналина в крови. Ставшие нетерпеливыми, блаженно-яркие, до сумасшествия свежие, эти поцелуи топили остатки рассудка в околоживотном возбуждении. Ладони, до этого покоившиеся чуть выше крестца, своевольно и нагло спустились вниз, обводя мягкое и упругое достоинство японки, почти никак не защищаемое тонким платьем. Связь стала напоминать некий запретный плод, который мы не могли полностью понять и признать, но, самое главное, которым никак невозможно было насытиться. Мгновение тянулось бесконечно, и не было, по крайней мере, для меня ничего правильнее этого. Казалось, в этот момент мы достигли того уровня взаимопонимания, на котором могли бы разговаривать обо всём на свете или просто молчать несколько часов. Сквозь оглушительный стук сердечного ритма в голове в моё сознание проникли звонкие, обрывистые постанывания и жадные глотки воздуха, доносящиеся от обомлевшей в моих руках Говоровой. Где-то глубоко, на том коренном, почти диком уровне моего человеческого существа, эти звуки стали той искрой, что воспламеняет горстку пороха, каплей, что проливает содержимое чаши. Я поняла, что на грани и если не остановлюсь, то дальнейшие действия заставят меня крепко пожалеть. Я мягко отстранилась, всё ещё удерживая мою восточную диковинку за плечи. Её фарфоровое личико было залито краской, обильно тронувшей щёки и надувшей влажные розовые губы. Её и без того любопытные зрачки сейчас сияли околоопиумным блеском, пульсировали и были полны чувств. Она молчала, хлопала ресницами, прерывисто дыша и покусывая нижнюю губу. Не получив буквально никакого отклика на свою выходку, я, сгорая от смущения и частично стыда, не в силах выдержать напор её прекрасного взгляда опустила глаза и сдавленно выдохнула куда-то ей в ключицу. Маша как-то неуверенно отступила на шаг и, напоследок улыбнувшись, нервно, даже загнанно, поскорее, пока хватало сил, развернулась и поспешила спрятаться за дверью, торопливо силясь попасть ключом в замочную скважину. — Спокойной ночи… — едва уловили мои аппараты, после чего она окончательно скрылась. Я впала в лёгкий ступор. В голове стоял туман от всего произошедшего, и казалось, что я вся пульсирую от гуляющего в крови адреналина, а мысли заполнял один лишь вопрос: «Что я наделала?»