он будет жить вечно

      Когда ты падаешь нужно наслаждаться полетом, не допуская панического поиска опоры под ногами. С веществами точно так же. Если ты боишься — удовольствие всего лишь кратковременная насмешка. Затем пустота. -Пустота, — Миха прокручивает мысль в голове еще раз и сжимает в кармане отполовиненную пачку сигарет. Сколько раз в надежде выгнать эти назойливые мысли, он брал тоненький зиплок? Ровно столько же взбудораженный и воодушевленный, как человек, с которого сняли диагноз, он вмазывал и жалел. Обещал, просил, изворачивался, нарушал и снова обещал.       Когда привычные проблемы и мысли брали в кольцо, вопрос цены временной свободы никогда не был чем-то сложным. Успех — это капкан, который вынуждает брать ответственность. Не облажаться, разочаровав народ, вторивший слова, еще не так давно впервые написанные на бумажке. Преодолеть свой предел, прыгнуть выше головы… — Где ты видел старых панков, Горшок? Пора, Миша, пора. Только вечность идеальный венец для Короля Шутов! — слова Шута даже без капли капрома играют заезженной пластинкой. От этого неприятно саднит в груди. —Ты изжил себя, больше не будет ни одного хита. И что дальше? Станешь играть на разогреве у молодых или будешь бомжом, который всем рассказывает свою жалостливую историю? Смех кажется практически настоящим. Приступ агрессии хлесткой волной бьет по лицу. Миха подскакивает и все, что находится в зоне его досягаемости, превращается в хлам. —Блять, ты опять? — Андрей стоит в проёме двери и чуть прищурившись оценивает масштабы катастрофы. Боль слегка притупляется, но в ушах звенит. Отчаянно хочется напиться — еще немного и мысли, безжалостные и бескомпромиссные прорвут барьер и просто снесут остатки его выдержки к чертовой матери. И он снова сорвется. — Ребята уже и спросить боятся, меня засылают, — он переворачивает пустой ящик и садится, разглядывая Горшка, стоящего посреди хаоса. —Мих… Давай сделаешь перерыв? Уедем все вместе загород, можно в область даже. Вдохновимся и новый альбом получится. И тебе… Нам всем будет полезно, — он умолкает, глядя на крепко сжатые кулаки Михи. —Не будет такого соблазна. Я, если честно, уже устал, — добавляет он тише и трет руками лицо. Горшок прекрасно знает, что за этой паузой скрыты слова, уже набившие мозоль. Очень похожие на те, что якобы должны наставить на правильный путь, но он к ним глух и идет своей кривой тропинкой. Так даже веселее. По лицу Горшенева расползается безумная кривая улыбка. —Пошли в номер, я скажу парням, что сегодня отбой. Андрею страшно, он знает про видения Горшка, не раз наблюдал его спорящим с пустотой. Он хлопает друга по плечу и кивает в сторону раскрытой двери. Лампочка, висящая на одном голом проводе устало подмигивает. Плечи Михи резко поникают и он поворачивает к Андрею свое лицо. Глаза, густо вымазанные черным полны такой боли и отчаяния, что все аргументы, которые Князь крутил в голове по дороге к нему становятся смешными и жалкими. — А дальше. Что? —губы Михи пересохли, говорить практически больно. Андрею кажется, что и без того маленькая комнатка сжалась минимум в два раза. Он тянет ворот рубашки и дергает плечом. —Знаешь… — он стал подбирать слова. — Ты не услышишь от меня заверений в прекрасном будущем и куче бабок… Но, — он сделал паузу, стараясь подобрать максимально правдивые фразы. — Мы прошли реставрационный, ты кстати, говорил, что вот будет не Контора- станем известными. А если бы бросили, то что? На заводе как мой батя? В Эрмитаже, когда все с общаги к родителям сбежали, кто держался? Блять, Мих! Мы вышли из этого дерьма. И знаешь почему? У ТЕБЯ была мечта. В той старой комнате, с затхлым воздухом, плакатами от руки и кучей бутылок был талант, который не закис, не заливал глотку, накручивая себя… Да, были тусовки, но сейчас это перешло все границы. Я не понимаю тебя, но очень хочу. Хочу помочь тебе, а не запихать насильно в клинику. Ты думаешь, что уйти на пике — это фурор? Уже вижу заголовки: " Умер от передоза и алкоголя». Они пошумят и забудут. А музыка… Песни — вот что будет по-настоящему жить, но сейчас их еще слишком мало. Впереди как минимум несколько альбомов. Наших альбомов. Короля и Шута. —Короля Шутов, — хрипло перебивает Миха и кажется, что буря миновала. -----------       И эта иллюзия безопасности длится пару недель, разбиваясь в дребезги при попытке дописать песню. —Все это полное говно!       Снова крики, разбитые пивные бутылки — особые декорации их номера. Конечно они заплатят. КОНЕЧНО, такого больше не повторится. Дежурные виноватые улыбки, которые никогда не успокаивают администраторов. Миха накидывает пальто, мечется по комнате в поисках сигарет и зажигалки, которую чуть позже обнаруживает в кармане. —Я с тобой, — произносит Андрей без лишних вопросов и подхватывает свою куртку прежде чем история продолжит свой неумолимый ход.       На улице свежо — еще немного и первый снег насыплется пригоршней за шиворот. Дым сигарет Горшка дразнит, Андрей чиркает несколько раз зажигалкой, пытаясь при этом не сбавлять шаг. Идут они быстро, практически бегут. —На сеанс, наверное, — подумает какая-нибудь сердобольная старушка, но их ждет другое кино. От этой мысли неприятно горчит на языке.       В фойе их кинотеатра сыро, темноту коридора бледным прямоугольником света расчерчивает раскрывшаяся словно украдкой дверь. Хозяйка гостиной с насмешкой смотрит на Горшка, но пропускает их внутрь, едва увидев деньги. Свет в гостиной приглушен, слышен чей-то смех и разговоры вполголоса. У Князя неприятно скручивает живот, но дороги назад нет. Поэтому когда Миха берет героин, он бросает коротко: —Я тоже буду. Хозяйка усмехается и маленький пакетик опускается в протянутую руку. —Счастливого путешествия, — она указывает рукой на закрытую дверь, —Твоя. Не вздумай сломать мне мебель, Миша. Горшенев скалится, но ничего не отвечает. Обстановка комнаты до ужаса скудная — кровать с тощим матрасом, низкий столик-хромоножка у окна. —Возможно потому и хромоножка, — думает Андрей, скользнув взглядом по Михе, уверенно разложившемуся в их приюте. Он опустился на колени перед столиком и выложил атрибуты для развлечения. Спустя уже несколько минут пламя жадно лижет ложку. Жидкость нагревается, затем следует шприц. Игла проходит через заранее вытащенный сигаретный фильтр, поршень медленно оттягивается назад и ее содержимое набирается в баян. —Сначала мне, — Князь бросает куртку поверх Михиного пальто и расстегнув пуговицу на манжете, закатывает рукав рубашки. Миха держит в руках жгут. —Только один раз, слышишь? —его голос тонет во взрыве приглушенного смеха из другой комнаты. — Ё-моё! Зачем тебе это? — он медлит, глядя Андрею прямо в лицо. —А тебе? Ставь уже, — парень оттягивает рукав выше, выставляя руку с четко виднеющимися венами напоказ. Миха поджимает губы и затягивает жгут на руке друга. — Я никому не ставил, — добавляет он взяв шприц и в два счета избавив его от колпачка. Андрей пожимает плечами. Чем больше Миха оттягивает момент, тем туже сжимается узел у него в животе. Пальцы Горшенева хватают Андрея за локоть, фиксируя. Большим пальцем второй руки со шприцом он проводит вдоль вены. Андрей задерживает дыхание. Когда игла наконец-то прокалывает кожу, содержимое шприца горячей лавой вливается в кровь. —Подержи, — Миха прижимает руку к предплечью и развязав жгут, проделывает такие же манипуляции с собой. —Заваливайся на кровать, пока еще не вмазало, — он выпускает жидкость и зажав руку, резко задергивает штору. Комната погружается во мрак. Андрей прижимается затылком к холодной стене. Когда Миха садится рядом, ему кажется, что кто-то укрыл его невесомым пушистым одеялом. Комок страха куда-то исчез, как и все мысли, которые фонили тревожно и беспрестанно. Стало абсолютно плевать на засаленную простынь, заправленную кое-как под куцый матрас, плевать на это место в целом, да и на то что будет потом. По телу разлилось приятное тепло. Андрей приоткрыл рот и задвигал губами: —ничего. хоршо. как. ми-ха. миха. ми… ха —Уже? —рот Михи наверняка растянулся в улыбке. Он поерзал на кровати и это простое движение бросило Андрея в жар. Эйфория схлестнулась с волной внезапного возбуждения. Стало невыносимо жарко. — Окно, — он дернулся вперед, пытаясь встать, но картинка поплыла, подводя его. —Нее, — Миха потянул его за руку назад. Андрею казалось, что ладони Горшка прожигают его насквозь. Непослушными пальцами он стал раскручивать пуговицы на своей рубашке. Не сумев расстегнуть все, он просто стянул вещь через голову. —Миха... Зрение в темноте отказывало выдавать четкую картинку. Все вокруг казалось слишком ненастоящим, словно происходило только в его голове. Он нащупал плечо Горшенева и приятное тепло с новой силой устремилось в пах. Его ладонь медленно поднялась выше по шее и замерла ровно под челюстью, где слабо, но ощутимо пульсировала вена. Все правила просто стерлись. Князь чувствовал, как водоворот эмоций и ощущений утягивает его. Он сместил ладонь на затылок Михи и прижался к его губам. Каждый контакт кожи с кожей срывал крышу. Казалось, что то, что было раньше лишь жалкая пародия. Миха сквозь поцелуй бормотал что-то нечленораздельное, но едва ли ли это было важно. Наркотик щедро выдавал порции эйфории, усиливая прикосновения рук в разы. —Горшок, а как же вечность? Для любовников вход закрыт. Пускай потеребит тебе ручкой и вторую пустим по вене, ладно? Так и быть, умрешь в объятиях Княже ну и в блевоте, — Шут полыхнул красным огнем из противоположенного угла. — Смотри, как ему хорошо, сам член Горшка! Панки не знают стыда! Смех запрыгал как резиновый мячик по комнате. —Он потом пожалеет. По—жа—леет. Бросит тебя, наркоман и группу твою хилую. Эйфория нещадно размазывала Миху, он чувствовал руку Князя на своем члене. Хотелось чертовски кончить, но он не мог. Возбуждение в такие моменты все чаще лишь доходило до приятной боли. Он качнул головой вперед, прижимаясь лбом к лбу Андрея. —Пожа-леешь… — повторил он за Шутом, на что Князь взял его ладонь и принялся водить ей по двум членам одновременно. Сознание Михи сделало кувырок и выщелкнуло из реальности. —Пожалуй, второй акт всё-таки будет, — Шут прижался ухом к Михиной груди. —Жаль, — он хлопнул его по лицу и исчез. ------------------- — Давайте, выметайтесь, — слова хозяйки квартиры взорвались в голове тысячью стеклянных стаканов.       Утро, которое уже перетекло в обед, встретило Князя абсолютно безжалостно. Сердце моментами резко частило, руки потряхивало, но хуже всего было ощущение букашки на смотровом стекле. Он был размазан, все его мысли раздраженными осами с большими жалами впивались в сознание. Мир сузился и стал серым, словно какой-то шутник пнул сверху банку с краской. Миха? Вместе с этой мыслью память услужливо предоставила другие отрывочные воспоминания, обдав шлейфом возбуждения и стыда. После такого путешествия смерть казалась долгожданным облегчением.        Горшок лежал наискось на кровати, свесив одну ногу со спущенными штанами. Расхристанная рубашка держалась на одной пуговице. Рот был приоткрыт. — Без пены, — подумал с облегчением Князь и стал приводить Горшенева в более презентабельный вид. Отчасти надеясь избежать неприятных разговоров, отчасти, чтобы побыстрее уйти из этого жуткого места. В комнату влетела муха и ее противное жужжание, перемежающееся с попытками суицида об оконное стекло, отдавалось острой болью в висках. —Миха, пошли, — Князь потряс его за плечо. —Отъебись, — огрызнулся Горшок едва разлепляя губы. — Нас выставляют, — он потянул Миху на себя, что сделать было довольно непросто. —Пусть, полежать дают. Не. Ё-моеее, — он перекатил голову на другой бок и из носа медленно потекла темно-бордовая дорожка.       Ругань, размазанная по лицу рукавом рубашки кровь, сломанный на прощанье хромоножка-столик, а потом парадная. Последствия наркотика беспощадно душили Князя, четко отвешивая пощечины опустошенности и тычки совести под ребра, но он упорно не бросал Миху.        День лил свет на Горшка, сидящего на ступеньках лестницы, уткнувшегося лбом в колени. Парадная, имевшая из прекрасного только название, ужасно воняла. Бычки плавали в банке с неопознанной жидкостью, стоявшей на подоконнике. Все вокруг казалось ужасной карикатурой. —Все ещё упрямо цепляешься? — знакомый голос заставил Миху поднять тяжелую голову. —И ты тут? —хрипло сказал он и закашлялся. Князь бросил тревожный взгляд на невидимого собеседника. —Курить хочется, — Шут запустил пальцы в грязную банку. —Хочешь? —он протянул Горшку мокрый сморщенный бычок. Желудок Михи сжался и он едва успел расставить ноги, прежде чем его вывернуло наизнанку. Шут расхохотался и радостно запрыгал. — Ты будешь жить вечновечно ВЕЧНО, — его голос эхом раскатился по подъезду и, как казалось Горшку еще звучал даже после того, как он снова пропал. ----------       Третий день трезвости. Миха сидит на старом диванчике с гитарой в руках. Князь перебирает тексты, но делает это механически. Страх, противный и липкий льнет к Андрею беспрестанно с того дня, как они употребили вместе. —Одно из таких путешествий закончится смертью, — эта мысль доставляет практически физическую боль. Больше никогда не спорить над текстом, никогда не встречать вместе праздники, никогда не зайти в комнату и спросить зажигалку. Никогда не выйти на сцену… вместе. Не услышать: -Конечно, пошли, ну, ё-мое! Не влезать в авантюры и драки, не ставить иглы, не… Не… Глаза становятся предательски сухими. Андрей стискивает зубы. Смерть услужливо протягивает Михе свою призрачную руку, и этот балбес с радостью готов ее пожать. —… эту? Княж? Ну перегнул я, ну? Что ты? — доносится до Андрея сквозь густую вату мыслей. Он кивает в ответ. Миха никогда не умел просить прощения, а в последнее время его обещаниям грош была цена. —Ну хочешь… это… Давай в подмосковье. Сейчас выезды закончились. Князь отложил ручку в сторону и посмотрел на Миху. —А ты? Ты. Этого. Хочешь? Миха широко улыбается, заставляя Андрея на какой-то миг поверить, что все останется в прошлом. —Альбом на раз два выйдет, сорвет все чарты, — он облизывает обкусанные губы. —Выбирай место. Сердце Князя радостно трепещет, но страх услужливо тычет пальцем в сгиб Михиного локтя. — Собирайся, поедем вечером, -говорит он сухо, отчего улыбка Михи становится неестественной, а в глазах читается обида. Андрей закусывает щеку изнутри, не позволяя дать слабину и вновь пойти на поводу у Горшка. — Я возьму плойку, не переживай, -добавляет он чуть мягче. — Счет все еще 6:6. —Ну! Круто! Я уже думал совсем загнусь. Миха обнажает свой неровный ряд зубов. Те эмоциональные горки, которые испытывает Князь бодрят похлеще кофе с водкой. Он тоже подсел. Подсел на тот драйв, на атмосферу, которая была только рядом с Горшком. ----------------       Муха жужжит и кружит под потолком. Миха хлестко ударяет ее свернутой газетой, но та уворачивается и вылетает в открытую дверь. Они снимают дом на окраине в поселке. —Настоящий дом деда, — смеется Миха, кивая в сторону забитого досками окна, когда они впервые подходят к нему. Он перегоняет сигарету в уголок рта и его дым идет прямо Андрею в лицо. —Внутри точно цивилизация есть? —Есть, есть. Будет работать твоя плойка, — Андрей прокручивает ключ в замке и запускает нетерпеливого Горшка внутрь первым.       В доме они уже пятый день. К удивлению Андрея, неспокойный Миха оказывается очень домашним. Его занимает мангал, на котором они жарят мясо вечером перед костром, где не обходится без песен и мелкого пустякового перепирательства.       В поселке Михе практически хорошо. Бредовые видения затаились в углах, острое желание пустить по вене отошло на второй план, затерявшись на фоне работы над альбомом, плойки и свежего воздуха. Без пива музыка шла более минорная, что в целом ложилось под стихи Князя и казалось, что он сам отходил на второй план. Из-за этого случались срывы, которые ловко переводились в шутку и, даже однажды, для «профилактики спокойного нрава», Князь лихо приложил его подушкой. Естественно, на этом дело не закончилось и они, снеся маленький обеденный стол и стулья, пообливали друг друга водой из рукомойника, чтобы остудить пыл.       Осень давно устелила все листвой и замерла в ожидании первых шагов зимы. Уже достаточно холодно. Изо рта вырывается пар. Особенно когда они бегают, дурачась или бродят по лесу в поисках очень поздних грибов. И каждый из таких дней имеет послевкусие. Князь ловит себя на мысли, что этот период, не будет вечным. Спустя две недели у них уже готова более менее приличная подборка песен. Часть вытащены из черновиков, часть написаны с нуля и ещё немного сыроваты. Дом оплачен до конца месяца если что — можно продлить. —Смотри, снег пошел, Княже! Сейчас такие шапки-сугробы вывалит — будь здоров! Телефон на столе оживает, не позволяя Андрею ответить. Тревога заползает под свитер и обнимает за шею. --------------       Если бы Князю разрешили выбрать Смерти имя, он бы не раздумывая написал — Анфиса. Все, что было связано с этим человеком тут же переворачивалось с ног на голову. —Ты просто к нему не ровно дышишь, Андре, — Анфиса поправляет шубу и растягивает напомаженные темным бордо губы в улыбке. —Он меня выбрал, запиши себе в книжке рядом со стихами, если не запоминается. Ее сумка расстегивается и Князь успевает увидеть хвостики упаковок от шприцов. Девушка перехватывает его взгляд. — Спина болит, — она защелкивает застежку и плюхается на диван. — Мы сегодня будем вдвоем, ты можешь идти. — Анфиса качает бокалом, который подхватила со стола в сторону двери. — Я жду Горшка. —Я сказала — проваливай! — она пихает журнальный столик со всей силы ногами, и бутылки, стаканы и пепельница летят на пол, обдав Андрея спиртным и окурками. Анфиса взрывается смехом. — Этооо панк! Вали давай! Она чиркает зажигалкой и пахнет дешевыми крепкими сигаретами. Князь сжимает двумя руками скрученную тетрадь и сохраняя последние остатки самообладания, быстрым шагом выходит из квартиры Михи. —Только мы можем помочь Горшку, — Шут трет ладони и нежно целует Анфису в макушку. ---------------- Время 09:35 —Знаешь, скоро Анфиса должна придти, — хмуро протянул Миха и уставился на грязный захламленный комод.        Порванная книжка, носки, переполненная пепельница, обертки от еды и бутылки. Повсюду ряды стеклянных коричневых и зелёных солдатиков. — Мих, — Князь присел на корточки посреди хлама и заглянул Горшку в глаза. — Пошли со мной, пожалуйста. Горшенев поправил диванную подушку, словно собирался лечь, но передумал. Князь резко сдернул ее на пол, выставляя на обозрение зиплок и шприц. — БЛЯТЬ! - Он со всей силы пнул диван. — Какого хера, Миха? Мне что, тебя наручниками к себе прицепить? Он сел с ним рядом и закрыл лицо руками. — Чего ты добиваешься? ЧЕГО? —он дёрнул молчавшего Миху за руку, выставляя вену на обозрение. Маленькая точка от свежего прокола бросалась в глаза. — Знаешь что? Я думаю, нам не стоит ждать Анфису. Иногда можно провести и с другом время, да Миха? Злость полосовала Князя как сумасшедшая. Он подхватил с пола жгут и неумело затянул выше сгиба локтя. Руки тряслись от переполнявших эмоций. — Видимо, ты все-таки разделишь свои минуты с Княже. Ты же этого хотел, Горшок? Шут присел на подлокотник обшарпанного дивана. — Скажи ему уже, что помнишь. — Не надо, — Миху нереально мажет. Он пытается собраться с мыслями, но у него не выходит. — Смотри сюда, говна ты кусок,—он поворачивает голову Михи в свою сторону. —Киш — это Горшок и Князь, а не трупы в блевотине и моче. Ты это понимаешь? —он защелкивает уже пустой шприц и бросает его вместе со жгутом на стол. Сердце колотится как сумасшедшее. Горшок смотрит на Князя и выдает нечленораздельное: —трахатьсяхчупздец. Андрею кажется, что он упал в воду. И руки, грубые пальцы с мозолями от струн не забираются под рубашку, а хотят вытянуть его и спасти. Но они тонут оба. Поцелуи кажутся очень долгими. Князь кусает Миху за губу и тянет. Его руки высвобождают Горшка из объятий поношенной рубашки и переходят к пряжке ремня. Возбуждение ощущается особенно болезненно. — Я… Я не смогу… Кончить, — язык у Горшка заплетается, но он продолжает отвечать на поцелуи, попутно пачкая Князя кровью, пошедшей из носа.       Миха чувствует в голове долгожданную легкость и пустоту. Ощущает тепло и давно забытое героиновое возбуждение. -Княже… Княже… Андрей… — бормочет он непослушными губами, подставляя кадык под мягкие дразнящие прикосновения.       Все вокруг исчезает и Михе кажется, словно они лежат на большом пуховом облаке. Больше нет тяжелого камня на груди, мысли не роятся противными мухами. Хочется петь. Это чувство распирает его, он улыбается. ---------       Князь выбивает ногой дверь. Тухлый запах резко ударяет в нос. Минуя узкий коридорчик, он идет прямиком в зал. Его взгляд мечется по комнате - от пустого дивана, к запертому окну, затем опускается ниже.       Миха лежит на полу среди батальона бутылок, окурков и кучи других, сброшенных вещей. Правая рука вывернута в неестественной позе, а вокруг головы багровым пугающим ореолом расползлась кровь. Рядом валяется пустой шприц и закопченая старая ложка. Время на часах остановилось еще утром. —Ты почти успел, Андре, - Шут, смотрит на финальную сцену из-за грязной порванной шторы. —Почти успел, - он щелкает пальцами и исчезает навсегда.