кошачье сердце

за спиной трещит новогодняя гирлянда — за окном бушует март, мягко порыкивает на остаточную зимнюю шалость и тревожно шелестит при виде просроченного шоколада с тех же времен. горят, правда, лишь красный да зелёный, изредка мигает мертвым светом синий. мёртвым, потому что хэйдзо успел похоронить его дважды. на пульт нажимает автоматически; твердо, жадно — желает света, тепла даже если дурашливо искусственного. в ногах шелестят обертки от конфет «сорванец» и мятных леденцов — тех, что зелёные и тех, что с белым медицинским крестом; а ещё против тошноты работают отлично. грызёт сразу и запивает холодной водой — кривится и ещё раз щёлкает по кнопке, замигал изредка синий. а потом обязательно закидывается двумя — как в рекламе, а хэйдзо та еще жертва маркетинга и крутящихся перекати-полем пауз между программами по квадратному телевизору с выпуклым экраном, залепленным наклейками вдоль и поперек — жвачками dirol со вкусом маракуйи. или со вкусом ни-че-го. жевать слишком долго невкусно и вредно. хотя, по словам кадзухи, хэйдзо в принципе одно сплошное вредно и хуманизация подростковых слэнгов, надписей в школьных туалетах замазками и черными ручками. в большинстве своем пакостных, мерзких до тошноты и желания заткнуть поглубже в глотку два пальца, чтобы спровоцировать желудок выплюнуть всю гадость, которую глаза успели впитать и пережевать, вытолкнув при этом формулу виета — нахуй она надо, есть дискриминант, который следом отлетал из памяти — и отрывок из евгения онегина. в левом кармане домашних штанов похоронена помятая пачка — её таковой назвать сложно, там, дай бог, два жалостливых призрака никотиновой зависимости — сигарет. в правом — живет своей жизнью, звенит жменя монеток и нервирует колючие и оголённые нервы. поэтому, видимо, сигаретные призраки так потеснились и закопались в старой кружке — внутри вместо жидкости с чаинками и кофе nescafé три-в-одном, играет похоронный марш за усопших. пальцы чешутся. пальцы, словно только-только растущие молочные зубки, режутся. пальцы цепляют и отрывают старый, потрепанный пластырь — он уже размок как половая тряпка и, наперекор всему, задеревенел крепкой броней, гипсом, порыжел и смазал рисунок в какую-то кляксу. хотя до этого кадзуха аккуратно на нем нарисовал птичку черной гелевой ручкой — вот так он использует канцелярию, которую купили ему родители, чтобы ввел конспекты у трех репетиторов; наслаиваются друг на друга по времени, грызут юношеский мозг по часам, дербанят жестоко сонную артерию (место чуть ниже точки пульса) по минутам. по секундам кадзуха уже просто умирает. в миллисекундах оживает — пьет чай с малиной, снимает с языка прилипшие чаинки и догрызает сухое печенье; ломает зубы. а еще целует — чаще всего губами касается вен; мило, глупо и слишком чисто. бывает, что сцеловывает со скул веснушки — еле заметные, жгут кожу своим присутствием и сжигают добровольно губы, пропитанные ежевичным бальзамом. шепчет, что это самое настоящее волшебство приютилось на его лице. хэйдзо едва не подпрыгивает на кровати и трет щеки ладонями — собирает на пальцах ту самую неясную магию и растирает в пыль. все равно воспламеняются тактильной памятью поцелуи. и воскрешаются — тоже за миллисекунды — бредовые желания. хочется закурить. пополнить могильник еще парой травмированных, побитых и усопших в большой кружке, подаренной ему матерью. хэйдзо нервно расчесывает затылок и разбрасывает мокрые волосы в хаотичном порядке — полотенце соскальзывает с плеч, редкие капли холодят распаренную кожу. губы добровольно сжигаются в крематории. щеки покрываются волшебством — на деле поцелуями с ежевичной отдушкой. сердце дробит ребра на маленькие багровые осколки. увеличивает громкость до максимума — трещит телефон, разрываются барабанные перепонки и отвлекается временно мозг от въедливых мыслей о собственном друге. слушает в больших наушниках плейлист за плейлистом, перелистывает дискографию элли на маковом поле и стрыкало и вздыхает, откидываясь на кровать. треск старческих костей — ему всего шестнадцать; любит приврать, что ему уже около семнадцати. в глазах на секунду потемнело, а в ушах зашумело — тихое потрескивание подыхающего синего и скрип с улица; странный, живой и словно не прозрачный, доносящийся слишком близко и запредельно далеко. тихое мяуканье. человеческое и кошачье в дуэте. кадзуха всегда появляется тогда, когда его ждешь меньше всего. словно чувствует, когда о нем думают — поцелуем оставил свой тихий, аккуратный и едва заметный след; хэйдзо уверен, что тот в виде кошачьей крохотной лапки. и почему-то совсем не удивляется тому, как потрепанное и пыльное чу́дное — или чуднóе — воплощение волшебства попало к нему в квартиру. тот лишь улыбается — смущенно так, робко, одними уголками губ; улыбка ощущается это сродни родному поцелую в подбородок, который впечатался под кожу после того, как однажды уснули в обнимку пока смотрели «ходячий замок» хаяо миядзаки. кадзуха тот еще фанат. румянец — подлый, коварный и совсем не прошенный — лезет по щекам, красит уши бордово-алым и ложится пятнами аллергическими на ключицы и плечи. такое буйство красок на его теле в последний раз было лишь тогда, когда за гаражами ему старшеклассники — по просьбе, а еще за пачку сигарет и номер одноклассницы — пробили раскаленной иглой хрящ. тогда уши были по-настоящему бордово-алыми, а еще с привкусом свинца и жженой кожи почему-то на кончике языка; может иглу облизал или сразу проглотил. кадзуха этот красный взрыв по всему телу вызывает лишь своим появлением и мурлыкающим тембром голоса — он еще ничего не сказал, а хэйдзо успел проглотить каждое не произнесенное слово, даже не пережевывал. — дверь была открыта? — кадзуха лишь завороженно кивает и издает странный, на мурлыканье похожий, звук. — ты будь аккуратнее. вдруг был бы не я, — хэйдзо читает по губам — или все еще проглатывает мысли, улавливает движения и запечатлевает мимику, потому что у кадзухи она до боли гладкая и плавная. кадзуха кошачьей легкой походкой подходит к нему и снимает наушники — в его глазах светятся красные и зеленые огоньки, что вечные; на его щеках зажегся синим глиттер под глазами, что мертвый, но рядом с ним тоже оживает. открывает второе, третье или сразу все десять дыханий. единственное, что более менее его удерживает в реальности — это намокшая черная майка, которая противно прилипла к коже. и треск новогодней гирлянды — у марта за окном вот-вот случится приступ. хэйдзо недолго думая пальцами дотрагивается запястья друга, поцелованного ранним мартом и благославленного расцветающей весной — дарованного судьбой и выдуманного кошачьим храмом на каком-то далеком острове в японии. приглашение. разрешение. кадзуха сразу залезает на кровать и целует в лоб — делится волшебством и обхватывает в теплых объятия; держит. глаза застилает туманной дымкой. лоб разошелся по швам, явил миру маленькие сколы — знакомые багровые осколки, пропитанные ежевичным бальзамом. пальцы дрожат, покрываются пеплом — сожженная реальность прилипла к подушечкам, перенесла в маленькую сказку. ведь кадзуха очень любит сказки. повторяется жалобное мяуканье на грани попискивания и плача. волшебство струится по комнате, лезет в пыльные шуфляды и забивается между желтых страниц «мастера и маргариты» булгакова и учебника литературы. пока в капюшоне ветровки у кадзухи ютится котенок. клубочек белый-белый. попискивающий. прячущий розовый носик и пыльную мордочку в предоставленном укрытии. едва не плачущий. но за него, видимо, успел наплакаться кадзуха. глаза у того красные, с лопнувшими капиллярами и покрасневшей склерой; поползли веточками цветущей ивы. хэйдзо разжимает пальцы на тонком запястье и вытирает пальцами щеки — мажет их в глиттере. на самом деле мокрые. жемчужные. волшебные — отрывает пальцы и тянет за собой украденный блеск лопнувших звезд и зародившейся магии. — ты из-за него плакал? кадзуха улыбается — два клыка выглядывают, щелкают. он похож на местный талисман этого района на окраине — мальчик с кошачьим сердцем. мурлыкающее чудо с белыми пушистыми волосами. правда, две косички растрепались, завились в причудливые колечки из-за влажности. и со сладко-карими глазами — карамель топленая, близкая к сожжению (добровольному), и глазурь вместо бликов. чудеса. собирает вокруг себя толпу котят и среди них выглядит своим. пока в толпе людей и в окружении одноклассников оказывается всегда чужим. — немного. жалко так стало. он ведь совсем маленький еще, — достает сонного пыльного котенка и кладет в сооруженное хэйдзо гнездо из одеяла. кадзуха на это благодарно целует в щеку. дыхание застревает в районе межреберья и двигаться оттуда более не желает. в наушниках продолжает играть музыка — мозг больше не может на нее отвлекаться, полностью переключает внимание на волшебного кадзуху и на мурлыкающего топчущегося котенка. боже мой. — у тебя просто сердце на самом деле коты, — кадзуха тихо посмеивается и юношеским румянцем покрывает щеки. — тогда становится понятно, почему при виде тебя оно громче мурлычет, — музыка полностью затихает. плейлист из саундтреков хаяо миядзаки не может заглушить гулкое сердцебиение — кадзуха собрал лучшее, скинул в три часа ночи в телеграмм и записал кружочек, сонный-сонный, но такой довольный и мягкий, что хэйдзо по утру мог только выть в подушку и смущенно кусать пальцы. моргает медленно, пока в голове щелкает секундная стрелка; замирает. и хэйдзо тоже столбенеет с приоткрытым ртом и широко раскрытыми глазами. — хочешь послушать? хэйдзо громко сглатывает и взглядом тыкается по каждому пыльному углу. но все равно каждый раз возвращался к кадзухе — к маленькому сборнику сказок, к аккуратному песеннику с милыми влюбленными переписками карандашом на каждой странице. загнутые края, как напоминание, где искать «ты мне сегодня снился» и где кроется ответ «ты мне тоже». кадзуха, помимо диснеевских сказок и железнодорожных акварельных историй, очень любит петь. чарует. завораживает. пленяет. хэйдзо лишь вдыхает глубоко, до исступления, пока не забивает легкие под завязку ежевикой и березой, мартовской прохладой и апрельской капелью — хочу. сердце захлёбывается в ощущении — на деле в него вогнали по основание багровый осколок. котенок ютится в импровизированном гнёздышке из одеяла. ладонь — которая обычная, человеческая — ютится под майкой. что-то трётся. что-то мурлыкает. что-то вибрирует. котенок-сердце. мечту в ладони поймать сложно, тяжело — невозможно. волшебство растерять просто, легко — без труда совсем. лишь кадзуха хранит внутри себя его в огромных количествах, готов черпать ложками и пить из больших кружек. мечта у него суетится под кожей. живёт в крови. ютится между лопаток. красит трепетной улыбкой и мурлычет кошачьим сердцем. звезды сами льнут к ладошкам-лапкам. и ведь правда, в доме его воспевают уют. — а знаешь, что оно делает, когда тебя нет рядом? — что? — скребётся. кусается. больно так каждый раз. к тебе, наверное, просится. кадзуха мягко улыбается и сжимает крепче запястье, холодит вереницу вен железными кольцами; одно из них с изображением кошачьей лапки, совсем неудивительно, себе подобных держит как можно ближе. смеется спустя секунду, когда замечает предательски выступивший на щеках румянец. почти мурлыкает робкой сочащейся меж пальцев нежностью. словно течет из самого сердца-котенка, поэтому прижимает ладонь ближе. он лишь делится собственным теплом, смотрит застенчиво и наклоняется ближе. свободной рукой рисует сердца на щеках — невидимые, но видимые; слабо жжет, воспламеняется на самом деле — и целует, прижимается обветренными вишневыми губами осторожно и бережно к рисункам. от него пахнет ежевикой. бальзам для губ. топленая нежность; ведь в доме его подан теплый чай. — возьми его. ладонь медленно — опасливо, боязливо — отпускает сжатое запястье, прекращает играться с браслетами со скрипящим бисером и бусинами-буквами. хотя хэйдзо посмеет сравнить с тем, что кадзуха словно игрался с его венами — распутывал и запутывал вновь, целовал и дышал; врастал и заполнял собой, сердцем-котенком. выдыхает глубоко — не двигается. подушечками пальцев нерешительно — подрагивают, впитывают вероятно смертельные дозы сладкой нежности и приторного уюта — гладит кожу под одеждой. котенок замурлыкал. кадзуха удивленно взметнул глаза на него — в воздухе затрещал и закачался ветер, словно ушками подрагивают возбужденно или метнули пушистым-пушистым хвостом. — возьму. плюшевый. мягкий. ежевикой и берёзой пахнет, в волосах застряла мартовская нежность и ютилась рядышком целующая украдкой — воровато — апрельская мягкость. с глиттером под веками и чокером — который красная ленточка, сзади бантик; трепыхается и манит, хочется развязать — на тонкой шее. на груди позвякивает цепочка с кулоном — солнечный и лунный напополам; ребенок, обрученный с солнцем, но рожденный на луне, где за ним как-то увязалась комета с блестящим хвостом. и взгляд у него лунного кролика — красный-красный с ободком белых ресниц. воплощение жизни — крохотной, хрустальной, что в ладошку способна влезть; которую хранить хочется, забрать и спрятать. он это и делает — второй рукой тянет на себя за рукав белой толстовки с росписью ручной кленовых листьев. кадзуха — существо волшебное. рисунки вот-вот слетят с кофты, разбрасываются яркими красками по кровати, поцелуют выглядывающие щиколотки из-под коротких штанов. запах трепета — оторопело прижимается губами к виску и мгновенно под ладонью затрещало громче, сердце-котенок и в самом деле трется и тянется к нему. кадзуха улыбается и трется носом о щеку — обжигается весенней капелью, прилипшей к чужим щекам редкими веснушками. желание любить. в сердце — его собственном — чувствуется неясная дрожь созвездий; изнемогает. дружба уже давно стала иной — кадзуха тянулся к нему, млел под ладонями и оставлял долгие поцелуи на щеках. сбегал. хэйдзо оставалось лишь утыкаться лицом в ладони и с трудом сдерживать грозящийся выйти наружу вопль. кадзуха наклоняется к нему, цепляет пальцами влажную темную прядь и прикасается ледяными губами к его; холод всегда с трепетом относится к теплу. все ещё нежно, бережно и так невинно — у хэйдзо между рёбер сразу расцвели мифические сияющие подснежники, распустились ромашки и распушился кошачий пух. это хорошо. настолько хорошо, что совсем плохо становится. на языке и губах уже знакомый ежевичный бальзам — лижет в уголок губ; кадзуха смеётся будто мурлыкает и смотрит-смотрит-смотрит. на его щеки — впитавшие все сакральное и эфемерное, невидимое и чу́дное (а может все так же чуднóе) — ложится закат, нежный-нежный; очарование. выглядит оранжевым на отклеивающихся обоях, а в скулы, покрытые глиттером, впитывается отчего-то розовым, мягким-мягким, воздушным. пересыхает в горле. хэйдзо целует в отпечаток заката, который тоже влюбился ненароком в кадзуху, — на языке мешается теперь ежевика и клубничная газировка chupa chups. захотелось засунуть ладошки в чужие карманы потрепаных штанов — там точно спряталась мириндовая фея и плюшевый брелок с полярным медведем. ведь кадзуха — сказка. звезды жемчужной россыпью счастливо — нет, забавно; хохочут — выжгли имя под грудью слева, а рядом остался автограф ладошка-лапка. воспламеняется — хэйдзо целует за ухом, ведет ладонью под кофтой вправо и обнимает. нежно прижимает к себе и откидывается назад, шелестя все теми же обертками от конфет «сорванец» и мятных леденцов и ударяясь слабо затылком о стену. кадзуха — мальчик, который имеет котенка-сердце — мгновенно вздрагивает и просовывает ладонь между стеной и головой. февральский снег растаял. доплыл капелью до сердца. кадзуха скрепляет сердца — человеческое и кошачье — тяжелыми оковами, создает незамысловатый ворох из влюбленности, юности и подростковых проблем. хэйдзо лишь в замок собирает ладони и падает на кровать — под лопатки впиваются багровые осколки. кадзуха лениво падает набок и прикрывает глаза. хэйдзо видит, как из-под него блёстки сыпятся и звёзды разрываются на атомы. кадзуха — с белым-белым котёнком на пару; нет, не одно существо это, разные — пропитывает кровать и комнату в целом своим волшебством, обычным — необычным — дыханием. теперь хэйдзо будут сниться пышные поля, сплетенные дуэтом васильков и ромашек, будет там говорливый деревянными историями домик на дереве и прорастет там ежевика, а где ежевика там и забьется сердце-котенок. хотелось бы спать в обнимку и не прекращать видеть сны. желательно с кадзухой. кошмары с ожившими учебниками и оскотинившимися безумными учителями ему надоели. хочется ласки. хочется любви. хочется медленных ребячливых поцелуев — хэйдзо будет кусаться, возможно нещадно вгрызаться; кадзуха лишь подаваться, бархатно целовать и уклончиво мазать губами по скулам, хохоча будто мурлыкая. хэйдзо влюбился в маленькую пушистую сказку. с волшебным миром грез из «алисы в стране чудес» льюиса кэрролла вместо грудной клетки; растекшиеся по полу настенные часы и кусты из белых и красных роз. с хрустальной музыкальной шкатулкой, — которая с танцующей фарфоровой балериной — что заменой голоса ему служит. и, конечно, пленительное сердце-котенок. хэйдзо съезжает вниз, умело проглатывая проворно лезущее по коже смущение, и прижимается ухом к груди. сердце — или кошко? — биение мешается с вибрирующим смехом. прозрачное чудо. бархатная сказка. у хэйдзо от чувств трещит грудь по швам — роняет багровые осколки, что впились намертво в сердце. мягкий закат опутывает ворох из ног и рук, сердце — и кошко — биений и тихого дыхания. кадзуха зарывается ладошкой-лапкой во влажные волосы — треплет, словно перепутал с котенком. следом целует в макушку, чешет ногтями — маленькие коготки с бесцветным лаком для укрепления; вредная привычка едва не выламывать себе ногти и хрустеть звонко пальцами — шею. приручает. завязывает похожую ленточку на шее. и хэйдзо почти мурлычет. становится покорным, раскрытым. трется опаленной веснушками щекой, в награду получает еще один поцелуй в макушку — прижимается ближе, смыкая крепче замок на чужой пояснице под кофтой и оставляет собственным дыханием алеющие ожоги даже сквозь ткань. кадзуха не против — лишь тянет на себя и утыкается носом в волосы, вдыхает и — хэйдзо это отчетливо ощущает, кажется, что даже видит — улыбается уголками губ. клонит в сон. тянется к тем самым обещанным сновидениям в объятиях с кадзухой. пальцы — кошачьи подушечки с маленькими коготками — шагают по шее вниз под мокрую майку и бережно давят на позвонки; массируют и по-новому складывают, переставляют на свой лад как только им заблагорассудится. слишком четко и правильно строит излюбленные железные пути через родинки на лопатках — выучено, зазубрено, словно имел за своей кошачьей хрупкой душой готовую диссертацию по геолокации каждой из них: и той на левой ближе к позвоночнику, и той под правой лопаткой, которую хэйдзо не сразу заметил в детстве, едва не содрал в мясо и кровь под ногтями. вживляет себя, тонко и бархатно. совсем безболезненно. и сердце теперь пахнет кадзухой. все вокруг пропитано его чутким и призрачным существованием — маленькая сказка и тихая железнодорожная история, в центре которых котенок с белой-белой шерсткой, красными слезящимися глазками и потрепанным правым ушком (красная окрашенная прядка на макушке). а губы — ежевикой. мало. удушливо мало. страшно недостаточно — зависимость. приподнимается и вновь прижимается теплыми губами к холодным — воровато; кадзуха смеется в поцелуй и, отстраняясь, ребячливо кусает за клубничные щеки. делят ежевичный кислород, мартовскую пряность и крошечную сказку, приютившуюся в кошачьем сердце.