Небесная ведьма

POV Галатея Поттер

Дождь лил еще три дня, прежде чем нам наконец-то дали добро на перелет. Самсон забрал нас с поляны, на которую мы высаживались при переезде с главной базы. В воздухе витала приятная прохлада и довольно сильная влажность от чего мои волосы ужасно пушились и путались. «Когда ни будь я их все-таки обрежу» — раздражение пропитало все мои мысли, пока небрежный хвост волос цеплялся за застежки рюкзака. Пандора просыпалась после затяжных ливней. Лес простирался до самого горизонта словно бескрайнее море тёмной зелени, где мокрая листва ловила редкие лучи пробивающегося солнца. Но самым впечатляющим был туман. Он стелился плотной пеленой между верхушками деревьев. Он клубился молочно-белым тягучим маревом окутывая кроны, выползая из лощин и расщелин. Где-то он был таким густым, что скрывал часть листвы, оставляя видимыми лишь самые верхние ярусы, и казалось, будто лес парит в облаках. Свет, проходя сквозь эту дымку, становился мягким, рассеянным, окрашивая всё вокруг в призрачные голубовато-серые тона. Где-то тут, внизу, текли реки — я слышала их гул даже сквозь шум двигателей, и туман над ними поднимался белыми столбами, словно дыхание самой планеты. — Черт, — впечатлённо протянул Рио, заглядывая в иллюминатор, — выглядит мистически. Даже немного мрачновато романтично. — Да, — медленно кивнула я. В памяти всплыл туманный и мрачный вид Запретного леса. Туман над его темными кронами был самым частым явлением и выглядел завораживающе. Особенно на высоте птичьего полета. В груди неприятно сжалось от тоски. — Влага, грязь и туман, — пробурчал Ник, шустро печатая что-то на планшете, — Очень романтично. Это больше звучит как начало какого-то малобюджетного триллера. — Нет в тебе этой меланхоличной нотки, мой друг. — Предпочитаю быть реалистом. — С тобой скучно, — пожаловался ему геолог. Их настроение было таким же кислым, как и у меня, но они старались бодриться. Идея оставлять наше маленькое жилище никому из группы не нравилось. За все те месяцы мы уже успели прикипеть к нему. Опять же, жизнь, почти без капанья начальством на мозги, оказывает потрясающе освежающий эффект. И теперь возвращение назад вводило нас всех в своего рода меланхолию. — Знаешь, — продолжил кареглазый как ни в чём не бывало, — я бы и не удивился, если бы в лесу водились призраки. — Что? — Ник даже остановился печатать, — Ты не серьёзно ведь сейчас? — Абсолютно серьёзно. Задумайся. Деревья общаются друг с другом через корни, все вокруг светится в темноте, а местные верят в какую-то богиню. Призраки были бы логичным завершением этого безумного списка. — Заткнись. — Просто представь, — Рио развел руками и понизил голос, словно какой-то заправский сказочник, — идёшь ты такой по джунглям, собираешь пробы мха, например, или ещё чего. А за тобой скользит полупрозрачный на'ви, качает головой и говорит: «Не топчи мою траву!». А в обмен за оскорбление леса просит отдать свою душу! — Рио, чтоб тебя! Это не научно! — Ник раздраженно стукнул по колену друга. — Ох, да брось, — Зоэ тихо хихикала в стороне держа в руках контейнер с ростком «Голубого кувшина», для научного отдела, — Где твоё воображение? — Повторяюсь, я реалист. А весь сказанный вами бред антинаучен от начала и до конца. Рио и Зоэ продолжали тихо подтрунивать над Ником, заставляя того дуться, как обиженный ёж. Теории они выстраивали самые безумные и невероятные, чем доводили беднягу до нервного тика. Я могла бы добавить что-то более реальное, пусть они никогда бы не узнали, что мои рассказы имеют реальный источник, но не стала ухудшать ситуацию. Пусть развлекаются. — Хотя, думаю, тебя бы обходили стороной, — пожал плечами темнокожий, — Ты выглядишь весьма устрашающе со своими отросшими топорщащимся усищами. Серьезно, бро, они тебя скоро поглотят. — Я тебя придушу! — шатен дёрнулся в сторону захохотавшего друга. — Пожалуйста, отложите ваши драки до нашего снижения, — поправила я этих разошедшихся детей. После этих слов в салоне на несколько секунд повисла тишина, нарушаемая лишь ровным гулом двигателей. Все, казалось, одновременно вспомнили, что впереди нас ждёт не поход в лес, а возвращение на главную базу. Но эта небольшая отсрочка была как раз кстати для моего измученного тела. Я была слишком самоуверенна в своих силах и в итоге свалилась без сил, когда парни смогли дотащить не сопротивляющуюся меня до лагеря. Честно признаться мне было немного совестно за то, как сильно я перепугала свою группу в тот момент. Даже планы устроить парням выволочку за их опоздание и тишину на линии связи пришлось отложить. Зоэ справилась гораздо лучше и экспрессивнее, чем я когда-либо смогла бы. Какие слова только не звучали, и никто не спешил прерывать разошедшуюся кубинку. Легче было переждать. Я потёрла предплечье, над которым корпела Зоэ в тот вечер, пропуская всё мимо ушей. Три длинных глубоких пореза после которых обязательно останутся шрамы. Эта новость не сильно волновала. На моём теле было достаточное количество шрамов, чтобы в один момент просто перестать переживать по поводу появления еще одного. Вряд-ли это может испортить вид ещё больше, чем уже есть. Единственное что меня беспокоило это возможные вопросы во время медосмотра, но молча надеялась, что это, каким-то чудом, останется без внимания. Хотя я и без этого выглядела не самым лучшем образом. За три месяца Врата Ада ни капельки не изменились. Такие же серые, угловатые, закованные в железо и бетон. И большим количеством людей внутри. Даже с высоты птичьего полёта конструкция базы вызывала странное чувство неправильности. Всё тот же муравейник из метала и камня, бездушный и серый. Не думаю, что меня можно было бы назвать привередливой, но после времяпрепровождения в буйных цветах лесов вокруг Врата Ада выглядели жалко в сравнении. Самсон, мягко качнувшись, пошёл на посадку, разгоняя пыль с асфальтированной площадки. — Надо же, — я нервно передёрнула плечами, — Я уже отвыкла от такого скопления людей. — Действительно, — Моррсон недовольно скривился от громкого гудка машины, — Не думал, что люди могут казаться столь…энергичными. — Жутко громкими, ты хотел сказать. Вдруг шатен дёрнулся и, сгребая меня в охапку, отскочил в сторону от вереницы машин, чьи водители похоже даже не трудились смотреть под колеса. У одного из них правда, всё же была хоть крупица совести, чтобы крикнуть что-то отдалённо похожее на извинение. — Мы жили в диких джунглях три месяца, — пробурчал Ник, ставя меня обратно на землю, — Смогли отбиться от стаи змееволков и ничего. А пробыв на территории базы менее десяти минут нас уже чуть не убили. Зоэ насмешливо фыркнула, поправив контейнер. Её карие глаза хитро заблестели. Я же лишь головой покачала на столь точно уточнение. Мы двинулись через двор, лавируя между людьми и техникой, и каждый шаг давался с трудом. Не физическим, а нервным. Слишком много звуков. Слишком много людей. Рёв двигателей ремонтируемого «Самсона», лязг гусениц бронетранспортёра, чей-то зычный смех, перекрикивания рабочих у разгрузочного дока. Всё это смешивалось в какофонию, от которой у меня начало сводить челюсть и подкрадывались первые симптомы мигрени. Рядом выдохнула Зоэ, и я покосилась на неё. Кубинка шла, вжав голову в плечи, словно пыталась стать меньше, незаметнее. Её обычно живая мимика застыла маской усталого спокойствия. — Ты права, Тея. Я забыла, как здесь может быть шумно, — тихо сказала она, словно прочитав мои мысли, — В лесу ты слышишь просто лес. А здесь слышно всё и всех. — Привыкнем, — буркнул Ник, но в его голосе не было уверенности. Рио, напротив, пытался сохранить видимость лёгкости, но я видела, как его взгляд мечется из стороны в сторону. Его глаза следили за движением, оценивали дистанции, искали пути отхода. Привычка, выработанная за месяцы в джунглях, где внезапная атака могла прийти с любой стороны. Наше отшельничество словно меняло нас по крупице. На секунду даже показалось, что пристанище людей давит на нас за нашу небольшую инаковость. Или, возможно, это я приписывала бездушному нагромождению металла слишком много внимания. Врата Ада не могли ничего чувствовать. Это был просто военный объект, построенный посреди чужой живой планеты людьми, которые предпочитали видеть в ней набор ресурсов, угроз и логистических маршрутов. И всё же сейчас казалось, что серые стены смотрят на нас с равнодушным неодобрением. Будто мы слишком долго пробыли снаружи. Слишком долго ходили среди кустарников и деревьев леса за высокими стенами базы, спали под шум дождя и привыкали к тому, что ночь не обязана быть залита белым электрическим светом ламп. Я поудобнее перехватила ремень рюкзака, стараясь не задеть раненое предплечье. Ткань рукава неприятно тёрлась о повязку, и под кожей пульсировало глухое раздражение. Боль была терпимой. Гораздо сильнее раздражала мысль, что через несколько часов, максимум к завтрашнему утру, мне придётся делать вид, будто ничего не произошло. И делать это нужно убедительно. — Босс? — голос Рио выдернул меня из размышлений, — Ты с нами? — К сожалению, да, — пробормотала я, обходя ящик с маркировкой боеприпасов или че-то подобным, оставленный прямо посреди прохода, — Просто наслаждаюсь гостеприимством цивилизации. — Эта цивилизация чуть не переехала нас бульдозером, — сухо заметил Ник. — Зато с энтузиазмом, — отозвалась Зоэ, — Нельзя отрицать, ребята здесь работают, вкладывая всю свою душу. — Если под душой ты подразумеваешь хроническое пренебрежение техникой безопасности, то да. Я невольно хмыкнула, но улыбка быстро сошла с губ. Один из бульдозеров стоял чуть в стороне от основной вереницы техники, обложенный инструментальными ящиками и переносными прожекторами. Его массивный ковш был опущен на бетон, словно челюсть уставшего зверя, а раскрытая боковая панель обнажала внутренности двигателя: переплетение труб, ка́белей и закопчённого металла. По броневым листам тянулись тёмные следы копоти. На широком металлическом боку зияли вмятины от камней, местами краска была содрана до голого металла, а в защитной решётке кабины торчал обломок стрелы. Я задержала на ней взгляд чуть дольше, чем следовало. На'ви. Значит, за время нашего отсутствия здесь тоже было неспокойно. Не то чтобы это удивляло. Чем больше Врата Ада выпускали технику для разграбления леса, тем яростнее получали отпор от местного народа. И в каком-то смысле я не могла их осуждать. — Весёлые у них тут были недели, — тихо сказал Рио, тоже заметив повреждения. — Не наши проблемы, — буркнул Ник, придерживая Зоэ, споткнувшуюся об обрезок трубы. Я промолчала. Потому что это было не совсем правдой. То, что работа с местными всё еще было вне компетенции нашего проекта, это верно. Однако, любая ошибка одного рано или поздно становилась проблемой для всех остальных. Сломанная техника, беспричинно убитый зверь, спиленное ради удобства дерево, неудачная вылазка, раненый на'ви. Всё это складывалось в одну большую трещину, расползающуюся по тонкому льду отношений между людьми и планетой. И мы все по этому льду плясали, делая вид, что он выдержит. Перед глазами мелькнуло испуганное молодое лицо безымянного мальчика на’ви. Я коротко встряхнула головой. Это была случайность. Просто неприятная, неизбежная случайность, только и всего. Больше такого не повториться. У входа в основной корпус нам пришлось остановиться. Двое рабочих протаскивали через шлюз длинный контейнер с деталями, третий орал на них, размахивая планшетом, а где-то сверху кто-то так виртуозно ругался на испанском. — Вау, — сказала заслушавшаяся Зоэ, одобрительно кивнув, — Это было почти поэтично. Ранее я такой полет мыслей слышала только от моего дяди Луиса. — Я ни слова не понял, — признался Рио, почесав затылок. — Суть не в словах, cariño. Суть в чувствах, которые вкладывает человек. Прислушайся к интонации! Ник на это закатил глаза, но спорить с коллегой не стал. Видимо, и у него уже не оставалось сил на поддержание привычного ворчания. Судя по тому, как кривилось его лицо не только у меня грозилась начаться мигрень. Когда наконец проход освободили, мы вошли внутрь и плотные стены базы сомкнулись вокруг нас. Гул вентиляции, белый свет потолочных панелей, ровные стены серого метала. Маркировка отсеков, стрелки направления, предупреждающие таблички. Меня передёрнуло и захотелось снова натянуть маску, словно это могло бы помочь. Воздух на базе, прогнанный через фильтры, казался слишком чистым и при этом неприятно мёртвым. В нём не было влажной земли, прелой листвы, смолы, цветов, грибницы, дождя. Только пластик, металл, дезинфекция и слабый кислый запах людской усталости. После нашего скромного лагеря, где наша группа даже в боксах жила среди зелени и влажного, живого воздуха, здесь казалось, что дышать нечем. Чем дольше мы жили вне базы, тем отчётливее я понимала, что Врата Ада были не убежищем, а коробкой. Большой, технологичной, защищённой, герметичной коробкой, куда люди сами себя заперли, потому что не умели существовать иначе. Может, именно поэтому Селфридж и чувствовал себя здесь так уверенно. В таких стенах легко верить, что всё вокруг подчиняется графикам, приказам, бюджетам и отчётам. Лес снаружи превращался в строку расходов. Растения становились просто образцами. На'ви переименовывались в фактор риска. А люди вроде нас, в полезный актив. И вот с этим активом ему сегодня предстояло разговаривать. И я прекрасно осознавала, что я весьма неоднозначный и своевольный актив. Селфридж наверняка будет улыбаться своей вымученной административной улыбкой и говорить о «разумном распределении ресурсов», «необходимости контроля состояния персонала» и «высокой ценности научной группы». Переводя с языка канцелярских завитушек на человеческий: не мешайте нам управлять вами, мисс Поттер, и будьте благодарны, что вас вообще выпускают за периметр. К Селфриджу я относилась гораздо проще. В нём не было тайны. Только интересы корпорации, раздражение от всего, что не вписывалось в план или смету, и привычка считать, что любую проблему можно решить подписью на нужном документе или парой хрустящих крупных купюр. Я потёрла переносицу, чувствуя, как за глазницами зарождается тупая боль. А вот с Грейс всё было сложнее. Мисс Огустин же была другой. Резкой, умной, упрямой и опасной именно тем, что заботилась. Не мягко, не бережно, не так, как хотелось бы окружающим, но заботилась. С людьми, которые ошибаются из равнодушия, спорить легче. С людьми, которые могут оказаться правы, куда сложнее. Уверенность в том, что идею с чёртовыми, своевременными, логичными, абсолютно необходимыми с точки зрения любого здравомыслящего человека медосмотрами была идеей главы научного отдела, была стопроцентной. И если она решила, что наша группа должна проходить медосмотры чаще, то сделала это не из вредности. Проблема была не в самом осмотре. Вернее, не только в нём. Усталость, синяки, следы жизни в полевых условиях — всё это можно объяснить. Даже порезы от змееволка при должном упорстве можно было попытаться выдать за неудачное столкновение с местной флорой. У Пандоры достаточно растений, способных оставить на коже такие следы, что любой земной куст из приличного общества должен был бы покраснеть от стыда. Проблема была глубже. Мои показатели никогда не были нормальными. Не по-настоящему. Пониженная температура, странная реакция на некоторые препараты, нестабильное давление после перегрузок, непонятные провалы по энергии, которые маггловская медицина списывала бы на истощение, анемию, хронический стресс и ещё десяток удобных слов. На Земле это удавалось прятать в бумагах, дозировать анализы, избегать лишних специалистов и прикидываться обычной травмированной женщиной с плохим здоровьем. Здесь же контроль был плотнее. А к моему неудовольствию мисс Огустин была слишком наблюдательной, когда не надо. Мне нужно было время. Хотя бы несколько дополнительных дней. Дать ране успокоиться. Подобрать правдоподобное объяснение. Подготовить группу, чтобы никто случайно не ляпнул лишнего. Проверить, не осталось ли на одежде следов крови, которые невозможно списать на «царапину». Разобраться, что именно увидит местная аппаратура, если ко мне подключат слишком много датчиков. И, желательно, не дать никому понять, что вся эта суета вызывает у меня желание прогрызть себе путь обратно в лес зубами. — У тебя лицо такое, будто ты мысленно препарируешь кого-то тупым ножом, — заметила Зоэ, пристроившись рядом. — Всего лишь размышляю о предстоящей беседе с администрацией. — А, — кубинка понимающе скривилась, — Тогда тупой нож слишком гуманно. — Я стремлюсь к цивилизованности. — Ужасная привычка, дорогая. Бросай это. Рио тихо фыркнул, а Ник, не поднимая взгляда от планшета, добавил: — Если речь о Селфридже, то лучше сразу просить невозможное. Тогда есть шанс получить хотя бы неприемлемый минимум. — В моих планах как раз неприемлемый минимум, — сухо ответила я. — Медосмотры? — уточнил Рио уже тише. Я кивнула. На пару секунд между нами повисло напряжённое молчание. Все четверо прекрасно понимали, что именно я имела в виду. О юном на'ви и моём ранении на базе не знали. И чем дольше это оставалось так, тем лучше. — Ты хочешь перенести их? — спросила Зоэ. — Хочу изменить временные рамки, — поправила я, — Не отменить. Это невозможно и вызовет подозрения, но если убедить их, что группе необходимо хотя бы сорок восемь часов на стабилизацию образцов после транспортировки… — Звучит научно, — одобрил Рио. — Потому что это и есть научно, — буркнул Ник. — После такого перелёта часть саженцев действительно может дать стрессовую реакцию. Особенно «Голубой кувшин». Его лучше не трогать хотя бы сутки. — Вот именно, — я кивнула, чувствуя слабое удовлетворение от того, что аргумент был не высосан из пальца. — Мы можем надавить на приоритетность сохранения материала. Образцы редкие, а некоторые из новейших селекций нестабильные. Если их потеряем из-за того, что нас загонят по кабинетам слишком часто и без острой необходимости, то виноватых будут искать долго и неприятно. — Селфридж такое любит, — протянула Зоэ, — Долго и неприятно искать виноватых. Особенно если виноват не он. — Поэтому нужно сделать так, чтобы ему было выгоднее согласиться, чем спорить. Я не питала иллюзий. Полностью выиграть этот разговор не получится. Селфридж не откажется от контроля, Грейс не отступит от медицинской безопасности, а я не смогу вечно прикрываться растениями и бумажной волокитой. Но можно было выиграть время. Иногда время это единственное, что стоит просить у судьбы. Ещё час. Ещё день. Ещё одна ночь без вопросов. Ещё один шанс собраться, зашить прорехи, спрятать дрожь в руках и снова натянуть на лицо выражение человека, у которого всё под контролем. Я слишком давно жила такими отсрочками, чтобы не уметь ценить их. Мы свернули в боковой коридор, ведущий к научному крылу. Здесь было чуть тише, хотя база всё равно гудела вокруг, как огромный металлический улей. За прозрачными перегородками мелькали люди в белых халатах и защитных костюмах. Кто-то спорил у доски, исписанной формулами и схемами. Кто-то тащил контейнер с пробами. В одной из малых лабораторий два техника ругались над разобранным ручным сканером, а третий стоял рядом с видом человека, искренне пожалевшего о выборе профессии. Почти родная картина. И всё же от неё хотелось сбежать. У дверей научного отдела я задержалась на секунду, поправляя ремень рюкзака. Рука снова болезненно отозвалась под повязкой, заставляя едва заметно поморщилась. Сначала образцы. Потом разговор с Селфриджем и Огустин. А потом, если Мерлин, Триединая Богиня, Мордред или кто угодно, ответственный за издевательства над моей жизнью, проявит хоть каплю милосердия, у меня будут сутки до посещения медицинского блока. Я сделала вдох, мысленно собирая себя по кускам. Не помогло. Холодный воздух за дверью научного отдела пахнул в лицо смесью антисептика, озона, пластика и чего-то едко-химического, въевшегося в стены так же прочно, как влажная зелень въедалась в кожу за пределами базы. После леса этот запах казался неправильным. Слишком чистым. Слишком сухим. Слишком мёртвым. Лаборатория научного отдела встретила нас стерильным светом ламп, гудением вентиляции и негромким многоголосием приборов. Где-то мерно щёлкал анализатор, на соседнем столе лениво вращалась центрифуга, за стеклянной перегородкой мигали зелёные индикаторы холодильных камер. На металлических стойках теснились контейнеры с пробами, подписанные неровным почерком и цветными стикерами; в прозрачных колбах плавали корешки, волокна, кусочки листьев и что-то похожее на полупрозрачную плёнку, слабым перламутром отливавшую под лампами. Здесь всё было организовано, промаркировано, занесено в таблицы и подчинено протоколу. И именно поэтому после леса казалось особенно чужим. Я поймала себя на том, что машинально ищу глазами окно, хотя прекрасно знала: окон здесь не было. Только стены, стекло, металл и искусственный свет, который не менялся ни утром, ни вечером, ни ночью. Свет, под которым легко забыть, что снаружи существует небо. Макс Патель поднял голову от микроскопа, едва мы вошли. — Мы с подарками, — Зоэ аккуратно поставила контейнер на стол. Сначала он немного осоловело моргнул, но стоило ему заметить контейнер в руках Зоэ, как его лицо мгновенно изменилось. Тёмные глаза за стеклами очков оживились, усталость будто слетела с него одним движением, и на несколько секунд перед нами оказался не замученный лаборант научного отдела, а человек, которому только что вручили доказательство существования чуда. Он отодвинул микроскоп, едва не зацепив локтем стакан с пипетками, и быстро потёр руки, явно пытаясь удержаться от немедленного вскрытия контейнера. — Не верю! Вы принесли! — Макс тут же навис над ним, разглядывая голубоватое свечение ростка сквозь прозрачный пластик. — Чёрт, я мечтал увидеть живые образцы! Не повреждённые ткани, не фрагменты корневой системы, а именно живой экземпляр. Вы понимаете, насколько это… — Считайте, что это преждевременный подарок на Рождество. Не благодарите, — Бальмаседа довольно тряхнула темными кудрями. Макс коротко хохотнул. — Я всё равно буду благодарить. Много. Возможно, раздражающе много. — Только не плачьте над контейнером, — предупредил Ник, подходя ближе, — Влажность внутри рассчитана без твоих эмоциональных примесей. — Очень смешно, — Макс даже не посмотрел на него, уже склоняясь к панели контроля, — Как он вёл себя в пути? — спросил он, не отрывая взгляда от контейнера, — Перепад давления, влажность, освещение вибрации? — Акклиматизировался быстрее, чем мы ожидали. Первичная реакция на смену влажности была выраженной, но кратковременной. Световой цикл сохраняли максимально близким к естественному. — Температура? — Плавный коридор. Без резких провалов. Зоэ дважды корректировала подачу влаги вручную. — Потому что автоматика решила, что знает лучше меня, — вставила Зоэ, — Она ошибалась. — Автоматика часто ошибается, — с серьёзным видом согласился Макс и тут же начал что-то быстро заносить в планшет, — На Пандоре растения вообще ведут себя так, будто читали наши земные учебники исключительно ради того, чтобы потом делать наоборот. — На Пандоре все так себя ведут, — пробормотал Рио. Я едва заметно усмехнулась. Макс продолжал смотреть на росток с почти детским восхищением. — Потрясающе, — выдохнул он, — Если биолюминесцентная реакция стабильна и не связана только с повреждением тканей, мы сможем сравнить её с ночной фазой у… — он осёкся, наконец оторвавшись от контейнера и посмотрел на нас внимательнее. И восторг на его лице сменился тревогой. — Вы, ребята, выглядите… уставшими. В лаборатории повисла тишина. Та самая тишина, в которой люди одновременно понимают, что кто-то сказал что-то слишком близкое к правде, и теперь надо решить, насколько глубоко позволить ему копнуть. Рио кашлянул, Зоэ отвела взгляд к контейнеру, будто внезапно обнаружила там нечто крайне важное, а Ник демонстративно занялся ремнями на своём рюкзаке. Я почувствовала, как под повязкой на руке неприятно заколола рана. — Небольшая неприятность с местными зверями, — коротко ответила я, не вдаваясь в детали, — Но мы справились. Он был достаточно умён, чтобы услышать не только сказанное, но и то, что я оставила за кадром. Его взгляд скользнул к моему рукаву, к слишком аккуратно застёгнутому манжету, к напряжению в плечах. Я почти видела, как в его голове складываются вопросы. Но вслух он их не задал. За это я была ему благодарна. — Понял, — тихо сказал он, кивнув. — Вот за это Вас все ценят, — сказала кубинка. Он сделал вид, что не услышал, но уголки губ дрогнули. Макс переключился на контейнер, начал проверять замки, влажность и показатели внутренней среды, бормоча себе под нос о биолюминесценции, стрессовых реакциях и возможных мутациях. Его пальцы двигались быстро и уверенно, с той особой осторожностью, которую хорошие учёные проявляют не к вещам, а к живому. Я позволила себе на мгновение расслабить плечи. Потому что дальше всё должно было пойти по плану. Передать образцы. Подкрепить аргументы. Зацепиться за необходимость стабилизации материала. Выиграть время. Хотя бы сорок восемь часов. Хотя бы до тех пор, пока рана перестанет пульсировать под тканью, а кожа вокруг неё не будет выглядеть так, будто я проиграла спор с чем-то зубастым и очень настойчивым. Я уже собиралась предложить пойти пообедать или хотя бы сделать вид, что у кого-то из нас есть аппетит, когда дверь лаборатории открылась и внутрь вошла глава научного отдела. Собранная, хмурая, с зажатой между губ сигаретой и внимательным взглядом, от которого в лаборатории будто стало теснее. Она держала планшет под мышкой, белый халат был расстёгнут, рукава закатаны, волосы небрежно растрёпаны. Вся её фигура говорила о человеке, который спал мало, работал много и не собирался тратить оставшиеся силы на чьи-то попытки увильнуть. Когда её глаза встретились с моими, я почувствовала, как внутри что-то напряглось. — Доктор Поттер, — она кивнула, подходя ближе, — Рада видеть вас всех целыми. Хотя вы и выглядите дерьмово. Полагаю ваш поход бойскаутов был весьма насыщенным. — Мисс Огустин, рада видеть вас в приемлемом состоянии, — ответила я ровно, встретив её взгляд, — Мы принесли образцы. Работа идёт по плану. — По плану, — повторила Грейс. В её голосе мне послышалась ирония. Очень сухая. Почти хирургическая. Она подошла к столу, бросила быстрый взгляд на контейнер, и даже сквозь раздражение я заметила, как на секунду в её лице мелькнул настоящий научный интерес. Но Грейс была Грейс: восторг она отложила на потом, а разнос — на сейчас. — Как раз насчёт плана, — сказала она, снова посмотрев на меня, — Я подала прошение на пересмотр графика медосмотров для полевых групп. Вы будете проходить осмотр раз в две недели, а не раз в месяц, как раньше. Я почувствовала, как челюсть сжалась. Вот оно. Даже не отсрочка. Даже не обсуждение. Уже подано. Уже оформлено. Прекрасно. — Мы только вернулись, — сказала я, — И всё в порядке. Грейс медленно вынула сигарету изо рта и посмотрела на меня так, будто я только что оскорбила не её, а саму идею здравого смысла. — Это решаю не я, а протокол безопасности. — Удобная формулировка. — Правдивая формулировка, — отрезала она. Грейс скрестила руки на груди. В её позе читалась непреклонность, но не самодовольство. И это раздражало сильнее всего. Она не наслаждалась властью. Она действительно считала, что поступает правильно. — Три месяца в полевых условиях, столкновения с фауной Пандоры, нестабильная связь, задержки в передаче данных, повреждённое оборудование, — она начала перечислять спокойно, но каждое слово ложилось на стол, между нами, как папка с обвинением, — И вы хотите сказать, что вы в порядке? Не держите меня за дуру, доктор Поттер. Я видела отчёты группы. Вы потеряли связь на несколько дней. — Мы восстановили её. — Поздравляю. Это не отменяет того, что несколько дней вы были слепой зоной. — Мы были заняты работой. — Люди часто так говорят прямо перед тем, как падают лицом в собственные образцы. Макс осторожно отвёл взгляд к контейнеру, явно мечтая стать частью лабораторной мебели. Зоэ напряглась рядом со мной, но молчала. Ник смотрел на Грейс с плохо скрытым раздражением, а Рио, напротив, пытался сохранять нейтральное выражение лица с переменным успехом. Я заставила себя не касаться рукава. Не проверять повязку и не выдавать ни одной лишней реакции. — Мы справляемся, — сказала я, ощущая себя сейчас скорее провинившейся первокурсницей, стоящей перед деканом. У Женщины напротив была поразительно схожая черта с профессором Макгонагалл сжимать губы в тонкую ниточку от раздражения или разочарования. — Нет, — женщина сделала шаг ближе и понизила голос, — Вы выживаете. Это разные вещи. Слова ударили неприятно точно и мисс Огустин это заметила. — Ты думаешь, я не понимаю, каково работать в таких условиях? — продолжила она уже тише, но жёстче. — Думаешь, я сама не проводила недели вне базы? Не возвращалась с ожогами, порезами, инфекциями и такими показателями крови, что медики хватались за головы? Я понимаю. Именно поэтому и настаиваю. Она ткнула сигаретой в сторону двери, где за стенами лаборатории начинались коридоры базы, медблок, кабинеты и вся эта идеально выстроенная система контроля. — Люди не созданы для жизни в лесу Пандоры. Мы можем адаптироваться, можем хитрить, можем строить фильтры, костюмы, лаборатории, аватары, чёртовы герметичные коробки, но это не делает нас местными. И если кто-то из вас подхватит заражение через рану слишком далеко от базы, если начнётся отёк лёгких, анафилаксия, сепсис или реакция на токсин, о котором мы ещё даже не знаем, то никто не успеет помочь. Рана под рукавом словно услышала её и снова болезненно дёрнулась. Я хотела возразить. Сказать, что она не имеет права вмешиваться в работу «Катарсиса». Что её забота слишком похожа на контроль. Что медосмотры отнимают драгоценное время, которое мы могли бы потратить на исследования. Что полевая группа не может каждые две недели возвращаться на базу, как школьники на перекличку. Что я уже достаточно взрослая, чтобы знать своё тело и его пределы. Что моё тело не то, что ей стоит изучать слишком внимательно. Ведь знала, насколько может быть губительно такое внимание, но вместо этого я просто кивнула. Медленным, давно выученным движением. — Полагаю, мистер Селфридж сможет помочь нам с регулировкой наших разногласий. Глава программы «Аватар» прищурилась. На лице Огустин не отразилось удивления. Скорее раздражённое подтверждение того, что она ожидала чего-то подобного. Возможно, в её мыслях я уже давно числилась человеком, который при первом же неудобном протоколе побежит к администрации и начнёт играть в бюрократию. Возможно, она была не так уж неправа. Но если единственный способ выиграть время — это использовать Селфриджа против неё, то я собиралась делать именно так. Даже если потом мне придётся долго отмываться от ощущения, что я сама наступила во что-то липкое. — Ну конечно, — сказала Грейс после паузы, — Давайте привлечём к медицинскому вопросу человека, который считает, что нормальная реакция на отравление — это заполнить форму в трёх экземплярах. — Он администратор, — сухо ответила я, — А речь идёт о графике работы полевой группы. — Речь идёт о здоровье людей. — Речь идёт о балансе между безопасностью и выполнением задач. — Вот только люди обычно начинают говорить о балансе, когда хотят срезать углы. Я почувствовала, как во мне поднимается злость. Живая. Горячая. Очень полезная. — А учёные обычно начинают говорить о протоколах, когда не хотят признавать, что пытаются контролировать не только процесс, но и людей. Глаза Грейс вспыхнули. На секунду мне показалось, что она сорвётся. Скажет что-то резкое, личное, возможно — заслуженное. Но она лишь втянула дым, медленно выдохнула в сторону и кивнула. — Ладно, доктор Поттер. Пойдёмте к Селфриджу. Она задержала на мне взгляд ещё на секунду, словно рассчитывала заставить меня передумать одной лишь силой упрямства. Не дождалась. Тогда развернулась и вышла из лаборатории, бросив через плечо: — Не отставайте. Дверь закрылась за ней с мягким шипением. Некоторое время никто не говорил. Потом Зоэ тихо выдохнула, будто всё это время держала воздух в лёгких. — Она хороший учёный, — осторожно сказала она, — Но иногда… — Иногда она забывает, что мы не дети, которых нужно водить за ручку, — закончил за неё Ник. — Иногда она просто слишком хорошо знает, что бывает, когда люди врут о своём состоянии, — негромко заметил Рио. Ник бросил на него взгляд, но спорить не стал. Я тоже ничего не сказала. Потому что Рио был прав. И Ник был прав. И Грейс, Мордред ее задери, тоже была права. Именно это и делало ситуацию такой невыносимой. Я взяла свои вещи, поправила ремень на плече и заставила себя двигаться так, будто рука не отзывается болью на каждый лишний жест. — Я и мисс Огустин идём к мистеру Селфриджу, — бросила я через плечо своим коллегам, — Встретимся в столовой через пару часов. — Carambano, — тихо позвала Зоэ. Я остановилась, но не обернулась сразу. — Что? — Не дай им загнать тебя в угол. На этот раз я всё-таки посмотрела на неё. Зоэ стояла рядом с контейнером, подсвеченная слабым голубым сиянием ростка. На её лице не было насмешки. Только усталость и тревога, которую она пыталась спрятать за привычной прямотой. Я позволила себе короткую улыбку. — Постараюсь выбрать угол поудобнее. Вустер весело фыркнул под тяжелый вздох Ника. За ребят я не волновалась, они знают, что делать. А я вышла следом за Грейс, уже прокручивая в голове будущий разговор с Селфриджем. Конец POV Галатея Поттер *** Столовая гудела голосами. Голоса сливались в плотную, вязкую массу: смех рабочих после смены, раздражённые окрики техников, металлический звон подносов, скрежет стульев по покрытию, шипение раздаточных автоматов и далёкое объявление по внутренней связи, которое почти сразу утонуло в общем гаме. Люди сидели плечом к плечу, говорили слишком громко, двигались слишком резко, смеялись слишком натужно. После леса, где даже тишина была живой, наполненной шелестом листвы, стрекотом насекомых, далёкими криками ночных существ и мягким дыханием земли, столовая казалась клеткой, в которую набили слишком много тел и заставили всех притворяться, что это нормально. Галатея почти физически ощущала, как ей хочется сбежать обратно во влажную прохладу лесов, к тихим уютным трапезам в лагере, к потрескиванию переносной горелки, к свежей речной рыбе, завёрнутой в листья, к кружкам с терпким настоем и разговорам вполголоса. Там никто не орал через весь зал, не хлопал ладонью по металлическому столу, не включал смех как защитный механизм после двенадцатичасовой смены. Но выбора не было. Это место давно стало их негласной территорией: не слишком удобное, зато с хорошим обзором, спиной к стене и достаточным расстоянием от тех, кто любил задавать лишние вопросы. Рио плюхнулся первым, вытянул ноги под столом и тут же получил от Зоэ лёгкий пинок за попытку занять слишком много пространства. — Уважай границы суверенного государства, cariñoЗдоровяк, — сказала она, устраиваясь напротив. — Я думал, мы единая научная семья. — Семьи тоже воюют за территорию. Галатея опустилась на своё место последней, осторожно, чтобы не задеть раненое предплечье о край стола. Металл был холодным даже сквозь ткань рукава. Она незаметно поправила манжету, пряча повязку глубже, и заставила лицо остаться спокойным. Ник принёс подносы с чем-то, что отдалённо напоминало мясо с гарниром. На пластиковых тарелках лежали серовато-коричневые ломти в густом соусе неопределённого происхождения, рядом лежала комковатая масса, которую, вероятно, предполагалось считать овощным пюре. Над всем этим поднимался пар с запахом соли, синтетических усилителей вкуса и кулинарного отчаяния. Тоска по свежей речной рыбке расцвела пышным цветом. Ни один из них не был уверен, из чего это «мясо» сделано и, судя по выражению лица Моррсона, он предпочёл бы не узнавать. Рио осторожно ткнул вилкой в один из ломтей. Тот пружинисто отозвался. — Оно сопротивляется. — Значит, свежее, — заметила Зоэ, даже не поднимая глаз от своей тарелки. — Или разумное, — добавил он после паузы, осторожно отодвигая вилку. Ник мрачно посмотрел на свою порцию. Потом на Рио. Потом снова на порцию — с выражением человека, который не исключает переговоры, но уже заранее ими недоволен. — Если оно заговорит, разговаривать с ним будешь ты. — Почему я? — возмутился Рио. — Потому что ты первым установил контакт. — Я не устанавливал контакт, я проверял степень прожарки. — Оно проверку не прошло, — сухо сказал Ник. Зоэ наконец оторвалась от созерцания собственного подноса и задумчиво посмотрела на него. Причём не на лицо — чуть ниже. На усы. Галатея заметила это движение взгляда, но промолчала, лениво ковыряя гарнир. Она уже знала этот взгляд Зоэ: сейчас кто-то должен был пострадать. В девяти случаях из десяти это Ник. — Вообще-то, если оно разумное, — медленно сказала Зоэ, — говорить с ним должен ты. Ник перевёл на неё подозрительный взгляд. — Это ещё почему? — У тебя усы. — И? — Ты выглядишь как человек, которому доверяют сомнительные формы жизни. Ник замер с вилкой в руке, а Рио подавился смешком и быстро прикрыл рот стаканом, но плечи у него предательски дрогнули. На несколько секунд за их столиком возникла торжественная пауза — такая, какой обычно удостаивают важные научные открытия, официальные приговоры и крайне удачные оскорбления. Галатея молча наблюдала за ними поверх своей тарелки. Она была слишком уставшей, чтобы вмешиваться, но не настолько мёртвой внутри, чтобы не оценить выражение лица Ника: оскорблённое достоинство, профессиональная усталость и лёгкое сожаление о том, что он вообще принёс им еду. — Мои усы, — наконец произнёс он с ледяным достоинством, — внушают авторитет. — Именно, — тут же подхватил Рио, оживляясь, — Вот и я о том же. Если это мясо окажется представителем новой формы жизни, оно посмотрит на твои усы и поймёт: перед ним старший дипломат миссии. Зоэ, подхватывая ясную только ей мысль, щёлкнула пальцами, будто вспомнила важную деталь. — Им уже пора выдать отдельный пропуск на базу. — С фотографией, — сказал Рио, — Только усы. Без Ника. — На случай, если охрана перепутает, кто здесь главный. Ник тяжело вздохнул и взял стакан воды с видом человека, которому приходится терпеть не коллег, а стихийное бедствие с плохим чувством юмора. — Я вас всех ненавижу. — Знаем, — с нежностью сказала Зоэ, — Это тоже часть твоего шарма. Рио снова тихо рассмеялся. Галатея опустила взгляд в тарелку, скрывая едва заметную тень улыбки. Она не сказала ни слова, но на короткое мгновение шум столовой стал чуть менее невыносимым. Их знакомые, живые голоса, цепляющиеся за глупости посреди усталости и тревоги, образовали вокруг углового столика маленький островок привычного хаоса. — Итак, — Рио отломил кусок тонкого хлебца, который хрустнул с подозрительной сухостью, — давайте подведём итоги дня. Кто что делал? — Таскал образцы, ругался с логистами, пытался объяснить, почему нам нужна новая партия фильтров, — перечислил Ник, закатывая глаза. — Они думают, что мы можем работать с оборудованием тридцатилетней давности. — Оно действительно тридцатилетней давности? — уточнил Рио. — Хуже. Оно ведёт себя так, будто лично помнит высадку первой экспедиции. Зоэ хмыкнула, разрезая сомнительный кусок «мяса» на ещё более сомнительные фрагменты. — Классика. Я помогала доктору Пателю с калибровкой. Честно говоря, мне казалось, что его больше интересует «Голубой кувшин», чем я. — Это ранит твою гордость? — спросил Рио. — Нет. Просто непривычно проигрывать растению. — Он учёный, — Галатея пожала плечами, лениво ковыряясь в своей еде. — Это наша работа – интересоваться растениями больше, чем людьми. — Прозвучало как официальный девиз отдела ботаники, — заметил Ник. — Надо предложить доктору Стерве повесить его над входом. Кубинка усмехнулась, но усталость всё равно просвечивала сквозь эту усмешку. У всех у них она просвечивала. В небрежных движениях, в слишком долгих паузах между фразами, в том, как Вустер периодически морщился, пережёвывая, будто даже это требовало усилий. В том, как Ник раздражался быстрее обычного. В том, как сама Галатея ловила себя на желании закрыть глаза хотя бы на минуту и не была уверена, что сможет открыть их снова. — А ты, Босс? — спросил Рио, поворачиваясь к ней и тщательно пережёвывая свой обед, — Как прошло собрание дьявольского культа? Губы Галатеи тут же скривились. — Оскорбительно для дьявольских культов, — сухо сказала она, — Там хотя бы обычно есть свечи, мантии и внятная иерархия. — То есть плохо, — перевёл Ник. — Громко, утомительно и с умеренным риском человеческих жертв. Зоэ заинтересованно приподняла бровь. — Чьих? — В основном Селфриджа. На самом деле всё прошло даже хуже, чем Галатея ожидала. Да, она смогла выторговать для их группы возвращение на главную базу раз в три месяца вместо куда более частого контроля. Формально — победа. Практически — удача, добытая зубами, ногтями и остатками дипломатичности, которую она, как оказалось, ещё не окончательно растеряла в лесу. Но нервных клеток на этом собрании она потеряла больше половины от их и без того скромного остатка. Грейс Огустин вцепилась в своё требование как коршун. Не отпускала. Не смягчала формулировки. Не позволяла Селфриджу привычно размыть конфликт административной болтовнёй. Она стояла у стола в его кабинете, скрестив руки на груди, с сигаретой, которую не закуривала только потому, что система пожарной безопасности уже дважды грозила ей штрафом, и говорила так, будто каждое слово было гвоздём. «Полевые группы нуждаются в регулярном медицинском контроле... Люди не рассчитаны на длительное пребывание в условиях Пандоры... Отчёты неполные… Связь была потеряна... Риски заражения, токсического поражения, истощения, травм и психологической дезадаптации недооценены...» Галатея почти восхищалась тем, насколько яростно Грейс умела быть права. И именно поэтому спорить с ней было особенно неприятно. Селфридж, в свою очередь, пытался выглядеть человеком, который контролирует ситуацию, но получалось у него примерно так же убедительно, как у лабораторной мыши, внезапно назначенной дирижёром военного оркестра. Он улыбался, говорил о «сбалансированном подходе», «ценности научных данных» и «разумном использовании человеческих ресурсов», пока Грейс не сорвалась и не объяснила ему, куда именно он может засунуть свои человеческие ресурсы, если хотя бы один исследователь загнётся от сепсиса в полевом лагере. Галатея лишь тихо радовалась, что девяносто процентов своего негодования рыжая бестия вылила на главного администратора, а не на неё. Хотя и ей досталось. Достаточно, чтобы под конец встречи у Галатеи болела голова, ныла рука, а желание разбить о стену ближайший планшет приобрело почти философскую глубину. И всё же её английская невозмутимость, острый язык и наличие готового к транспортировке на Землю внештатного проекта, которого так ждал Паркер, склонили чашу весов в её пользу. Ведь Паркер очень любил результаты. Особенно те, которые можно было красиво упаковать, отправить наверх и представить как личный административный успех. Галатея дала ему именно это: редкий материал, предварительные данные, перспективу отчёта, который мог хорошо смотреться в корпоративной переписке, и угрозу, что вся эта хрупкая прелесть начнёт деградировать, если группу будут каждые две недели выдёргивать из полевых условий ради медосмотров. Грейс была в ярости. Селфридж был доволен собой. Галатея же была уверена, что состарилась на несколько лет. Кроме того, она искренне радовалась, что на их небольшой встрече отсутствовал глава безопасности. Уж кого-кого, а Куоритча в этом хаосе ей хотелось видеть меньше всего. Достаточно было представить его в углу кабинета — с этим внимательным, неприятно цепким взглядом, с привычкой молчать до тех пор, пока его молчание не начинало звучать громче чужих слов, — и у неё внутри всё неприятно сжималось. Нет. Одного фронта на сегодня было достаточно. — В общем, — сказала она вслух, возвращаясь к столовой, шуму и холодному подносу перед собой, — мы остаёмся при прежнем режиме полевых выходов. Медицинский контроль будет привязан к возвращению на базу. Раз в три месяца. При условии, что мы не теряем связь, не игнорируем протоколы и не умираем в процессе. — Последнее особенно щедро с их стороны, — заметил Ник. — Да, нам любезно разрешили не умирать без предварительного согласования. Рио присвистнул. — Значит, ты победила, Босс. Галатея посмотрела на него поверх вилки. — Нет. Я временно отложила поражение. — Это почти то же самое. — Только если смотреть очень оптимистично. — Я стараюсь. Зоэ некоторое время молча крутила в пальцах стакан с водой, потом спросила уже тише: — Что думаешь обо всём этом? Галатея замялась, подбирая слова. На первый взгляд вопрос был простым. Слишком простым. Можно было отмахнуться, сказать что-нибудь сухое про протоколы, администрацию, Грейс, Селфриджа и очередной бюрократический фарс. Можно было пошутить. Уколоть. Свести всё к усталости. Но Зоэ смотрела на неё слишком внимательно. Не как коллега, желающая услышать краткий отчёт. Как человек, который видел, как она едва заметно морщится от шума. Как перекладывает вилку из руки в руку, чтобы не тревожить раненое предплечье. Как каждый раз напрягается, когда кто-то проходит слишком близко за спиной. Как сидит в столовой среди людей и выглядит так, будто её оставили без кожи. Сказать, что ей хочется сбежать? Что каждый звук здесь отдаётся в висках пульсирующей болью? Что разговор с Грейс Огустин оставил неприятный осадок, словно Галатея была обязана кому-то что-то доказывать своё право работать, молчать, не быть разобранной на медицинские показатели и подозрительные симптомы? Что база, которая когда-то казалась пусть неприятным, но безопасным местом, теперь ощущалась слишком тесной, слишком громкой и слишком человеческой? Она опустила взгляд на тарелку. Сероватый соус медленно стекал по куску неопознанного белка. — Я думаю, — медленно начала она, — что мы стали слишком зависимы от тишины. И это проблема. Зоэ понимающе кивнула, Рио улыбнулся, но улыбка вышла грустной. — Мы привыкли к лесу, — сказал он, — А теперь нам нужно заново привыкать к людям. — Звучит как проклятье, — усмехнулся Ник. — Может, так и есть, — тихо ответила Галатея. На несколько секунд за их столом повисло молчание. Странное, почти мирное. Каждый из них, кажется, думал о своём. О лагере. О дожде по тенту. О костре. О светящихся растениях за границей света. О том, как быстро человек может привыкнуть к невозможному, если невозможное хотя бы не лжёт тебе в лицо. А потом где-то в центре столовой кто-то громко расхохотался, другой голос выкрикнул грубую шутку, поднос с грохотом упал на пол, и момент рассыпался. Галатея медленно доела последние куски пресной пищи, после чего отодвинула поднос и поднялась. — Я пойду разберу вещи. Встретимся завтра. — Отдыхай, — сказала Зоэ, слегка нахмурившись, — Ты выглядишь измотанной. Галатея не стала спорить. Было бы бессмысленно спорить с очевидным. Она была уверена, что со стороны действительно выглядит плохо: слишком бледная, слишком собранная, с тёмными тенями под глазами и той опасной неподвижностью, которая часто принимается за выдержку, хотя на деле является последним способом не развалиться прямо на месте. Как и всегда. — А это мой естественный шарм, — сказала она сухо, — Не завидуйте. Рио тихо фыркнул. Ник поднял стакан в ленивом подобии тоста. — За естественный шарм и сомнительное мясо. — За то, чтобы завтра нас никто не пытался спасать против нашей воли, — добавила Зоэ. Галатея коротко усмехнулась, но улыбка почти сразу сошла с губ. — Слишком амбициозный тост. Она подхватила свою сумку, осторожно перекинула ремень через плечо и пошла к выходу, чувствуя спиной взгляды своих коллег. Столовая продолжала гудеть. Люди ели, смеялись, спорили, ругались на качество еды, обсуждали смены, технику, погоду за пределами периметра и слухи о новых распоряжениях. База жила своей обычной шумной, тесной жизнью. А Галатея шла сквозь этот шум и думала только о том, что до тишины всё ещё слишком далеко. *** Галатея Поттер проснулась рывком. Не постепенно, не сквозь мутную пелену сна, а так, словно кто-то резко дёрнул её за шиворот и вытащил из глубокой чёрной воды. Несколько секунд она просто лежала неподвижно, глядя в знакомый потолок. С металлической балкой, пересекающей его ровно посередине, с тонкой полосой старого герметика у стыка панелей и крошечным тёмным пятном в углу, которое она уже несколько дней обещала себе не замечать. База. Врата Ада. Она моргнула, прислушиваясь к себе. Тело ломило привычной болью в мышцах, ноющая рана на предплечье, тупая тяжесть за грудиной, сухость во рту. Сердце колотилось слишком быстро, но уже не так бешено, как в первые мгновения после пробуждения. На висках выступил холодный пот, майка неприятно липла к спине. Сон не принёс отдыха. Он просто… закончился. Как будто кто-то выключил изображение, но оставил звук внутри черепа. Ведьма села на кровати, свесив ноги. Металлическая рама тихо скрипнула под её весом. В комнате было темно, только тусклый свет пробивался сквозь щель в двери. — Я не закрыла дверь? — растерянно пробормотала зеленоглазая. Голос прозвучал глухо, чужеродно, слишком громко в тесной комнате. Галатея шарила рукой по тумбочке в поисках очков, задела стакан, пустой блистер от обезболивающего и край планшета. Наконец пальцы сомкнулись на тонкой оправе. Она надела очки и посмотрела на часы. Половина второго ночи. Слишком рано для утра. Слишком поздно для надежды уснуть снова. Это состояние было ей известно. Когда мозг отказывается выключаться, когда мысли мечутся, как обезумевшие звери, а тело требует движения. Галатея могла бы остаться в кровати. Могла бы лечь обратно, натянуть одеяло до подбородка и смотреть в серый потолок до смены дежурных ламп. Могла бы считать вдохи, прислушиваться к вентиляции, убеждать себя, что всё в порядке. Но это было бы пыткой. Поэтому она встала. Пол под босыми ступнями оказался ледяным. Галатея поморщилась, нащупала ботинки, но так и не стала их застёгивать до конца. Натянула лёгкую кофту поверх майки, осторожно просунув раненую руку в рукав, и выскользнула в коридор. Дверь за её спиной закрылась слишком тихо. Почти беззвучно. И почему-то это ей не понравилось. Коридор встретил её пустотой и тусклым жёлтым светом дежурных ламп. В обычное время здесь слышались бы голоса поздних смен, шаги, щелчки замков, гул техники за стенами. Теперь же всё казалось приглушённым, будто база ушла под воду. Шаги Галатеи гулко отдавались от бетонных стен. Она шла на автомате, не вполне понимая, когда именно решила направиться к теплицам научного отдела. Просто ноги сами выбрали маршрут: поворот у блока хранения, длинный коридор мимо лабораторий, лестница вниз, затем секция с двойными дверями и предупреждающими табличками. Растения ее успокаивают. В прошлый раз это сработало. Это всегда срабатывало на ура. Зелень, влажный воздух, живые ткани под пальцами, запах земли и хлорофилла. Всё это умело возвращать её обратно в тело лучше любых дыхательных упражнений. Растения не задавали вопросов и не требовали объяснений. Они просто были. Живые, упрямые, растущие даже там, где человек построил вокруг них клетку из стекла и металла. Однако, чем ближе она подходила, тем страннее становилось ощущение. Воздух вокруг словно уплотнялся. С каждым шагом он становился тяжелее, вязче, словно между ней и следующей дверью натягивалась невидимая плёнка. Дышать стало труднее. Давление легло на плечи, на затылок, на грудную клетку. Где-то глубоко внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. Гриффиндорка списала это на усталость, недосып, ранний стресс, лишь бы не замечать, что коридор впереди был длиннее, чем должно. Она тряхнула головой, сжала пальцы в кулак и толкнула дверь в теплицу. Внутри было темно. Не просто приглушённо, не в ночном режиме освещения, а так, будто кто-то выключил все лампы, все индикаторы, все аварийные полосы на полу. Только слабое биолюминесцентное свечение растений Пандоры освещало пространство призрачным голубовато-зелёным светом. Это свечение не рассеивало мрак. Оно делало его глубже. Листья казались полупрозрачными, стебли же влажными, почти кожаными. Тени от них ложились на проходы длинными неровными полосами, похожими на пальцы. Где-то капала вода. Медленно. Размеренно. Слишком громко. Галатея выдохнула. Почти удовлетворённо. О да. Здесь можно было дышать. Она сделала шаг внутрь, проходя мимо ухоженных рядов, задерживая взгляд на тех образцах, с которыми не успела поработать в прошлые посещения. Узкие серебристые листья свернулись на ночь. Ползучий мох, реагирующий на тепло, едва заметно потянулся к её ногам. В одном из контейнеров лениво дрогнули тонкие нити корней, словно растение повернулось во сне. Галатея заставила себя сосредоточиться на названиях, классификации, порядке. На чём угодно, кроме собственного сердца, которое всё ещё билось слишком быстро. Но рядом с одним из проходов она замерла. В отдалении, между стеллажами, на полу лицом вниз лежало тело. Миниатюрное, абсолютно неподвижное и слишком маленькое для формы работника базы. Ткань висела мешком на узких плечах, рука была неестественно вывернута, пальцы чуть согнуты, будто человек пытался за что-то ухватиться и не успел. Сердце Галатеи пропустило удар. Не хватало ей ещё и этой беды на свою голову. — Эй, — голос прозвучал хрипло, почти шёпотом. — Эй, вы в порядке? Ответа не было. Только размеренный звук капель воды где-то за её спиной продолжала падать в металлический поддон. Галатея медленно подошла ближе. Каждый шаг давался странно тяжело, словно пол под ногами стал мягче. Слишком мягким. Она опустилась на корточки, протянула руку и осторожно коснулась плеча лежащего. Тело слишком холодное для человека, который только что упал. Галатея стиснула зубы, перевернула его и мгновенно заледенела от шока. В свете биолюминесцентных растений она увидела лицо. Светлые волосы. Веснушки. Широко распахнутые, остекленевшие глаза. Колин Криви. Такой маленький. Такой хрупкий. Навсегда застрявший в юном возрасте, в котором война не должна была касаться его вообще. В слишком просторной форме RDA он выглядел ещё меньше, ещё нелепее, ещё страшнее. Словно детскую фотографию насильно вставили в неподходящую для него реальность — Колин… — онемевший язык еле ворочался во рту. На одно мгновение исчезло всё: база, теплица, Пандора, боль в руке, холодный пол под коленями. Остался только он. Мальчик с фотоаппаратом. Мальчик, который когда-то смотрел на неё снизу вверх с восторгом, смущением и такой беззащитной верой, что Галатее до сих пор становилось тошно, если она вспоминала об этом слишком долго. А потом всё вокруг начало умирать. Сначала один лист почернел по краю. Следом второй. Потом целый ряд растений, которые ещё секунду назад светились мягким неоновым светом, начал темнеть, вянуть, съёживаться. Стебли ломались сами собой с сухим хрустом. Мох свернулся в пепельные комки. Воздух наполнился запахом гнили, мокрой земли и чего-то сладковато-трупного. Теплица провалилась во тьму. Галатея резко втянула воздух, прижимая Колина к себе, но под пальцами уже не было ни ткани, ни тела, а только холод, липкий и пустой. Где-то позади раздалось шипение. А затем полыхнул жар. Она подскочила на ноги и резко обернулась. Теплицы больше не было. Стены исчезли, стеллажи выгнулись, будто их скрутила гигантская рука. Вместо дальнего прохода зиял разорванный проём покорёженного металла, и за ним открывалось поле боя. Сон не показывал ей прошлое честно — он собирал его из боли, вины и обрывков памяти, а потом искажал, делая страшнее, чем оно было, и потому невозможнее вынести. Хогвартс перед ней был объят пламенем. Большой зал лежал в руинах. Потолок, когда-то зачарованный под небо, обвалился. Каменные плиты были расколоты, стены покрыты копотью, витражи выбиты. В воздухе висел едкий, горький дым, забивающий лёгкие. Он пах пеплом, кровью и палёной тканью. И тела, разбросанные повсюду. Студенты. Учителя. Те, кого Галатея знала, кого любила, кого не спасла. Кто-то лежал у перевёрнутой скамьи. Кто-то под обломками колонны. Чья-то рука торчала из-под плаща. Чьи-то волосы были рассыпаны по камню, слишком яркие на фоне серой пыли. Всё вокруг было ужасающе неподвижным. — Нет, — выдохнула она, пятясь назад. Слова из ее уст звучали слишком жалко и тонко, — Нет, нет, это не реально, это сон, это… Её паническое бормотание было неожиданно прервано жгучей болью в ноге. Что-то схватило девушку за лодыжку. Галатея замерла. Медленно, почти против воли, она опустила взгляд. Из-под слоя пепла и крови торчала бледная рука, покрытая кровоподтёками. Пальцы с нечеловеческой силой сжимали её ногу. Ногти впивались в кожу сквозь ткань, и боль была такой яркой, такой настоящей, что на секунду Галатея забыла, что всё это невозможно. Тело, которому принадлежала рука, лежало у её ног, наполовину скрытое грязью и обломками. Лицо было слишком изуродовано, чтобы его узнать: размозжённая скула, чёрная кровь у рта, пустой провал там, где должен был быть глаз. Но голос она услышала очень чётко: — Почему ты не помогла мне? Галатея захрипела. — Я… Ещё одна рука вцепилась в левую лодыжку. — Ты могла нас спасти. Третья сжала колено. — Ты была там. Ты ничего не сделала. Потом четвёртая рука. Пятая. Десятая…. Руки появлялись из-под обломков, из трещин в полу, из луж крови, из пепла, из самой земли. Они хватали её за ноги, за бёдра, за край кофты. Мёртвые тянули её вниз. Не яростно, а упрямо. Неотвратимо. Как будто давно ждали её и теперь наконец получили право забрать. Сотни рук цеплялись за неё с невероятной цепкостью. Сотни голосов стонали, кричали в агонии, молили и обвиняли. Ведьма проваливалась в землю, которая стала вдруг мягкой, как трясина. — Ты убила нас. — Ты позволила Темному Лорду убить нас. — Галатея… Почему ты жива, а мы нет? Галатея попыталась закричать, но из горла вырвался только рваный хрип. Рёбра будто сжали железными обручами. Воздуха не хватало. Пепел забивал рот. В глазах стояли слёзы — не от плача, от дыма, от боли, от невозможности проснуться. — Ты опоздала. — Ты выжила. — Почему ты выжила? — Простите, — пыталась сказать она. — Мне так жаль… Я… Но мёртвые не слушали. Земля под ногами вдруг стала мягкой, чёрной, вязкой, как трясина. Камни Большого зала расплылись, превратились в гнилую жижу. Она проваливалась медленно, мучительно, чувствуя, как холод поднимается по ногам, по коленям, по бёдрам. Грязь дошла до пояса. Потом до рёбер. Она пыталась бить по рукам, отталкивать их, хвататься за обломки, за камни, за что угодно. Но всё, чего она касалась, расползалось под пальцами. Камень превращался в пепел, потом в кровь. А кровь – в чёрную зловонную жижу. — Это ты виновата! — Ты должна была умереть! — Ты должна быть мертва! — ТЫ! Галатея дёрнулась из последних сил. Бесполезно. Жижа поднялась до горла. Холод прижал подбородок. На свободе оставалась только голова, волосы липли к лицу, очки давно исчезли, но она всё равно видела слишком ясно. И тогда прямо перед ней из темноты поднялось лицо молодого на’ви. Того самого юного туземца, которого она встретила в лесу. Но теперь он выглядел ужасно. Израненное, частично обглоданное лицо. Разорванная щека. Тёмные следы крови на синей коже. Мёртвые, мутные, неподвижные глаза, но с горящей в них злобой и обидой. И в её бьющихся в дикой панике мыслях даже на секунду не возникло сомнений, почему юный на’ви вдруг так хорошо заговорил по-английски. Во сне это казалось естественным. Во сне вину не интересовали языки. — Я так и не вернулся домой, — Галатея попыталась вдохнуть, но вместо воздуха в рот попал запах гнили и крови. — Ты не смогла меня спасти. Она замотала головой. Нет. Нет, он был жив, когда она ушла…. Она сделала всё, что могла…. Она не могла спасти всех…. Она не могла…. Не могла…. Но лицо на’ви приблизилось почти впритык, и его мёртвые глаза заполнили весь обзор ведьмы. — Ты никого не спасаешь, Галатея Поттер, — прошептал он, обдавая ее зловонным дыханием. — Ты несёшь только смерть. Последним резким рывком чёрная зловонная жижа сомкнулась над её головой. Тьма хлынула в рот, в нос, в лёгкие. Она попыталась закричать…. И наконец проснулась с криком, который застрял в горле и вышел только свистящим выдохом. Галатея резко дёрнулась, не понимая, где верх, где низ. Простыня спуталась вокруг ног, одеяло скользнуло с кровати, пальцы судорожно вцепились в воздух, и в следующий миг тело потеряло равновесие. Она рухнула на пол. Локоть ударился о жёсткое покрытие с такой силой, что перед глазами вспыхнуло белым. Резкая, настоящая боль на секунду прорезала липкую тьму в голове. Галатея захрипела, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл, заставляя задыхаться. Сердце колотилось где-то в горле слишком быстро, слишком громко. В ушах шумела кровь. Холодный, мерзкий, липкий пот стекал по вискам и шее. Руки подрагивали так сильно, что она едва удержалась на локтях. А потом живот скрутило спазмом и её вырвало прямо на пол. Желчь обожгла горло, глаза заслезились, и на несколько секунд Галатея просто стояла на четвереньках, дрожа всем телом, как после лихорадки. Под ладонями был холодный пол. Под коленями — скомканная простыня. Перед лицом — лужица желчи и слюны, в которой мутно отражалась полоска света из-под двери. Не кровь. Не чёрная жижа. Не болотная трясина, сомкнувшаяся над головой. Просто грязный пол в жилом отсеке. Она попыталась сказать это вслух. — Это… — голос сорвался. Галатея сглотнула, зажмурилась до боли и попробовала снова. — Это был сон. Разум вроде всё понимал, а вот тело ей не поверило. Оно всё ещё было там, где мёртвые пальцы сжимали лодыжки. Где Колин смотрел остекленевшими глазами. Где юный на’ви говорил на чистом английском. Дыхание сбивалось, превращаясь в короткие рваные всхлипы. Лёгкие будто не раскрывались до конца. В горле стоял вкус рвоты, дыма и паники. Она вцепилась пальцами в пол, чувствуя под ногтями шершавую фактуру покрытия, и заставила себя смотреть на собственные руки. Пять пальцев. Обкусанные ногти. Бледная кожа. Поблёкшая надпись на тыльной стороне ладони. — Это был сон, — повторила она глухо. — Просто сон. Ты проснулась. Ты на базе. На Пандоре. Врата Ада. Жилой блок. Половина второго… нет. Уже позже. Неважно. Слова распадались, но она цеплялась за них, как за узкие выступы на стене. — Ты в безопасности. Ложь. Она не была в Хогвартсе. Она не тонула в чёрной жиже. Никто не держал её за ноги. Никто не шептал обвинения у самого лица. Комната была пуста. Галатея медленно повернула голову, проверяя углы. Тумбочка. Стул. Сумка, брошенная у стены. Ботинки. Куртка. Никаких тел. Никакого дыма. Никаких рук, тянущихся из-под кровати. Только она. Поттер потребовалось несколько минут, чтобы убедить себя, что она не вернулась в тот кошмар. Когда руки перестали подкашиваться, она заставила себя подняться на ослабевшие ноги. Пол под ступнями казался слишком холодным, почти ледяным, и на миг от этого холода у неё снова перехватило дыхание. Мозг услужливо подсунул воспоминание о могильной жиже, поднимающейся по телу. — Нет, — резко сказала Галатея сама себе. — Хватит. Она опёрлась рукой о край кровати, переждала новый приступ головокружения и посмотрела вниз. На полу оставалась лужица желчи. «Нужно все убрать», — простая бытовая мысль. Но стоило Галатее представить, как она наклоняется, берёт салфетки, проводит рукой по полу, как желудок снова болезненно сжался. Запах ударил в нос, и к горлу подступила новая волна тошноты. Она резко отвернулась. — Душ, — выдохнула она. — Мне нужен душ. Сначала душ. Потом всё остальное. Пусть вода смоет всю гниль. Галатея пошла в маленькую душевую при комнате почти на автомате, цепляясь плечом за косяк и не сразу понимая, почему рука отозвалась болью. Повязка на предплечье намокла от пота, кожа под ней саднила. Всё тело казалось слишком тяжёлым и готовым сорваться обратно в панику от любого звука. Пальцы плохо слушались, скользили по регулятору, пока наконец струи не стали терпимо тёплыми. Вода ударила по лицу, по волосам, по плечам, и Галатея позволила себе выдохнуть. Она стояла под струями, упираясь ладонями в стену душевой кабины, и просто пыталась не развалиться. Вода стекала по лицу, забиралась в рот, смывала солёный пот, горечь рвоты, липкое ощущение сна на коже. Ментоловый шампунь. Тёплая вода. Пена. Пошаговый ритуал, который она выучила за эти годы почти как молитву. Намочить. Выдавить. Вспенить. Смыть. Повторить. Здесь нет дыма. Здесь нет Большого зала. Здесь нет Колина на холодном полу теплицы. Здесь нет мёртвых рук на её ногах. Есть только белая плитка душевой кабины. Слабый запах мыла. Гул вентиляции за стеной. Вода на коже. Неровное дыхание. Она попыталась сосредоточиться на ощущениях, как её учили. Пять вещей, которые можно увидеть. Четыре которые можно почувствовать. Три которые можно услышать. Две которые можно… Мысль оборвалась. Порядок сбился на третьем шаге. Галатея застыла под струями воды, не в силах вспомнить, намылила ли уже волосы или только собиралась. Пена стекала по виску, но она не могла понять, откуда она взялась. Сделала ли она это сама? Или стояла так уже несколько минут? Или только вошла? Плитка перед глазами поплыла, белые квадраты растянулись, тени в углах стали гуще. Звук воды внезапно оказался похож на дождь по каменным плитам. На шипение огня. На далёкие голоса. Её тело крупно дрожало, сердце билось как у загнанного зайца, а реальность вокруг вдруг перестала быть надёжной. Здесь, в углу душевой кабины, не было дыма, но она его чувствовала. И холод. Могильный холод, пробирающий до костей. «Контролируйте эмоции,» — раздался в её голове как наяву, резкий баритон, словно человек стоял прямо за её спиной. — «Дисциплинируйте ум!» — Контролировать, — задушенным голосом выдавливала из себя слова ведьма, жмуря глаза до боли. — Дисциплинировать ум. Дисциплинировать…. Но ничего не выходило. — Чёрт, — скрипнула зубами ведьма, ударив ладонью по стенке душевой. Боль отрезвила. Кое-как выйдя из душа и, наспех обтеревшись полотенцем, она натянула спортивный костюм. Вода стекала с волос на плечи, но ей было всё равно. Она пару раз ударила ладонью по стенке душевой. Не сильно, но достаточно, чтобы боль вспыхнула в основании кисти и прорезала туман. Она выключила воду не сразу. Пальцы дрожали, не попадали по регулятору, и несколько секунд струя продолжала бить ей в плечо уже почти холодной водой. Наконец душ стих. Тишина после него оказалась слишком резкой. Галатея вылезла из кабины, едва не поскользнувшись на мокром полу. Полотенце соскользнуло с крючка, она подхватила его почти машинально и кое-как вытерлась, чтобы не оставлять за собой лужи. В зеркале над раковиной отражалась женщина с белым лицом и чужими глазами. Галатея старалась не смотреть на неё слишком долго. Она натянула спортивный костюм прямо на влажную кожу. Ткань неприятно липла к плечам и спине. Вода стекала с волос за воротник, холодными дорожками ползла по шее, но ей было всё равно. Её всё ещё трясло. Не так сильно, как в первые минуты, но дрожь сидела глубоко в её теле. Каждый нерв был натянут, как струна. Любой звук мог сорвать её обратно. Любая тень казалась подозрительной. Собственная комната, куда мисс Поттер вернулась из душевой, больше не ощущалась безопасной. После механической уборки оставленной на полу рвоты, зеленоглазая подошла к тумбочке и открыла верхний ящик. Она выругалась шёпотом, открыла футляр и достала то, что было прописано именно для таких приступов. Запила водой из стакана на тумбочке. Вода оказалась тёплой, неприятной на вкус, но Галатея всё равно допила до конца. Ведьма уставилась в пол сидя на кровати и ждала, пока лекарство хотя бы немного приглушит острые края приступа. Не уберёт его, а просто даст нервной системе шанс перестать пожирать саму себя. Минуты тянулись медленно. Она пыталась дышать. Считать вдохи. Держать ступни на полу. Чувствовать холод покрытия. Напоминать себе, где она. Комната. База. Пандора. Ночь. Двадцать девятый сектор жилого блока. Галатея Поттер. Жива. Жива. Слово отозвалось внутри болью. Почему ты жива, а мы нет? Она резко поднялась. Нет, так нельзя. Если она останется здесь, то снова провалится в этот круг. Снова будет сидеть на краю кровати, слушать собственное сердце и ждать, когда тени в углах начнут двигаться. Лекарство поможет, но не сразу. А до этого момента ей нужно было что-то сделать с телом, с адреналином, с ужасом, который всё ещё искал выход. Ей нужно было выплеснуть это. Не словами или слезами, ведь ни то ни другое уже давно не облегчало ее боль. Нужны были движение, тяжесть, удар, сопротивление. Что-то реальное. Что-то, что можно было ударить и услышать звук. Что-то, что не обвинит в ответ. Галатея растрепала мокрые волосы, натянула кроссовки, не завязывая шнурки с первого раза, потом вернулась, с раздражением затянула узлы крепче. Взяла пропуск, накинула кофту поверх спортивного костюма и вышла в коридор, потому что оставаться в комнате было хуже. *** В три часа ночи спортзал на базе был пуст. Ряды тренажёров выстроились вдоль стен, и вокруг витал запах метала и резины. Спортзал был единственным местом, куда можно было пойти в четвёртом часу ночи. Двадцать минут бега на дорожке. Не помогло. Ещё десять минут гребного тренажёра — плечи горели, но крики в голове не утихали, а иллюзорный запах дыма и крови все еще был здесь. Тогда она подошла к груше, сжала руки в кулаки, и начала. Первый удар вышел слабым. Руку повело, мышцы не слушались. Второй был смелее. А третий злее. Дыхание со свистом покидало лёгкие, тело било мелкой дрожью. Она уже была потной и почти не чувствовала кисти рук от ударов, но продолжала молотить грушу со всей возможной силой которая осталась в её ослабленном теле. Груша раскачивалась, хрипела цепями, принимая глухие, тяжёлые, отчаянные удары. Галатея не считала их. Она вообще перестала думать в первые же минуты как пришла в зал и оставила тело работать на автопилоте. Пусть оно работает, пусть болит, пусть молит о пощаде. В ушах стучала кровь, а в глазах иногда темнело. И это было хорошо. Это было лучше, чем то, что оставалось в голове, когда она останавливалась. Груша вновь жалобно скрипнула. Галатея вложила в очередной удар всю злость, накопившуюся за весь этот невероятно долгий и мерзкий день. Костяшки уже стёрты, плечи горели. В груди разливалась горячая, пульсирующая тяжесть, которая требовала выхода, который брюнетка давала. В каждом движении и выдохе. Но этого было мало. Потому что стоило ей остановиться и тогда воспоминания набрасывались на нее, утягивая во тьму, и она снова оказывалась в аду своего прошлого. Удар. Ещё. И ещё. Она била, пока не перестала чувствовать пальцы. Била, пока перед глазами не поплыли цветные круги. Била, пока мир не сузился до одного единственного ощущения боли, чистой, физической, понятной. И всё равно было мало. — Не слишком ли поздно для разминки? — чужой голос вырвал её из болота мрачных мыслей, заставляя круто развернуться. Гриффиндорка дёрнулась и обернулась. В дверях, прислонившись плечом к косяку, стоял полковник Куоритч с кружкой кофе в руке. Вальяжный, расслабленный, будто не было третьего часа ночи, пустого спортзала и чужой истерики, размазанной по костяшкам сбитых пальцев. Он не казался сонным или только проснувшимся, несмотря на позднее время. Напротив, этот человек словно всегда находился в полной боевой готовности. Единственным отличием от его постоянной формы была обычная тёмная майка, обтягивающая широкие плечи и массивный торс, вместо камуфляжной рубахи с нашивками. Галатея, раздосадованная приобретением нежелательной компании, раздражённо смахнула прилипшие к лицу волосы. — Полковник, — выдохнула она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получалось не очень. — Не припомню, чтобы на базе был введён комендантский час. — Не то, чтобы, — Куоритч не шевельнулся, только склонил голову чуть набок, рассматривая её с лёгким, почти незаметным любопытством. — Но обычно в третьем часу ночи не избивают инвентарь, — продолжил он. — Особенно если это научные головастики. Без обид, Док. — Я умею удивлять, сэр. Можете считать меня разносторонней личностью, — её голос прозвучал гораздо суше, чем хотелось бы. Куоритч хмыкнул и сделал глоток кофе.наконец оттолкнулся от косяка, неторопливо входя в зал. Его шаги глухо отозвались от резинового покрытия. Галатея невольно следила за этим взглядом, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения. Полковник медленно обошёл её по кругу, остановившись напротив груши. При этом смотрел он не столько на неё саму, сколько на следы её ударов: раскачивающуюся тяжёлую кожу, сбитый ритм, положение ног, напряжение в плечах. Галатея стиснула зубы. Ей не нравилось, когда её рассматривали. Не нравилось это спокойное, профессиональное внимание, от которого казалось, будто с неё слой за слоем снимают кожу. Взгляд Куоритча был слишком прямым, слишком цепким. Не как у врача, который ищет симптомы, и не как у учёного, который ищет объяснение. Как у солдата, который прикидывает, сколько ещё выдержит повреждённый механизм, прежде чем окончательно развалится. — Если вы пришли читать лекцию о бережном отношении к имуществу RDA, — процедила она, — могу заверить, груша переживёт. У неё, в отличие от большинства здесь присутствующих, неплохие шансы на восстановление. — Сомневаюсь, что Вы ей серьёзно угрожаете, — лениво отозвался Куоритч. Галатея резко вскинула взгляд. — Простите? — Слушайте, я не специалист по вашей этой работе с пробирками и прочим, — он поставил кружку на ближайшую скамью и ткнул пальцем в её сторону, — но стойка – полное дерьмо. Галатея моргнула.Несколько секунд она просто смотрела на него, пытаясь понять, но не ослышалась. — Простите? — повторила она уже тише, но с отчётливой угрозой в голосе. — Стойка, — Куоритч кивнул на её ноги, — Ноги широко, центр тяжести смещён назад, плечи зажаты. Вы бьёте одними руками, корпус почти не работает. Кто вас учил? Галатея очень медленно вдохнула через нос. Потому что первая реакция была совершенно нецивилизованной. И, скорее всего, привела бы к тому, что её всё-таки отправили бы в медблок. Только уже с диагнозом «напала на главу безопасности базы в состоянии нервного истощения». — Это были дополнительные занятия по физической подготовке во время двухгодового обучения на Земле, — сказала она, старательно выговаривая каждое слово, - И как мне сообщили, уроки были мной усвоены достаточно хорошо. — Ну что ж, — Куоритч фыркнул, — Это было враньё. — Враньё? — Если это называлось подготовкой, то кто-то очень творчески подошёл к определению слова. Он сделал шаг ближе. Галатея напряглась, но не отступила. Упрямство оказалось сильнее здравого смысла. — Руки. — Что? — Я сказал: дайте сюда руки. Покажу, как правильно. Галатея колебалась секунду. Всё внутри сопротивлялось самой идее подпустить его ближе. Прикосновения после кошмара ощущались неправильно. Но полковник не двигался. Просто стоял и ждал, раздражающе уверенный в том, что она всё равно подчинится. И хуже всего... она понимала, что он прав. Если уж она решила избивать грушу вместо того, чтобы развалиться на полу душевой, то могла хотя бы делать это так, чтобы не вывихнуть себе плечо. Галатея медленно подняла руки, сжатые в кулаки. Полковник поставил её руки ближе друг к другу, слегка развернул корпус и носком ботинка поправил положение её стопы. — Плечи расслабить, — скомандовал он, — Не зажимайтесь. Тело не должно быть как камень. — Спасибо за живописность объяснения. — Всегда пожалуйста. Он отпустил её запястья, но всё еще стоял слишком близко, чтобы его присутствие можно было игнорировать. — Удар идёт не от руки, а от корпуса, — продолжил Куоритч, — Всё тело работает, а не только бицепс. Стопа, бедро, корпус, плечо, рука. Одна линия. Понятно? — Кристально. — Сомневаюсь. Тогда вперёд. Учёная сделала вдох. Развернулась. Ударила. Груша качнулась сильнее, чем в прошлый раз. Куоритч одобрительно хмыкнул. — О, — тихо отметила гриффиндорка. Удар действительно получился сильнее. — Уже лучше. Теперь ноги, — Он хлопнул ладонью по бедру брюнетки, заставляя его развернуться, — Нога должна идти за корпусом, иначе ты теряешь половину силы. Ещё раз. Галатея резко напряглась. На долю секунды всё внутри сорвалось туда, где чужие руки сжимали её ноги, тянули в грязь, не давали выбраться. Куоритч замер, а его ладонь тут же исчезла. — Стоп, — коротко скомандовал мужчина. Галатея уставилась в грушу, дыша слишком часто. — Всё нормально. — Я не спрашивал, нормально ли. — Тогда зачем остановились? — Потому что вы сейчас выглядели так, будто собирались либо потерять сознание, либо вцепиться мне в горло. Ни то ни другое в программу разминки не входило. — Какая забота, — ведьма зло усмехнулась. — Практичность. Если вы упадёте, мне придётся тащить вас к медикам. А я не люблю лишнюю работу. Галатея сглотнула. Раздражение помогло. Оно было острым, горячим, живым, что было гораздо лучше того холодного провала, который на секунду раскрылся под рёбрами. — Продолжайте, — сказала гриффиндорка. Куоритч пару мгновений смотрел на неё, словно прикидывая, стоит ли давить дальше. Потом кивнул. — Нога должна идти за корпусом, иначе теряете половину силы. Не бейте так, будто извиняетесь перед грушей за доставленные неудобства. Ещё раз. Куоритч стоял рядом, подсказывал, поправлял, иногда отпускал комментарии, которые можно было назвать шутками только с очень большой натяжкой. Но зеленоглазая не обижалась.Было что-то в том, как тело подчиняется инструкциям, когда можно ни о чём не думать, что-то механическое, почти успокаивающее. Однако этот своеобразный дзен не продлился долго. Слишком резко отведя руку для замаха для очередного удара, её прострелила резкая боль. Поттер зашипела, отдёрнув руку, и увидела, как на чёрной ткани кофты расползается небольшое тёмное пятно. Рана разошлась. — Чёрт, — выдохнула та, пытаясь прижать руку к телу. Куоритч сразу изменился. Вся ленца исчезла с него так быстро, словно её никогда и не было. Взгляд стал жёстким, собранным, почти хищным. — Что там? — Ничего. Спазм. — Спазм, — повторил Куоритч явно не купившись. — Да. — Странный спазм. Обычно они не протекают кровью. Галатея отступила на шаг. — Полковник, это не требует вашего участия. — Вот как? — Именно. Он сделал два быстрых шага, и прежде чем брюнетка успела отступить ещё дальше, его пальцы сомкнулись на её запястье. Хватка у полковника была железной. Такой хваткой не удерживали человека из прихоти. Такой хваткой фиксировали проблему, которую собирались решить независимо от её мнения. — Полковник, — начала она резко. Но он уже задирал рукав кофты, оголяя бинты. — Сидите смирно. — Уберите руки. — Нет. Одно короткое слово. Без злости или повышения голоса. Но от этого оно прозвучало ещё хуже. Куоритч размотал бинты в три быстрых движения. Ткань была влажной, местами пропитанной кровью и подсохшей сукровицей. Галатея отвернулась, чувствуя, как к горлу снова подступает тошнота. Когда бинты упали, открыв три глубоких воспалённых пореза, лицо главы безопасности застыло. Тишина повисла в зале тяжёлая, как бетонная плита. — Что это? — спросил Куоритч. — Царапина. — Царапина? — он поднял взгляд, и серые глазах могли бы резать сталь, — Это не царапина, Док. Это рана от когтей крупного хищника, которую пытались скрыть от медперсонала. Я прав? В ответ тишина. Галатея сжала губы. — Отвечай. — Вы не мой командир, — выдавила ведьма, пытаясь вырвать руку. Тон главы безопасности ей очень не понравился. — На этой базе абсолютно все подчиняются мне, — отрезал мужчина, — Включая пустоголовых идиотов вроде Вас, которые не могут отличить «скрывать ранение» от «выживать». Что произошло? Под бледной кожей заходили желвалки. Да как он смеет… — Это не имеет отношения к безопасности базы. — Рана от местной фауны имеет самое прямое отношение к безопасности базы. И снова тишина. Куоритч склонил голову, и в его голосе появилась сталь: — Говорите, Док. Или я лично отведу Вас к врачу, где ты проведёшь следующие две недели на карантине. Галатея молчала. Потому что, если сказать правду о змееволках, о том, что на самом деле случилось пару дней назад, то это вызовет цепную реакцию. Медосмотры. Допросы. Её группу могут отстранить от полевых работ. Но её положение сейчас было абсолютно безвыходное. — Змееволки, — наконец сказала она. Куоритч не моргнул. — Повторите. — Во время дождя несколько особей подошли слишком близко к лагерю. Я в тот момент была на улице. Было нападение, но мы смогли их отогнать. — Когда? — Три дня назад. — Почему не доложили? — Потому что это не ваше дело, — сорвалась она, — И не дело медицинского отдела. Я справилась. Рана обработана, группа в порядке, образцы доставлены. Всё, что нужно, сделано. — Всё, что нужно? — тихо переспросил Куоритч. От этого тихого тона ей стало не по себе. — Да. — Вы стоите передо мной с открывшейся раной от змееволка, врёте мне в лицо и называете это «всё, что нужно»? — Я не вру. — Вы врёте так плохо, что это почти оскорбительно. — Тогда не спрашивайте, если уже всё решили. Она резко дёрнула рукой. Боль прострелила предплечье до плеча. На бинт, который всё ещё свисал с пальцев Куоритча, упала новая капля крови. Галатея увидела её. И что-то внутри неё сорвалось. — Чёртова кровь, — пробормотала она, отдирая остатки бинтов резкими движениями, — Ненавижу. Ненавижу кровь. Голос ведьмы становился быстрее, тише, ранее. Она уже почти не смотрела на Куоритча. Всё внимание сузилось до собственной руки, до красных следов, до бинтов, до болезненной пульсации под кожей. — Всегда слишком много. На полу. На камнях. На одежде. Под ногтями. Не отмывается. Сколько ни три, всё равно… — Док. — …всё равно остаётся. — Поттер! — имя прозвучало резко. Ведьма застыла. Полковник Куоритч смотрел на начинающийся срыв долгую минуту. Не мягко, он, кажется, вообще не умел смотреть мягко. Но очень внимательно. Затем, к её удивлению, он просто скрежетнул зубами и покачал головой. — Упрямая идиотка, — выплюнул он. Несмотря на дрожь, Галатея почти фыркнула. — Очаровательно. Вы всех так утешаете? — Я вас не утешаю. Если начну — пристрелите меня,- Куоритч отпустил её запястье, но тут же указал на скамью. — Сесть. — Я не… — Сесть, Док. На этот раз она подчинилась. Куоритч подошёл к аптечке на стене, сорвал её с крепления. — Не знала что у Вас есть опыт в обработке ран, - гриффиндорка пристально следила за движениями рук военного. — У меня есть опыт не дать идиотам истечь кровью до прибытия медика. — Утешает. — Я же сказал, я не утешаю. Он работал быстро. Грубо на первый взгляд, но не небрежно. Оценил воспаление, наложил чистую повязку, зафиксировал плотнее, чем сделала бы она сама. Мисс Поттер сидела неподвижно, вцепившись пальцами свободной руки в край скамьи. — Вы понимаете, что это всё равно надо показать врачу, — сказал Куоритч. — Нет. Иначе все мои труды пойдут на смарку. — Это не вопрос, — обрубил тот. — Тогда зачем формулируете как утверждение, на которое я могу ответить? Он бросил на неё взгляд исподлобья. — Вы всегда такая невыносимая? — Только с теми, кто пытается командовать мной в три часа ночи. — Значит, всегда, — Куоритч затянул бинт, и Галатея невольно поморщилась, — Терпимо? — Бывало хуже. — Не сомневаюсь, - в его голосе было сухое, неприятно точное понимание. Галатея стиснула зубы. Это раздражало почти сильнее, чем его приказы. Куоритч убрал использованные салфетки, захлопнул аптечку и некоторое время смотрел на неё молча. Долго. Слишком долго. Она первой не выдержала. — Что? Он хмыкнул. Потом вдруг сказал: — Идём. Галатея нахмурилась. — Куда? — В тир. Она застыла. — Простите, куда? — Внезапно оглохли? В тир, — повторил Куоритч, будто разговаривал с особо бестолковым рекрутом, — Это такое место, где люди учатся не махать кулаками как сердитые школьницы, а попадать в цель на расстоянии. — Я знаю, что такое тир. — Отлично. Значит, образовательная часть пройдена. — Я никуда с вами не пойду. — Пойдёте. — С какой стати? Он повернулся к ней, уже направляясь к выходу. — Потому что вы дерьмово дерётесь, — на голубом глазу ответил военный, — Но, может, хоть стрелять умеете. У Вас, Док, есть выбор. Либо идёте со мной и показываете как Вы обращаетесь с оружием, либо прямиком в лазарет. Решайте. Галатея Поттер смотрела на его широкую спину, на седой ёжик волос, на расслабленную походку человека, который привык командовать и ненавидела его. За тон, за самоуверенность, за то, что он увидел то, что не должен был. — Если вы хоть словом обмолвитесь медицинскому отделу, — сказала она тихо, поднимаясь со скамьи, — я найду способ испортить вам жизнь, сэр. Полковник даже не обернулся. — В очередь, Док. У вас там сильная конкуренция. Она задержалась на секунду, глядя на грушу, которая больше не раскачивалась. На полу возле скамьи остались смятые бинты с тёмными пятнами. На коже под свежей повязкой пульсировала боль. Галатея глубоко вздохнула и сделала шаг за ним следом. Внутри что-то разжалось, отпустило. Она знала, что на утро со свежей головой будет в ужасе от своего поведения. Сама же себе утвердила, что будет держаться с этим опасным человеком как можно более отстраненно. Но хотя бы на остаток этой ночь, она позволит себе немного свободы.