Мелодия без слов

Я медленно закрыла за собой дверь и тут же привалилась к ней спиной, сползла на пол, потворствуя тут же подкашивающимся ногам. Пространство внутри домика показалось мне таким… чужим? В ушах, приглушая все остальные звуки, мерным набатом стучало сердце, словно поднявшееся под самое горло, и диким шёпотом резонировали воспоминания об её урывистом дыхании. Я обхватила колени в кольцо рук, уставилась в темноту. Губы горели, от волнения стучали зубы, голова пульсировала. Это был… …Поцелуй. Настоящий. Вот так просто, так спонтанно. Без подготовки, предупреждения и разрешения… И я… Я ответила ей… Одна мысль об этом невольно наполняла сердце кипятком, а лёгкое касание разгорячённого рта подушечками пальцев вынудило свести ляжки, заставив меня издать тихий вздох… – Мику? – чей-то голос разрезал тишину домика, выводя меня из оцепенения. Я подняла голову. В тусклом свете луны у кровати показался силуэт. Воздержавшаяся от танцев Лена предстала передо мной в одном белье, короткое каре тёмных волос рассыпалось по её шее, а в руках она держала две жёлтые резинки. Меня поразило – как легко ночь придала этой тихой девочке настолько игривый вид. – Мику, ты… – с удивлением в глазах она подошла поближе, – ты чего это на полу? Нет… даже в такой волшебной обстановке она не сравнится с ней… Я слабо улыбнулась и покачала головой. – Всё нормально. Это… личное… Не спеша, будто подходя к пугливому зверьку, Лена присела на корточки у самых моих ног. – Личное, говоришь, – повторила она. – Неужели кто-то обидел? Я резко покачала головой. – Нет-нет… не то. Скорее… скорее… наоборот, – тихо хихикнула я, вновь смакуя головокружительное воспоминание. – Хм, – Лена прищурилась, словно пытаясь заглянуть мне в душу. – Тогда… ты растеряна? Я снова кивнула. – Это было что-то... неожиданное? Я сжала колени покрепче, будто бы могла спрятаться за ними. Лена была настойчива, но в то же время в чём-то осторожна. Не в силах выдавить из себя ни звука, одними лишь глазами я соглашалась с ней. – Не знаешь, что теперь делать? Я чуть повернула голову к ней. Снова молча. Она увидела мой взгляд – наверное, он всё сказал за меня. – Ясно, – выдохнула Тихонова, сжимая губы и щурясь. Несколько секунд прошли в полной тишине. Затем она, будто оставив свои попытки сложить мой пазл, поднялась с пола. – Вставай, – сказала она негромко. – Ещё застудишься вот так ночью на полу сидеть. Я медленно поднялась, опираясь о дверь – неуклюже, словно полностью лишившись сил. Словно мышцы не слушались, а воздух в комнате стал вязким. Лена наблюдала за мной молча. Я сделала пару шагов, и свет луны, пробивающийся сквозь стекло в оконной раме, скользнул по моему лицу. Тихонова чуть приподняла брови, задержав взгляд, заметила, как пылают мои щёки. Щёки, которые не остывали с того самого момента. Она ничего не сказала. Только чуть-чуть прикусила губу, будто борясь с желанием задать вопрос, который буквально вертелся у неё на языке. Её глаза словно метали молнии от тех догадок, которые возникали в её голове одна за другой, однако сама она оставалась всё такой же спокойной. Громко выдохнув, я наконец скинула платье на пол. Так небрежно, механически, ведь оно меня уже совсем не волновало. Я села на край кровати. Тихонова остановилась рядом. Смотрела на меня какое-то время, будто надеялась увидеть что-то ещё. – Ложись, – сказала она наконец, – уже поздно. Голос был тихим, спокойным, словно не было только что этой натянутой, как струна, ночной немоты. Я послушалась: укрылась тонкой простынёй и отвернулась к стене. Послышался скрип колец по перекладине, зашуршал занавесочный тюль, и наступила темнота. Я слышала, как Лена села на свою кровать. Как легла. Как скрипнули пружины. Тихо хрустнуло крахмальное одеяло. Я лежала, уставившись в темноту. Глаза начали слипаться. Стоило мне прикрыть их лишь на мгновение… Снова она. Не целиком: не лицо и не образ, не тёмный силуэт в огорошенном кукольном платье, но скорее… ощущение. Горячее дыхание, аромат духов, электрическое напряжение от яростной страсти, накаляемой близостью губ, щекотка пушистых волос на кончике носа, пальцы, уверенно берущие своё. Я сжалась в комок под одеялом, стараясь удержать это видение внутри, не дать ему исчезнуть. Но вместе с ним пришла и дрожь. Не от холода, но от волнения, от здорового возбуждения и внезапной неопределённости.

***

Спадающая вечерняя жара была удушающей, несмотря на свежий пот, покрывавший спину и шею. Шаги давались тяжело, знаменуясь грузом только что произошедшего. Короткая дорога до нашего треугольного домика показалась мне длиннее позавчерашнего похода. Я не могла поверить, что это всё же произошло и было совершено мною. Снова и снова мысленно возвращаясь в то мгновение, когда безрассудство толкнуло меня на решимость, я не могла отделаться от ретивого желания делать это снова и снова. Лишь мысль о её губах буквально сводила меня с ума своей нынешней недоступностью и в то же время желанностью. В душе плясало злорадное ликование от необратимости произошедшего: я сделала это, я смогла. Этот поцелуй, первый за эту смену, такой живой, ретивый и горячий, готовый перерасти в ревущее от желания нечто. Этот поцелуй – мой. Мой и больше ничей. Чего только стоил её поспешный ответ, её руки и губы: жаждущие, просящие, требующие. Мне кажется, я не сдержала ухмылки от распирающей меня гордости, перемешанной со страхом. На смену удовольствию пришёл страх. Страх тихой пустоты и отрешённости её последнего «спокойной ночи», ставящего точку в этом вечере, но подвешивающего наши с ней взаимоотношения над пропастью. Страшное чувство вины и злости накатывало на меня совместно с неприятной тяжестью в диафрагме. Мне становилось страшно от этой неопределённости и стыдно за свой эгоизм. Я всё испортила. Поддавшись сиюминутной слабости, разрушила всё, что было построено между нами за эту неделю, дав понять, что я больна ею. Та близость и открытость, что были мне позволены, пока мы с ней были подругами, теперь обретут для неё иной, запретный, постыдный смысл. Один этот поступок опошлит, изуродует и уничтожит в её глазах ту искренность и чувство, с которым я тайно обожала и любила. Теперь она пропадёт, исчезнет и отгородится. Станет избегать и нервно озираться, прятать глаза, не замечать, до ужасного неловко здороваться при неожиданной встрече и тут же ускользать, не сказав и пары слов. Мне захотелось хорошенько дать себе по лицу или оттаскать за волосы, как будто это могло всё исправить и вернуть на свои места. Я знала, что не выдержу всего этого. Не смогу просто смотреть на неё со стороны и бояться, стыдиться того, что было, и не иметь возможности даже говорить с ней. От оглушающего вопроса «зачем?» хотелось растоптать землю ногами или даже закричать. Зачем мне все эти страсти ради одного короткого, хоть и столь желанного мгновения? Я так боялась. Боялась, что это конец. Конец того, что никогда не имело начала, но лишь попытку. Как же мне плохо… Обнаружив себя ходящей взад-вперёд у самого крыльца, я покачала головой, на секунду прикрыла глаза руками, выдыхая и стараясь успокоиться, затем тихо повернула скрипучую ручку незакрытой двери домика и медленно, стараясь не шуметь, прокралась к своей кровати. Избавившись от туфель и платья, а также ставшего жарким лифа, я как была, в одних трусах, присела на тут же зазвеневшую пружинами койку. Тяжело вздохнув, я просто сняла слуховые аппараты, легла в прохладную кровать, отвернулась к стене и практически сразу уснула. Сон был странным, прерывистым: что-то мутное, без лиц и образов. Только ощущение жара где-то в груди и дрожащего воздуха между пальцами. Я проваливалась в него и выныривала обратно, не зная – сплю ли до сих пор или уже давно в реальности. Мокрый, горячечный сон, полный переживаний и сомнений.

***

Тишина. Тишина, темнота и покой. Я потянулась к часам – пять минут седьмого. До подъёма ещё час с лишним, но, кажется, уснуть я больше не смогу. Что же за ночка-то такая… Я медленно села, стараясь не разбудить Ольгу Дмитриевну. Та тихо сопела на соседней кровати, отвернувшись спиной к стене и прижимая локтями одеяло. Обыкновенная женщина, усталая и уязвимая, по-своему прекрасная, возможно, любимая, но точно желанная. Она нравится мне такой: простой и спокойной. Я встала и аккуратно стала одеваться: на мне оказались первые попавшиеся под руки шорты, футболка и кеды прямо на босу ногу. Хотелось поскорее выбраться из духоты комнаты, уйти, убежать, сделать хоть что-то, чтобы освежиться и сбросить с себя возвращающиеся вчерашние мысли. Пока я поправляла слуховые аппараты, взгляд зацепился за что-то на полу. Что-то тёмное, лежащее у самой стены, сброшенное небрежно, почти торопливо. Я медленно подняла своё платье, расправила его, провела ладонью по ткани, разглаживая складки. И на секунду мне показалось, что от него всё ещё шёл аромат. Лёгкий, свежий, щекочущий нос причудливыми нотками японского парфюма, которым Маша дразнила меня весь вчерашний вечер… Я приложила ткань к носу, вдохнула как могла и задержала дыхание. Пальцы сжались на очертаниях плеч и талии, как будто я держала её саму, её спину, бёдра, как вчера… во время танца. И после… Выдохнув, я аккуратно сложила наряд пополам и повесила на спинку стула, затем пересекла комнату и тихо отворила дверь, шагнув в раннюю утреннюю прохладу. Свежий, пахнущий листвой воздух слегка обжёг лицо, и я замерла, прикрыв глаза. Мир вокруг тоже замер в лучах раннего солнца и глубокой, редкой для пионерского лагеря тишине – в той естественной неопределённости между светом и тьмой. Только редкие посвисты ветра да слабый шелест в кронах, и тихий, почти неслышный плеск воды вдалеке. Кеды тихо шуршали по пыльной дорожке, ведя меня в неизвестном мне самой направлении. Вчерашние воспоминания возвращались по частям: тусклый свет гирлянд, гитара Алисы, голос Электроника, танец, её ладонь в моей, мои руки тут и там на её теле, стук сердца от переизбытка чувств, безрассудство каждого касания и вожделение в каждой мысли… Я остановилась, вздохнула, ощутила, как меня будто бы режут изнутри. Тогда, под звуки музыки… Она смотрела на меня так, словно весь мир сжался до круга наших взглядов. Как будто не было во всём мире другой такой пары глаз, острого носа и сходящих с ума губ. Неважно, что было вокруг: другие пары, вожатые, младшие пионеры… Тогда важны были только мы вдвоём, наши шаги, взгляды, вздохи, касания… Я провела ладонью по щеке, словно пытаясь проверить – действительно ли вчерашнее было явью? Или же я всё придумала? Был ли это сон? Если да, тогда почему внутри всё так невыносимо жгло? Совсем не замечая дороги, я вышла на поляну с умывальниками и подошла к одному из них. У его подножия образовалась большая мутная лужа, тем не менее отразившая меня и всё вокруг, стоило мне присмотреться. Из воды на меня глядела всё та же я. Всё та же немая большеглазая шатенка в белой майке и даже без галстука. Но что-то было не так, словно в отражении пропал румянец на щеках, исчезла искра в глазах и улыбка скрылась с губ. Девочку Веру как будто подменили… Я перешагнула лужу и наклонилась над персиковой мозаикой умывальника, зачерпнула холодной воды в ладони и плеснула себе в лицо. Резкий холод мгновенно обжёг кожу, заставил звучно вдохнуть и резко выдохнуть, попутно выплюнув попавшие в рот капли. Прохлада взбодрила, однако никак не успокоила уголёк противной тяжести, жгущий диафрагму под самым сердцем. Тяжело вздохнув, я приложила влажную и холодную ладонь ко всё ещё горячей от мыслей голове, погладила пальцами по линии челюсти, перешла на шею. Ладони стали согреваться, и я снова окунула их в воду, вернула на прежнее место, прошлась по затылку и ниже. Снова зачерпнула воды и случайно плеснула немного себе за воротник, поёжилась от внезапного холода, невпопад прохрипела, вдыхая большой глоток воздуха. Футболка промокла и терять уже было нечего. Сложив ладошки лодочкой, я смело обрушила поток воды себе на ключицы, позволив ей стечь вниз и мгновенно впитаться в ткань тут же липнущего к телу верха. Мокрая материя сковала меня, почти потеряв цвет и уже нисколько не пряча налившуюся кровью и покрывшуюся мурашками голую грудь под ней. Мне стало прохладно… – ...Не спишь? Славя появилась в моём поле зрения абсолютно внезапно, напугала, заставив вздрогнуть и ощутить неприятный разряд тока по телу. Руки тут же взметнулись прикрыть мой непристойный вид. – Ну чего ты, Вера, – хохотнула Славяна, перебирая в руках одну из своих больших кос. – Не стесняйся, мы же обе девочки… На ней было что-то вроде чёрной спортивной формы: очень короткие шорты и футболка с полосками по бокам. Что-то очень похожее на западную одежду, которую я видела в журнале. Неудивительно, что она говорит мне отбросить стыд, когда сама ходит в облипочку. – Так что ты тут в такую рань? Не спится? – снова повторила она свой вопрос, с которым и подошла ко мне. Чуть приоткрыв рот и пытаясь сообразить что-то внятное, я всё же оторвала руки от груди и, чуть поправив футболку, стала объяснять. Ничего умнее банальности про раннюю бессонницу я не показала, однако она кивнула, с минуту вглядывалась в меня, словно что-то выискивая, а потом, чуть улыбнувшись, произнесла: – Ну, раз так, то как насчёт пробежаться вместе со мной? Задумавшись на секунду, я покачала головой и показала вниз на свои не слишком подходящие для пробежки босые ступни в расшнурованных кедах. Помощница вожатой тряхнула головой, посмотрела на обувь, а потом подмигнула. – Да не беда, Вер! Тогда, может, просто прогуляемся? Я приподняла бровь, выражая немой вопрос. Только не по лагерю… Услышать такое предложение от неё, тем более с утра пораньше было неожиданностью. Она приметила это и слегка рассмеялась, похлопывая себя по бедру. – Да никто и не заметит! – она чуть покраснела, а затем жестом пригласила идти за ней следом. Покинув умывальники, мы направились к воротам лагеря, минуя поворот на музклуб и здание основных кружков. Тёмная тропинка к здешнему «дому музыки» словно тихо подзывала к себе, обдавая волной недавних воспоминаний и призрачным звуком перебора струн. Я тихо вздохнула, быстро глянув на пустынную, уходящую вдаль дорожку, делая шаг с новым грузом под сердцем. У Слави оказались с собой ключи, и как только большой амбарный замок довольно щёлкнул, а створка тяжёлых металлических ворот со скрипом отъехала, мы вышли за пределы лагеря, словно два корабля, покидавших тихую гавань. Мы просто шагали вперёд вдоль кирпичной лагерной стены, шлёпая по холодному асфальту дороги и подставляя спины поднимающемуся золотому диску солнца, пока не дошли до едва видной из-за высокой придорожной травы тропинки, пролегающей между зарослями кустов и низких полевых цветов. Утренний туман уже начал рассеиваться, оставляя на листве капли росы. Аромат ещё не проснувшегося леса был невероятно свежим и живым. Мы молчали. Тишина не была неловкой – просто спокойной и тянущейся, как сама дорога вокруг лагеря, как сам рассвет. Я просто ступала за ней вслед, то и дело ловя себя на мысли, что слежу глазами за покачивающимися за её спиной косами, то и дело блестящими в бликах света. – Ну что, – первой заговорила Славя, повернув ко мне голову и улыбнувшись, – помогли тебе вчера мои уроки танцев? Я немного замялась, вспоминая наш с ней вчерашний урок и его последствия, а затем покачала ладонью из стороны в сторону, как бы говоря, что скорее да, чем нет, и добавила кивок в знак благодарности. Помощница вожатой, кажется, всё поняла и рассмеялась. – Я рада, правда, – подмигнула Славяна. – А музыка? Музыка тебе понравилась? В этот раз я чётко и без колебаний утвердительно кивнула. – А платье? Я снова кивнула. На этот раз с толикой смущения. – Что, небось уже в любви тебе кто-то да признался? – спросила она весело, почти шутя, и посмотрела на меня с прищуром. От такого резкого вопроса я слегка запнулась о торчащий корень. Мысли в моей голове последовали этому примеру. С одной стороны, Славя была из тех, кому хотелось бы ответить на этот вопрос и даже рассказать многое из произошедшего, но я совершенно не знала, с чего начать. Что можно говорить, а что – нельзя. Взгляд… Взгляд может выдать слишком многое. Выдать что-то, что должно навеки остаться только между мной и Машей. Казалось бы, надо что-то ответить. Однако Славя не настаивала, только медленно шла вперёд, периодически оборачиваясь ко мне. Я слегка успокоилась и с хитрецой в глазах кивнула, чуть отведя голову в сторону. – Ууу… – Ясенева по-доброму похлопала меня по плечу. – Даже интересно, кто же? – ответа не потребовалось. Мы прошли ещё немного. Тропинка впереди разветвлялась: первая, явно основная дорожка, продолжала огибать лагерь, а вторая же, едва заметная, сворачивала в глубь леса. Славя приостановилась, глядя в направлении уходящей тропы, и вдруг спросила: – Вера, хочешь, расскажу тебе секрет? Ты умеешь их хранить? Необычно было услышать что-то такое от Слави. Несмотря на всю её обыденную открытость и доброжелательность, сейчас одним банальным вопросом она словно по-новому раскрылась для меня. Стала более хрупкой, более живой… Одними лишь глазами я дала согласие. – Тогда пойдём… – она развернулась на месте и зашагала по тропинке. Я последовала за ней, и очень скоро мы оказались у небольшого озера, скрытого под густыми кронами вековых дубов. Славя остановилась у самого берега и несколько секунд молчала, будто решаясь на что-то важное. Потом вдруг улыбнулась и, развернувшись, произнесла: – Знаешь, иногда по ночам я ухожу из лагеря. Я просто стояла и ждала, что будет дальше. На удивление она начала прятать глаза, а голос стал тише, почти превратился в шёпот. – После отбоя, когда лагерь наконец затихает, беру полотенце и иду сюда, к озеру. Лёгкий ветерок принёс с собой полный влажной листвы и мха запах чистой озёрной воды, обдав им моё лицо и чуть развеяв волосы. Славя замолчала, осторожно проверяя, не осуждаю ли я. Но я только кивнула, и она продолжила: – Вода тут… она как зеркало, сама видишь. Холодная, гладкая, – она подняла вверх указательный палец и демонстративно замолчала. – Слышишь? Тишина такая, будто ощущаешь, как мир дышит. Я лишь огляделась вокруг, в очередной раз наслаждаясь буйством зелёного цвета. И я… – Славя на мгновение замялась, – …я захожу в воду. Совсем голой… В голосе ничего не дрогнуло. Однако было понятно, что эта фраза была для неё точкой невозврата. Я лишь кивнула головой, в то же время представляя себе картину того, как обычно задорная и показательно правильная Славяна, пританцовывая, кружит по поляне, чтобы в конечном итоге сбросить с себя одежду и войти в этот пруд без ничего. А ведь она красивая девушка… – Трудно сказать, на что это похоже. Это… как будто ты снова становишься собой. Просто человеком. Частью чего-то большого. Лес, вода, небо… и ты – как будто тебя принимают обратно. Затаив дыхание, я слушала рассказ Славяны, как она вдруг наклонилась ко мне и тихо, словно нас кто-то мог услышать, прошептала: – Вам с Машей ведь тоже это знакомо…? И я замерла, снова оказавшись в воспоминаниях. Речка, ночь, луна, такая большая, покрывавшая всю гладь воды до самой железной дороги, смех, тогда ещё Мику, её волосы, налипшие мне на плечи, руки и груди, лёгкий холод воды, тепло рядом. Не нужно было слов. Ни объяснений, ни оправданий. Только этот взгляд и это ощущение – доверие. Славя выпрямилась, глубоко вдохнула и, словно подводя итог своей исповеди, с лёгкой улыбкой произнесла: – Ну вот, теперь у нас с тобой есть общая тайна, Вера. Я тихо выдохнула и согласно кивнула. – Пожалуйста, не проболтайся Ольге Дмитриевне. А то, боюсь, не бывать мне комсомолкой... На её лице смешивались насмешливость и задор, но в глазах читалась толика серьёзности. Я похлопала ресницами, не зная, что и как мне стоит выразить в этот момент. – Пора возвращаться, – произнесла блондинка, глянув на светлеющее небо. – Пойдём? А то нас ещё хватятся. Она протянула мне руку – просто по-дружески, как будто хотела напомнить, что, несмотря ни на что, остаётся моей ровесницей со своими чувствами радостями и страхами. Я приняла её так же просто и открыто, показывая, что рада случившемуся. Мы вместе зашагали назад, к лагерю. Сквозь листву уже пробивались первые полностью окрепшие солнечные лучи. Пионеры всех возрастов начинали просыпаться, лагерь вновь закипал жизнью, но у меня внутри всё ещё было тихо и спокойно. Вместе мы вернулись на территорию через ближайшие ворота. Солнце поднималось медленно, застревая в кронах деревьев и путаясь в рассеянных облачках, как будто тоже не спешило начинать день. Пара минут ходьбы по вытоптанной тропинке – и вот перед нами возникла стекляшка музклуба. – Ну, я побежала, – сказала Славя, прибавляя шаг. – Нужно ещё переодеться успеть до линейки. И ты не опаздывай, хорошо? Она улыбнулась, махнула рукой на прощание и побежала в сторону домиков. Я осталась стоять, а потом, вместо того чтобы пройти через лагерь, свернула в сторону. Лесная тропинка всё ещё была влажной, листья цеплялись за кеды, но я знала, что так смогу напрямик выйти к домику Маши и Лены. Сама мысль о возможности застать Говорову прямо на крыльце одновременно щекотала любопытством и неосознанной радостью, скручивая живот и подкашивая ноги тенью смущения и страха. Минуя заросли, я вышла к третьему жилому ряду. Со стороны домика не было никакого шума, занавески не позволяли заглянуть внутрь. Я подошла ближе. Рука зависла над дверью. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Сейчас я… Но постучать я не успела. Дверь с лёгким скрипом приоткрылась сама, и на пороге появилась Лена. Уже в пионерской форме и аккуратно причёсанная она вышла, ничего не подозревая, наружу, однако сразу же выражение её лица сменилось на такое, от которого у меня внутри всё невольно сжалось. Она строго посмотрела на меня. Не зло или враждебно – скорее внимательно. Будто пыталась разглядеть во мне какой-то изъян и тут же упрекала за него. – Доброе утро, Вера, – спокойно поздоровалась Тихонова. Я неуверенно помахала рукой и постаралась натянуть правдоподобную улыбку. Девушка снова смерила меня холодным взглядом, проходящим сверху вниз, затем заговорила: – Скажи, а ты ничего не знаешь о том, что стряслось с Мику вчера вечером? Стряслось? Что с ней ещё могло случиться после того, как она на моих глазах заперлась в домике? Что-то плохое? Странное? Считав недоумение на моём лице, Лена пояснила: – Вчера, после танцев, она пришла сама не своя. Выглядела такой потерянной, запутавшейся. Сказала, что с ней произошла… некая неожиданность, – при этих словах радужки её глаз блеснули, а веки прищурились. Осознание медленно прокралось ко мне в сознание, отчего я постаралась как можно правдоподобнее скрыть его следы на своём лице. Так значит, Лена не в курсе всех подробностей… Интересно, сколько ей вообще известно и какие догадки могут блуждать у неё в голове? Я отрицательно покачала головой. Брови Тихоновой слегка дрогнули, а губы сжались в тонкую линию, будто она хотела сказать что-то ещё. Но в итоге она просто вздохнула, отвела взгляд и пробормотала себе под нос: – Ладно… Что уж поделать… Она уже собиралась уходить, но на полпути обернулась: – Она ещё ранним утром куда-то ушла. Не знаю, куда. И, не дожидаясь ответа, Лена скрылась в глубине домика, оставив дверь приоткрытой. Я ещё с минуту постояла на пороге, обдумывая только что случившееся. С чего вообще Лена себя так ведёт? Её поза, вчерашние расспросы и почти что гневный уход, сегодняшний холод в глазах и сухие вопросы… и это при том, что она охотно готова была рассказать мне про Машу, когда я опрометчиво решила её об этом спросить. А ведь Говорова упоминала, что они не близкие подруги. Лёгкий ступор прошёл, и я, почесав голову, развернулась на месте и отправилась домой переодеваться. В тихой пустоте вожатского домика неофициальная спортивная форма превратилась в форму пионерскую. Кеды уступили место туфлям и свежим белым носкам, и даже пионерский значок был отцентрован и переколот на более удачное место. Я совершала этот ритуал, словно сама точно не знала его цели, однако же это помогало приводить мысли в порядок. На линейку я едва успела. Площадь уже почти заполнилась, когда я встала в короткий строй нашего отряда. Маши не было. Все остальные: Женя, мальчишки, Ульяна, Алиса и даже Славя, успевшая переодеться в новую белоснежную рубашку – были в сборе. Её не оказалось ни в строю, ни на подходе. Я то и дело оглядывалась, но напрасно. Куда же она могла пойти с самого утра? Зачем? Почему одна? Ольга Дмитриевна бодро вышла вперёд и объявила, что до обеда мы будем заняты хозяйственными поручениями, а после – наступит свободное время. Хорошо, что так. Не думаю, что смогла бы занять себя чем-то полезным, пока у меня на душе грузом висела связанная с японкой дилемма. И всё же, в голове крутилось столько вопросов… Всем строем мы направились в сторону столовой. Не глядя, я села за стол к каким-то шумным ребятам из другого отряда. Они не заметили пополнения и продолжили громко спорить и смеяться. Кто-то шутил, кто-то яро доказывал что-то, кто-то даже пару раз кинул хлебом. В аппаратах стояла жуткая трескотня, и очень быстро колёсико регулятора громкости крутанулось до отметки «выкл», позволяя всему вокруг частично раствориться. Манная каша была как обычно. Вроде бы. Та же тарелка, та же ровная поверхность, ложка, прилипшая к краю, та же улыбчивая Наташа на раздаче. Но вкуса на языке не ощущалось. Ни сладости, ни тепла, только вязкая и клейкая, как папье-маше, масса, стекавшая по нержавейке обратно в фаянсовое углубление. Я проделала то же действие ещё пару раз, наблюдая за тем, как комковатые сгустки размякшего манного порошка с небольшими брызгами приземлялись назад в тарелку. Забавно. Я просто жевала и не чувствовала. Даже сладкий чай и кусок белого хлеба не помогли. Наконец, с горем пополам закончив утренний приём пищи, я вышла из столовой всё в том же состоянии – мечтательной загадочности и лёгкой апатии к миру вокруг. Уже собираясь пойти на поиски вожатой, я осознала, что всё ещё не слышала происходящего вокруг и что кто-то легонько тряс меня за плечо. Заново настраивая аппараты на приемлемый уровень и поворачивая голову, я увидела, что Ольга Дмитриевна сама нашла меня. Вопрос о моём назначении на нужды лагеря решился быстро. – Здравствуй, Вера. Как ты после вчерашнего? – в вопросе женщины послышались интерес и даже забота. ~ Вполне, – ответила я причудливым по привычке движением рук. – Я надеюсь, тебе понравились вечерние танцы? – продолжила расспросы Ольга. Говоря откровенно, я бы без раздумий ответила правду – что вчерашний вечер был самым счастливым в моей короткой жизни. Я быстро кивнула. – Я очень рада, – женщина похлопала меня по плечу и мягко улыбнулась. Я ответила ей тем же. – Я надеюсь, ты догадываешься? У меня к тебе поручение, – вожатая поправила панамку и слегка пригладила причёску. – До обеда я отправляю тебя на склад – нужно помочь Славе проверить состояние хранящихся вещей и формы, составить отчёт и, если надо, поправить записи в журнале. Большой палец стал моим ответом вожатой. – Молодец. Склад у нас находится прямо тут, за столовой, – она указала рукой куда-то в сторону леса по направлению спортивных кружков. – Обычно можно было пройти прямо так, через калитку, но, кажется, её кто-то сломал, так ещё и ключи от замка потерял. Боюсь, тебе придётся обойти по тропинке мимо волейбольной площадки и подождать Славю у дверей. Ключи у неё. Всё поняла? Я снова кивнула. – Тогда ступай. Я развернулась и, неторопливо спустившись по ступенькам, направилась в указанную мне сторону. В голове крутились всё те же вопросы. Где теперь Маша? Почему одна? Почему ничего не сказала? О чём сейчас думает? Дорога заняла пару минут, и, слегка помочив ноги утренней росой в нескошенной траве за площадкой, я уже стояла на крыльце у закрытой на большой амбарный замок двери в помещение склада. Я встала на цыпочки, стараясь заглянуть в небольшое окошко слева от двери, и обнаружила внутри письменный стол и какие-то ящики, а за ними уже непосредственно полки с множеством разнообразных коробок, составлявших лагерное имущество. – Давно подглядываешь? – с этими словами неизвестный слегка шлёпнул меня по беззащитному мягкому месту. Такая наглая выходка одновременно удивила и разозлила меня. Кто это решил так пошутить? Неужели Влад решил напомнить о себе? Я резко обернулась, занося руку для удара и готовая тут же покарать нахала. Однако передо мной предстала улыбчивая и ярко-рыжая в лучах солнца Алиса. Рубашка узлом оголяла живот, галстук на запястье, а сама девчонка крутила массивную связку ключей на пальце. Я слегка опешила, в то время как лицо Двачевской растянулось в ещё более широкой улыбке. – Ух ты какая! – она подмигнула и кивнула на мою занесённую ладонь. – Боевая. Я покраснела, но всё же опустила руку и тоже улыбнулась. – Короче, всё просто, подруга, – начала Алиса, явно читая в моих глазах недоумение. – Наша Слава как всегда везде хочет поучаствовать и везде успеть, но по прямому назначению опаздывает, – Алиса крутанула связку на пальце и поймала её в кулак. – В общем, мне поручили открыть тебе и доложить, что Славя придёт скоро, как только сможет. С этими словами она подошла к двери и стала медленно перебирать имевшиеся у неё ключи. – Тебя долго Дмитриевна уговаривала на склад пойти? Я отрицательно покачала головой, на что Алиса окинула меня удивлённым взглядом. – Не говори, что ты совсем не сопротивлялась? Я пожала плечами, не понимая, о чём она. – Ну как! Трудиться тут, на складе – это же такая скука… Она наконец-то нашла подходящий маленький ржавый ключик и с трудом открыла тяжёлый замок. Дверь заскрипела, и мы вошли в нагретый и пахнущий пылью и деревом склад. – Сидишь вот тут целый день, бумажки заполняешь… – Алиса произнесла это, садясь на стул и закидывая ноги в синих кедах на край стола. – Не завидую я тебе. Я снова развела руками, а затем посмотрела вокруг, оценивая своё временное рабочее место. Помещение мало чем изменилось с тех пор, как я рассматривала его снаружи, только лишь надписи на коробках и ящиках стали видны чётко и ясно. Содержимое полок поразительно разнилось – от логичных для продуктового склада консервов, приборов и запасной посуды до гвоздей, лампочек и гаек, а также лагерной формы и туфель. Само помещение не было большим, и не сказать, чтобы здесь было очень много вещей, но ощущение обратного создавалось от многочисленности и разнообразности этих самых вещей. – Кстати, ты видела, кто вчера с кем танцевал? – Алиса вертела в руках планшет с бумагами. – Никогда бы не подумала, что Сыроежкин осмелится пригласить Славю, а Саша будет танцевать с вожатой! – она хохотнула и бросила планшет обратно на стол. – Дмитриевне-то явно понравилось, вон какая довольная потом ещё на площади крутилась. Я подошла к ней поближе и присела на край стола напротив её ног. Учитывая, что произошло вчера, не удивительно, что я не замечала того, о чём говорила Алиса. – А Ульянка, знаешь, что вчера выкинула? Подошла ко мне и говорит: «А меня на медленный танец никто не пригласил, давай с тобой танцевать», – свой рассказ она бурно сопровождала активными жестами. – А я её и спрашиваю: «Чего это ты вдруг захотела? Ведь ещё вчера говорила, что медляк это скукотища. Тем более, для этого ведь мальчик нужен». Так она мне и говорит: «А вот Вера с Машей танцевали вместе и ничего, очень красиво получилось…» Двачевская посмотрела на меня слегка игриво, и я едва заметно покраснела от только что услышанного. – Я уже не очень помню, как вы там танцевали, тем более, что на песне больше сосредотичилась, – она снова хохотнула. – Но чтобы Ульянка настолько это заценила… – она подмигнула. – Это надо постараться. Поймав на себе непроизвольную улыбку, я слегка отвела лицо в сторону, как бы пряча глаза. Как же необычно осознавать, что в тот момент вокруг нас были люди и для каждого этот вечер был по-своему уникален. Много ли вообще похожих на нашу историй приключилось вчера? – Ты, кстати, не знаешь, где она сама? В смысле Маша. А то я что-то не видела её ни на линейке, ни в столовой, да и с тобой её нету, – Алиса рассмеялась. – Вы двое так сдружились, что когда порознь – уже даже непривычно… Сдружились… смешное определение тому, что происходило между нами. Я покачала головой. – Понятно. На неё это не похоже, – она задумалась на минуту, а потом добавила. – Ну да ладно. Если Дмитриевна не всполошилась, значит всё окей. Алиса убрала ноги и встала со стула, после чего повернулась и посмотрела на часы, висевшие над дверью. – Ладно, Верунь, пойду я своими поручениями заниматься, пока Ульянку там из-за меня не наказали. Она прошла до самой двери, а потом остановилась и, повернув голову, добавила. Славя вроде сказала, что все указания на планшетке, там же бланк с инструкцией, – она сделала небольшую паузу. – Мы с Ульянкой тебя на обеде будем ждать, раз уж Маша куда-то подевалась сегодня. А если найдётся, вы всё равно приходите, все вместе посидим. Я проводила её улыбкой и помахала вслед, после чего она ушла, прикрыв за собой дверь. Приятно было осознавать, что спустя столько лет фактического одиночества, невнятного общения и смущения на лице, у меня наконец-то начало хоть что-то получаться в этом направлении. Как странно, что так легко и свободно со мной стали общаться по сути совсем незнакомые мне люди, тогда как все мои соседи, одноклассники и даже приятели по спортивным секциям, знавшие меня годами, никогда не проявляли ко мне ничего подобного. Может, это в больших городах люди сложные? Здесь ведь, кого не возьми: Славя, Алиса, Уля, Маша и даже Лена – во всех них ведь нашлось хоть немного простоты и искренности, чтобы спокойно общаться со мной, дружить, делиться секретами, возможно, любить… И всё это, зная, что я, возможно, не смогу ответить тем же, даже физически. Я выдохнула и потрясла головой, выходя из задумчивости. Мне всё-таки надо приниматься за работу. Я придвинула к себе стул и, усевшись поудобнее, взялась изучать отброшенную ранее Алисой планшетку. Мне предстояло проверить пять небольших партий здешних запасов, сверить всё со списком, скорректировать при необходимости, обновить инвентарные листы для каждой из отмеченных в бумагах коробок, а ещё заполнить документ на новый ящик с вещами, стоявший у двери. Надеюсь, не будет ничего ужасно сложного, раз они доверяют такое дело человеку, не имеющему опыта в подобной деятельности. Я посмотрела на образец бланка учёта, исписанного пометками красной ручкой по краям и карандашом в отдельных рамках. Прочитала записку, прикреплённую к бланку степлером, вздохнула и приступила к работе. Пришлось немного походить между стеллажей и напрячься, таская коробки к столу, а после ещё и рассортировать их в соответствии с бумагами. В каждой коробке поверх содержимого покоился старый бланк учёта, датируемый концом последней прошлогодней смены. Открыть, прочитать, пересчитать, переписать, перепроверить, снова записать – этот процесс начал утомлять меня уже на третьем бланке. Я медленно начала понимать, почему Алисе так не нравилось работать на складе.

***

Где-то на середине порученных мне бумаг в дверь постучали и, не дожидаясь ответа, распахнули, впуская внутрь ещё больше света, а также поток свежего воздуха. В помещение вошла Виола, а с ней тонкой нитью внутрь пробрался и запах йода, перевязочной ткани и чего-то мятного. Виола огляделась и, заметив меня, приподняла бровь, затем улыбнулась как-то подозрительно, с долей привычной ей игривости. – Доброе утро, Вера, – промурлыкала она и подошла поближе, уперев ладони в стол и нависнув надо мной. – Я вижу, ты, как всегда, без дела не сидишь? – она издала мягкий смешок. Появление этой женщины снова очаровало меня на какие-то пару мгновений. Можно думать о ней всё что угодно, но у неё не отнять её природной привлекательности и приобретённой харизмы. Тело, как с обложки иностранного журнала, рост, светлая кожа, эти волшебные глаза и чёрные, как уголь, волосы. А её акцент и эти задорные «э» и «р», то и дело проскакивающие в бархатном тоне её голоса. Я уверена, что в других обстоятельствах влюбилась бы в неё по уши. Я коротко кивнула. – Тогда, дорогая моя, помоги-ка мне найти одну коробочку, – она протянула мне клочок бумаги с красиво выведенными буквами и цифрами. – А то, кажется, она по ошибке оказалась здесь, а должна быть у меня. Я снова закивала и, встав из-за стола, направилась в глубь склада. Нужная медсестре коробка оказалась небольшим фанерным ящичком со штампами и пломбами на замках. – Даже так… – задумчиво произнесла Виола, осматривая принесённую мной находку. – Надо открыть. Воспользовавшись найденным в одном из шкафчиков ломом, женщина вытащила изнутри документацию и стала вчитываться. – Так-так-так. Она принялась аккуратно рыться в находящихся внутри коробки пачках и склянках с лекарствами, попутно уставив тонкий указательный палец на каком-нибудь из пунктов списка. – Знаешь, Вера, некоторые лекарства от жара работают быстро, – наконец заметила она, небрежно вертя в руке пачку «Цитрамона», – а некоторые могут и разогреть тебя сильнее. Особенно, если сердце твоё уже горит. Я чуть подняла на неё глаза в ожидании, но медсестра ничего не сказала. – Или вот, к примеру, – продолжала она, перебирая пузырьки без опознавательных знаков, – бывает, рядом с кем-то стоишь и внезапно голова кругом, дыхание сбивается, а уши и вовсе горят. Это ведь не обязательно болезнь. Иногда это просто... реакция на чей-то голос. Я перестала писать. Ручка повисла в воздухе. – Но ты не переживай, – добавила она чуть мягче, видимо, заметив мою настороженность, – у меня всегда всё конфиденциально – врачебная тайна всё-таки. Я лишь делюсь своими… мыслями… Виолетта Церновна положила листок на стол, облокотилась на стоящую передо мной коробку и вдруг посмотрела прямо мне в глаза. – Только, Вера… Иногда в этом лагере даже стены слышат тебя. А тишина вокруг совершенно не означает, что тебя никто не видел. Она сделала паузу. Я смотрела на неё, не отводя взгляда. Она смотрела всё так же пристально, вот только теперь из её глаз пропали привычные задор и азарт. На этот раз они были серьёзными. – Я думаю, больше нет смысла ходить вокруг да около. Она оглянулась вокруг и для чего-то понизила тон. – Я многое знаю и многое понимаю, Вера. Моя родина, Германская Демократическая Республика, хоть и социалистическая, но всё же ближе к западу, чем Союз, так что многие вещи с лёгкостью просачиваются через Стену. Не мне судить тебя за твой выбор, в конце концов, это твоё личное дело, кого любить. Но, как медсестра и как небезразличный человек, я обязана дать тебе хотя бы пару бытовых советов. Она говорила спокойно, без нажима. Без осуждения. Только с той твёрдостью, с которой обычно говорят взрослые, знающие, чем может обернуться юношеская глупость. – Я ведь не слепая, Вера, – продолжала Виола, чуть выпрямляясь и скрещивая руки на груди, — вижу, что происходит между вами. Как смотрите друг на друга, как ищете глазами. Я всё это прекрасно понимаю. Но… Она специально сделала акцент на этом коротком слове, будто под ним лежало всё главное. – Я прошу тебя не терять голову и быть крайне осторожной. Если здесь разгорится скандал на почве такой щепетильной темы… Боюсь, приятного будет мало, в особенности для вас двоих. Я невольно сглотнула. Виола посмотрела на меня чуть мягче, а затем улыбнулась. – Буду надеяться, что ты меня услышала. Я моргнула в знак согласия. – А теперь о главном. Я не знаю, как быстро у вас все пойдёт. Иногда достаточно пары взглядов и одного поцелуя, чтобы залезть друг другу в трусы, ты уж извини за прямоту. И взрослые хоть сутками пусть за вами следят – всё равно уличите момент. Потому что хочется. Потому что это нормально. Я замерла, словно застыла под её взглядом. Но она говорила не с ухмылкой и не с насмешкой, а спокойно, по-взрослому. – Вот только, когда это случится, – продолжала медсестра, – пусть это будет не на мате в закрытом спортзале и не второпях в кабинке туалета, вслушиваясь в каждый шорох, а по-человечески, с чувством, толком и расстановкой. – Примите душ, почистите зубы, переоденьтесь в чистое, уединитесь. Пусть всё происходит естественно. Мне казалось, я просто сгорю от непонятного для меня смущения. Никто и никогда не говорил со мной об этом так откровенно. Я чувствовала, как горела кожа от шеи до ушей. Но Виола продолжала всё так же спокойно: – Запомни, Вера, в этом вопросе спешка абсолютно ни к чему. Вся осторожность и терпение, которые ты приложишь, окупятся с лихвой, ты сама это поймёшь. И, если что, я всегда приму вас у себя хоть вдвоём, хоть по отдельности, если нужны будут помощь или совет. Медсестра остановилась, так и не отрывая от меня своего разноцветного взора. – Подумай об этом, ладно? – наконец закончила она. Я ничего не ответила, опустив глаза в полупустые бланки. Виола выпрямилась и, в последний раз оглянув меня, сунула руки в карманы халата, приняв свой обычный дерзковатый вид. – Бывай, пионэрка. За коробкой я потом пришлю каких-нибудь мальчишек. Щёлкая каблуками, она удалилась, слегка хлопнув дверью. Я наконец громко и грузно выдохнула, посмотрев в потолок и сцепив ладони на затылке. Как интересно всё складывалось. Хорошо, что Виола решила помочь мне, хоть и в своей манере. Поблагодарить было бы сложно, но, кажется, медсестра всё и так поняла. Я улыбнулась и, хрустнув пальцами, взялась за следующую коробку.

***

Стоило мне закончить ревизию вещей и задаться вопросом, как я буду оформлять новый ящик, тут же прибежала слегка растрёпанная и красная Славя, много раз извинилась и явно на ходу придумала оправдание для задержки. Я не успела ничего понять, как уже оказалась выпровожена со склада, напоследок получив благодарность и обещание похвалы от вожатой. Почти сразу за забором раздался протяжный звук горна на обед. Солнце уже стояло в зените, и от земли шло лёгкое марево. Я пошла в сторону столовой, не спеша, хотелось немного разгрузить голову после работы. К тому же на обеде я могла наконец-то встретить Машу. Мне одновременно очень этого хотелось и было страшно перед предстоящим разговором. Мысли путались. С одной стороны, вчера у нас всё было явно взаимно, но с другой, то, как она себя повела потом, оставило недопонимание. Я невольно почувствовала на душе противную горечь сомнений. Возле столовой уже как обычно выстроилась хоть и небольшая, но очередь. Я заняла место, дождалась у окошка раздачи и получила поднос от одной из старых поварих. Сегодняшний обед состоял из тарелки щей, макарон по-флотски и компота в гранёном стакане. Несмотря на мои лёгкие душевные терзания, ко мне снова вернулся аппетит. Я огляделась в поисках свободного места. И тут услышала: – Вера! Вера! Иди к нам! – с другого края столовой мне махала Ульяна. – Давай, тут свободно, – добавила сидящая рядом с ней Алиса, отодвигая стул. Я шла к ним, всё ещё цепляясь взглядом за лица в столовой. Пыталась выхватить знакомую причёску и аномальный цвет волос, но Маши нигде не было. Ни у раздачи, ни у окон, ни у дальних столиков. Пусто. Я села рядом с девочками. Алиса устало ковыряла макароны вилкой с видом старого работяги. – Полтора часа чинили эту сцену, а потом ещё и баню пришлось мыть… – возмущалась она, – и, зараза, слинять никак нельзя было – Ольга там на скамейке в тени устроилась и следила. – Ну, хотя бы мне повезло, – с набитым ртом слегка злорадствовала Уля. – Пока Алиска там гузкой к верху доски колотила, я ей гвозди подавала, – за излишние подробности Алиса щёлкнула подругу по лбу, что, правда, не очень ей помешало. – А в баньке плёвое дело было, воду пару раз сменила и всё. Алиса фыркнула, а я слабо улыбнулась, мысленно витая в облаках. – Ой, кстати про баню… – вдруг встрепенулась Советова. – Мы когда позавчера ходили, я была просто в шоке. Мы с Алисой внимательно на неё посмотрели. – Вот у нас с Алиской разница всего ничего, два с половиной года, а сиськи у неё раза в три больше моих! Прямо на глазах Двачевская слегка побагровела и ткнула Ульяну под рёбра. – Ай, – пискнула девочка, нахмурив брови и повернувшись к своей названной сестре. – Что? – Ну ты думай, что и где ты несёшь. – Ничего я не несу, а констатирую факт! – не унималась Советова. – Это несправедливо! Вот у тебя большие, у Веры большие, у Лены большие, да и у Маши небось тоже! Алиса закатила глаза, а потом притянула подругу к себе и, сделав захват локтем шеи, стала тереть ей макушку костяшками пальцев. – Ой, ой, ой! – ёрзала под Алисиной хваткой Ульяна. – Вера, спаси, спаси меня! Я улыбнулась и лишь развела руками, даже не зная, стоит ли мне вмешиваться. Пока две рыжие хулиганки возились друг с другом, я ненароком взвесила одну из своих грудей ладонью, примеряя Ульянину характеристику на мой слегка выдающийся второй размер. Мелочь, но приятно. К концу обеда, когда почти все за столом уже доели, Ульяна внезапно хлопнула в ладоши, привлекая всеобщее внимание. – Слушайте, девчат, а давайте на пляж пойдём. Сейчас такая жарища… – Ещё спрашиваешь, – весело откликнулась Двачевская, поставив на поднос пустой стакан. – Вера, ты с нами? Я задумалась, а потом кивнула – возможность похода на пляж в компании этих уже полюбившихся мне девочек грела душу, тем более что мне явно стоило отвлечься и немного отдохнуть. Мы быстро договорились встретиться на площади не позднее чем через четверть часа и так же быстро разошлись переодеваться. Несмотря на весёлое настроение, подходя всё ближе к нашему ряду домиков, я снова стала задумываться о поведении Говоровой. Могла ли я так неправильно прочитать все сигналы, которые она мне посылала? Могла ли надумать себе? Могла ли опошлить все те глубоко личные, но, как может выясниться, лишь дружеские жесты, которыми она меня одаривала? Все наши объятия и милое кокетство, ночное купание, поход, сон в обнимку, баня, танцы… Неужели всё это было ошибкой? Мне стало совсем не по себе, стоило только представить, что это может быть правдой. Но если это не так и между нами действительно есть чувства… Почему тогда она сбежала? Почему отстранилась тогда, когда больше всего нужна мне? Я вздохнула и наконец осознанно взглянула по сторонам. Ноги сами принесли меня к самому крыльцу в наш с Ольгой домик. Я отперла дверь ключом и зашла в душное помещение, сразу направляясь к окну. Сделав перед этим ещё пару мелких вещей, я подошла к шкафу и вытащила с нижнего ящика стопкой сложенные вещи, как можно аккуратнее вытянула из середины мой цельный красный купальник. Скинув с себя форму и сразу натянув пляжный костюм, я поправила лямки на плечах, надела шорты и футболку поверх, взяла с собой полотенце и немного покрутилась перед зеркалом. Спешить не хотелось, но девочки наверняка уже ждали.

***

На площади Алиса и Ульяна стояли в тени, оживлённо споря, кажется, о том, кто именно забыл взять мяч. Завидев меня, Ульяна всплеснула руками: – Вот и она! Ну всё, пошли! Мы втроём свернули на тропинку к пляжу. Солнечные блики пробивались сквозь листву, а впереди уже слышались всплески воды и смех. Похоже, сегодня на пляже собрался едва ли не весь лагерь. Опасения подтвердились: на песке буквально яблоку негде было упасть: тут и там дети и подростки плавали, валялись на полотенцах, играли в мяч и даже пытались что-то строить у кромки воды. Солнце било в плечи с самого верха, воздух дрожал, а песок под ногами был тёплым и приятно колючим. Алиса первой растянула полотенце, потянулась и уже собиралась лечь, подставив спину солнцу. – Вперёд! – Ульяна, будто взрыв энергии, схватила её за руку и тут же дёрнула к воде. – Кто последний – тот тухлый помидор! Двачевская попыталась что-то возразить, но было поздно: Советова уже неслась по берегу босиком, вздымая песок. Я рассмеялась и побежала следом. Вода оказалась обжигающе прохладной. Мы смеялись, ныряли, обрызгивали друг друга с ног до головы. Я, наконец, начала отпускать недавнюю тяжесть в груди и присоединялась к веселью. Одолжив у кого-то толстый резиновый чёрный круг для небольшого отдыха на воде, мы в конце концов не выдержали и устроили игру в «царь горы», поочерёдно отвоёвывая друг у друга плавсредство, сталкивая друг друга в воду и брызгаясь. Затем мы соревновались в том, кто дольше продержится под водой, устроили гонки до буйков и обратно, а в конце стали по очереди нырять за приглянувшимися камушками. Ульяна визжала и фыркала, а Алиса вела себя так, будто делает нам одолжение, но смеялась не меньше.

***

Когда мы втроём наконец выбрались на берег, добрая половина пионеров уже начала расходиться. Мы же решили задержаться, высушить волосы и немного погреться в тёплых лучах солнца. – Всё. Я официально устала. Теперь загораю, – Алиса легла на живот, уткнувшись лицом в сложенную рубашку. – Это ненадолго, – ухмыльнулась Ульяна и с разбега плюхнулась сверху на Алису. – Уля! – раздался раздражённый хрип старшей. – Ты мне весь загар испортишь! – Ой, как будто тебе есть перед кем голой красоваться! – пропищала та в ответ, вытянув руки и раскинувшись как морская звезда. – Доиграешься ты – сейчас как тресну! Я наблюдала за взаимодействием «сестёр», уже не скрывая лёгкой улыбки, положив ладони под голову и подставив всё тело солнцу. Хорошо было вот так беззаботно отдыхать на природе в компании небезразличных мне людей. – Вера, – вдруг повернулась ко мне Ульяна, приподнявшись на локтях. – Я всё хотела тебя спросить. А ты можешь меня научить этим твоим... жестам? Ну, хотя бы немного? Мне просто всегда было интересно наблюдать, как ты Маше что-то объясняешь. Немного удивившись, я тоже приподнялась на локтях. Хоть я и знала язык жестов наизусть, учить кого-то мне ещё никогда не приходилось. Я даже представить себе не могла, с чего начать… Однако девочка смотрела на меня с надеждой и неподдельным интересом, так что выбора у меня не оставалось. Я кивнула и села по-турецки на песке напротив неё. Ульяна протянула мне явно заготовленные для урока бумажку и карандаш и приняла ту же позу. Я показала «Привет». Она повторила. Потом «Как дела?», рыжая тут же попыталась скопировать движения. – Типа вот так? – спросила она, запоздало соединив ладони. Я кивнула, поправила её кисти, и мы продолжили. Она схватывала на лету. Каждый раз, когда ей удавалось точно повторить жест, она сияла – не ради похвалы, а просто от удовольствия.

***

Солнце клонилось к закату, и пляж постепенно пустел. Вокруг нас собирали вещи, переобувались, а кто-то уже брёл в сторону лагеря с мокрыми полотенцами на плечах. Мы тоже начали собираться: стряхнули песок, сложили вещи, свернули полотенца. Я только вернулась от железных створок пляжной раздевалки, по пути отжимая купальник от воды, как внезапно зацепилась взглядом за силуэт у перил лодочной станции. В ту же секунду всё моё тело словно облили из ведра холодной водой, а в затылок будто вонзилась тысяча иголок. На краю дебаркадера стояла Маша. В одиночестве. Её бирюзовые волосы были собраны в один большой хвост и чуть трепались на ветру. Силуэт казался хрупким, почти прозрачным в золотом свете заходящего солнца. – Вера, ты чего застряла? – окликнула Ульяна, дёргая меня за руку. – Ужин пропустим! Я не ответила – не могла оторвать взгляд. Но Алиса, видимо, заметила, куда я смотрю. Она коротко взглянула на меня, потом на Машу. Затем резко схватила Ульяну под локоть и настойчиво потащила в лагерь: – Пошли, Уль, не тормози. Вера нас потом догонит. – А?... Ну ладно… – Ульяна удивилась, но уже позволила утащить себя в сторону тропинки. Алиса, проходя мимо меня, кивнула. Ненавязчиво, но вполне однозначно. В нерешительности я осталась стоять на месте. А потом, будто сам по себе, сделался шаг, и я направилась к дебаркадеру. К ней. Я приближалась. Медленно. Доски под ногами поскрипывали, но Говорова не оборачивалась. Она стояла, облокотившись о деревянные перила, и глядела вдаль на то, как солнце скрывалось среди густых деревьев, золотя гладь воды. Когда мне оставалось всего несколько шагов, она, не оборачиваясь, подняла руку и жестом пригласила меня встать рядом. Я повиновалась, так же, как она, положив предплечья на доски. Волны лениво плескались о сваи. Было тихо. – Красиво сегодня, да? – тихо сказала Маша, не отрывая взгляда от горизонта. Я ничего не ответила. Она не смотрела на меня, и мои скрещённые руки так и не шевельнулись. Молчание повисло между нами. – Тебе, наверное, интересно, где я была весь день, – продолжила она всё тем же тихим спокойным голосом, – почему пропадала… Я кивнула, хотя она всё ещё смотрела вперёд, в закат. – Утром я рано проснулась и долго не могла понять, что вчера произошло, – сказала она. – Первые минуты даже думала, что всё приснилось: танцы, Алиса с гитарой, наш с тобой вальс… и потом... – она запнулась, слабо усмехнувшись. – И то, что ты вчера сделала… казалось просто нереальным. Я заметила, что она слегка ёрзает на месте, явно нервничая. – А потом вдруг стало так страшно, – продолжила она. – Я подумала, что если всё это «действительно» было, то теперь всё изменится. Что ты передумаешь, решишь, что это была ошибка, простая глупость, и что теперь мы не сможем быть так близки, – она вздохнула. – Я испугалась потерять тебя. И от этого стало ещё хуже. Я слушала, и внутри будто что-то дрожало – от облегчения и боли одновременно – а в голове роились мысли. – Я просто не знала, что делать, – сказала она. – Сначала пошла в музклуб. Сидела и перебирала струны, надеясь, что музыка как обычно поможет мне. Не помогла. – Потом пошла в библиотеку – договорилась с Женей и спряталась там между стеллажами, листала старые журналы, ничего не видела, просто пыталась не думать, – она замолчала на секунду, посмотрела вниз, на воду. – А потом ушла в медпункт. Там очень приятно. Никогда не думала, что там так тихо, к тому же пахнет йодом и мятой. Виола много чего говорила, но я почти всё прослушала… Она усмехнулась – грустно, почти виновато. – Весь день ходила по лагерю и пряталась, как будто это могло мне помочь. А потом поняла, что от себя не убежишь. Что я всё равно думаю только о тебе, о вчерашнем, о том, что было. И что я не смогу просто делать вид, что… Я смотрела на неё. Слушала. И чувствовала, как во мне всё больше нарастает желание просто сказать всё. Всё, что накопилось за целый день. Все переживания, страхи, мысли. Но в то же время мне стало стыдно за все сомнения и маловерие. Все мои опасения показались мне просто ничтожными теперь, когда я снова оказалось рядом с ней. Маша… моя Маша… Да я готова часами слушать тебя, и мне не надоест. Но сейчас… Мне столько нужно тебе сказать… Я осторожно повернула её к себе за плечо. И замерла. Её глаза были чуть заплаканными. Следы слёз ещё не успели до конца исчезнуть даже с нежных щёк. Она не всхлипывала, не отводила взгляд – просто стояла и смотрела. А внутри меня всё сжалось, будто что-то хрупкое и без того едва державшееся вот-вот готово треснуть. – Прости меня… – слёзы блеснули в её глазах, – я…. Я не дала ей договорить. Молча протянула руку и мягко коснулась её щеки. Провела большим пальцем, потирая горячую слезу, которая скатывалась по лицу. Мику прижалась ко мне. Осторожно, будто боялась, что я могу отпрянуть. Но я аккуратно, поглаживая, переместила ладонь ей за шею и, добравшись наконец до плеч и лопаток, притянула к себе и обняла, ощущая, как она дрожала и обмякала в моих руках и как тихо сбивалось её дыхание. – Вера, я просто не находила себе места. Думала, ты теперь будешь меня избегать. Она наконец смогла ответить мне, обволакивая меня своими тонкими руками в районе талии. – Думала, что я всё испортила, что сама будто бы избегаю тебя. Никак не могла придумать, что же мне теперь делать… Слушая её тихие слова признания, вдыхая аромат её волос и имея её так близко к себе, я уже не могла терпеть. Наклонившись, я легонько стала поглаживать кончиком носа её щеку, затем скулу, постепенно добираясь до носа. – Я так рада, что ты пришла, Вера… Она сама начала втягиваться в начатую мной игру. Вперив в меня свои большие от слёз и искрящиеся от желания глаза, она осторожно двигалась мне навстречу, как вчера во время танца. Касания не случилось, ведь, наконец не выдержав, я сорвалась в пучину своего безрассудства и жадно накрыла её губы, немедленно получив ответ. Происходящее отдавалось в голове тяжёлыми ударами сердца и щекотливым электричеством на кончике языка. Мягкие покусывания, смешки, сбивчивое дыхание и причмокивания – всё смешалось в один единый комок страсти и счастья, скреплённый объятиями и речным бризом. Кажется, я даже и не осознавала, насколько сильно мне хотелось этого со вчерашнего вечера. Мои пальцы зарылись в её волосы. Её ладони скользнули вдоль моей спины. Мы дышали друг другом, не слыша ничего, кроме этого единственного общего ритма. Всё, что было вне, исчезло. Остались только губы, тепло и желание быть ближе. Ещё ближе. До предела, до дрожи, до бешеного стука сердца, заполняющего всё вокруг. Маша проводила пальцами по моей шее, я прижалась к её плечу, и ни одна из нас не спешила отпускать другую. Когда дыхание стало рваным, а воздух – слишком тяжёлым, чтобы говорить, мы наконец отстранились друг от друга. Лица – близко. Щёки – горячие. В глазах – восторг, отражённый в воде. Солнце уже давно скрылось за горизонтом. Наступил вечер. Пора было и мне наконец объясниться. Я вытянула руки так, чтобы она видела. ~ Я тоже очень много чего надумала себе за этот день. Я сомневалась, ругала себя, боялась, что всё действительно было ошибкой, – я прилагала все свои знания, чтобы жесты отражали всю суть того, что я хотела ей сказать. ~ Я впервые в жизни чувствовала себя так близко к кому-либо. Мне никогда не было так хорошо, как всю эту неделю рядом с тобой, и никогда не было так паршиво, как сегодня без тебя. По мере того, как она интерпретировала мои жесты, её лицо менялось в выражении. Улыбка и надежда в глазах, искорка сомнения, сожаление, волнение, возбуждение – всё это перемежалось в ней с рекордной скоростью. ~ За последние пару дней я тоже очень много думала и многое поняла. Поэтому я хочу быть с тобой честной и сказать тебе очень важную вещь. Она закивала, всё ещё не в силах отвести от меня взгляд, явно догадываясь, что я собираюсь сделать. Одно короткое предложение, звучащее из уст весомо и серьёзно, как точка, и перенесённое на мой язык всего тремя движениями. Наконец, решившись, я приложила ладонь к губам, затем к сердцу и указала пальцем на Машу, говоря простое «я люблю тебя». Не отпускавшая меня до сих пор Говорова зарделась и, больше не скрывая улыбки, прижалась ко мне всем телом, крепко обняла, уткнувшись лбом мне в плечо. – Я тоже люблю тебя, Вера… – прошептала она, тем самым сжигая все мосты вместе со мной. Мне стало так радостно и легко, что из глаз аж покатились редкие мелкие слёзы. Я обняла её в ответ и склонилась к её макушке, положила на неё голову и вдохнула запах её волос. Ну а потом, потом был лишь тихий плеск воды о доски, тихий ветер и стук колёс на железной дороге. Был вечер, и луна уже светила совсем ярко, освещая облака, пляж и серебря поверхность воды. В её свете две девушки, две на вид скромные и порядочные пионерки долго стояли у перил дебаркадера и целовались. Целовались так, словно от этого зависело всё в их жизни и мстили всем и вся за всё что было и будет. В конце концов, на время насытившись друг другом, мы ушли оттуда медленно, будто боялись нарушить тишину. Взялись за руки. И, молча, окольными тропками, обойдя все шумные места и столпотворения, направились к домику Маши. Нас никто не заметил. – До завтра, Верунь, – прошептала Маша, наклонившись к моему уху, когда мы прощались на тех же ступенях, на которых расстались вчера. Её дыхание защекотало кожу. Прежде чем я успела что-либо сказать или жестом ответить, она чмокнула меня в щёку. Быстро, легко – как точка в предложении. Я улыбнулась, чуть отступила и, оглянувшись ещё раз, пошла в сторону своего домика. Когда я вошла, Ольги Дмитриевны ещё не было. Оно и к лучшему. Раздевшись, я аккуратно сложила одежду на стул, забралась под одеяло и прижала ладони к груди. Осталось шесть дней смены... Всего шесть дней с самым важным человеком в моей жизни.