Сеньорини

      Бэкхён никогда не думал, что когда-нибудь в город, в котором родился, впервые искренне и уже навсегда влюбился, снова вернется. Сан-Антонию — оплот всех его несбывшихся мечт, разбитого сердца и погибели на счастливое будущее надежд, где он, тогда еще наивный глупый юнец, непоправимое совершил, за что был из семьи изгнан с позором и после в уединенный монастырь сослан, там на свет произвел единственное свое утешение — омежку, им названного Чимином. Бён о том не жалел, сына любил, о нем заботился, но понимал, что, как только оправится от тяжелых родов, отец за ним придет, заставит так или иначе ребенка оставить, затем выдаст подальше отсюда за какого-нибудь вдовца замуж, тем неприятную историю прошлого замнет, отвратительное клеймо бесчестия перекроет. Бэкхён такой жизни для себя не желал, но не имел особого выбора. Или так, или сбежать, что он, девятнадцатилетний, вверив заботу о малыше одному из послушников и по совместительству своему другу — Кибому, и сделал. Вместе с тем, прекрасно осознавал, что нормальной работы ему, являясь омегой, не найти, но и в бордель ему не улыбалась идти. В итоге юноша, в поисках заработка обив все возможные пороги, стал подворовывать. Начинал с мелких краж, а поднаторев, через пару лет перешел на более крупные, в которых, пользуясь красивой внешностью, охмурял альф, заманивал их в ловушку и стягивал кошельки, а то и повесомее что-то, однако никогда с ними в постель не ложился. Провернув дело, долго в городах не задерживался, почти сразу же исчезал, словно его здесь и не было. О Чимине же не забывал, вопреки опасности, изредка навещать его продолжал, передавая Кибому на его содержание деньги. Пока сын не подрос, лично с ним виделся, от чего, чтобы тот его не запомнил, в последствии пришлось отказаться. И как же оное Бэкхёну далось тяжело: смотреть на резвящегося около монастыря малыша и не иметь возможности к нему подойти, обнять, поцеловать в пухлые щечки. В такой, как его жизни Чимину места не было и быть не могло. Бён то все хорошо понимал, но не смирился. Глотая горькие слезы, рисковал, но всегда к своему рыжеволосому сокровищу возвращался.

Семь лет назад

— Где, Минни? Где мой сын?! — не увидев подростка среди остальных играющих около монастыря детей, выходит из тени апельсиновых деревьев Бэкхён. — Самому хотелось бы знать. Твой чертенок в последнее время повадился сбегать в город, — иронично на подхватившего длинные синие юбки и на всех порах бегущего к нему друга смотрит Кибом. — Что? Как ты подобное допустил? Вдруг с ним что-то случится? — в ответ гневный, мечущий молнии взгляд, встряхивая, теперь уже не послушника, а священника за грудки. — Что поделать, характер Чимин явно унаследовал от тебя. Ни стены, ни запреты, если он что-то задумал, бессильны его удержать, — непринужденно с себя руки Бёна скидывает Ким, — На все воля божья, Бэкхён. — Сказал тот, кто в бога не верит. Даже не отрицай, я тебя, как облупленного знаю, — раздраженно фыркает омега, отходя на шаг назад. — Я иду его искать, — разворачивается поспешно и, вновь подхватив юбки, стремительно уносится к привязанной в рощице лошади. — Чувствую, что на этот раз ни ты, мой дорогой друг, ни Чимин сюда уже не вернетесь. Что ж, давно пора, — хмыкает ему в спину мужчина, задумчиво прокручивая в руках аметистовую, висящую на его шее подвеску.       Слова Кибома пророческими оказались. Бэкхён сына неприкаянно слоняющимся по рыночной площади нашел, вернее нашли его и попытались стянуть болтающийся у него на поясе мешочек с деньгами, что не получилось, и несостоявшийся воришка пустился наутек, что также было твердой рукой, схватившей его за ухо, предотвращено. «Судьба», — Бён подумал, волоча за собой сопротивляющегося мальчишку, и больше уже с ним не расставался. Всему, что знал, его обучил, много путешествуя и попутно облапошивая наивных глупцов, показывал ему мир, но, чувствуя перед ним вину, кем ему приходится даже спустя года рассказать так и не решился. Довольствуясь ролью наставника, его рядом нахождением счастлив был, на ночь дарил поцелуи и крепкие объятия, чему, с каждым днем только больше привязываясь и не уставая за все благодарить, не возражали, про себя называя Бэкхёна папой. Но рано или поздно всему приходит конец: идиллия, длившаяся шесть лет, подошла к завершению в Батон-Руж, где сын встретил своего истинного альфу — Мин Юнги, прозванного белым волком. Бэкхён, скрепя сердце, его отпустил, осознавая, что так будет правильно. Любви искренней никто не соперник, уж он-то, до сих пор, несмотря ни на что, отца Чимина любящий, об этом лучше всех знал. — Скоро увидимся, Пак Чанель. Даже если ты все, что между нами было, забыл, я тебе с удовольствием об этом напомню. До последней нитки тебя обдеру, лишу тебя всего, чего был из-за тебя лишен я, — шепчет Бэкхён в пустоту, глядя в окно трясущегося на ухабах дилижанса на мимо проплывающие окрестности Сан-Антонио.

***

— Рады вас наконец-то видеть, сеньорини Ли, — встречает Бэкхёна, сегодня одетого вместо опостылевшего платья в шелковый синий костюмчик, на пороге белокаменного двухэтажного здания сеньор До — низенький, старенький, подслеповато щурящийся бета, являющийся директором пансиона. — Позвольте помочь вам с чемоданами, — забирает из чужих, затянутых в белые перчатки рук поклажу, любезно пропуская гостя внутрь. — Прошу вас, называйте меня Розали, — очаровательно улыбается Бён, с интересом оглядывая просторное помещение, в котором ему предстоит сыграть роль преподавателя музыки для богатых юных омежек. — Тогда и вы называйте меня просто по имени. Надеюсь, дорога для вас была не слишком утомительна? — оставив чемоданы у винтовой лестницы, разворачивается к нему мужчина. — Мне попались хорошие попутчики, — коротко отвечает омега, поправляя каштановые, уложенные на косой пробор волосы. Давно ему не доводилось примерять на себя образ подобный, девятнадцать лет назад пережитком его прошлого ставший. Забытое, возвращающее к истокам чувство. Он уже не тот наивный, принадлежащий к высшему обществу юноша, что верил в сказочную, лишенную трудностей жизнь. Теперь он преступник, обманщик и вор, кем только не прикидывающийся, чтобы банально в этом мире жестоком выжить или, как сейчас, например, добиться своей заключающейся в «отомстить истинному» цели. — Предпочтете, чтобы я сразу показал вам вашу комнату или сначала хотите здесь осмотреться? У учеников как раз обеденный сон. — Я, если честно, не отказался бы от чашечки холодного чая. На улице очень душно, — демонстративно около лица махает ладошкой Бэкхён. — О, конечно-конечно. Простите, что-то я не подумал. В Луизиане климат, насколько я знаю, более щадящий. Неудивительно, что вам, к нашему еще не привыкшему, приходится тяжело, — суетится сеньор До, жестом показывая Бёну следовать за ним. — Ничего страшного, Мёнсу. Уверен, я быстро привыкну, — говорит Бён, проходя в обставленную резными креслами гостиную с высокими светлыми потолками. Далее садится на предложенное на диванчике у окна место. — Итак, Розали, — позвонив в колокольчик, устраивается напротив мужчина, — Я выбрал вашу кандидатуру не просто так, у вас очень хорошие рекомендации, что, вы удивитесь, сейчас огромная редкость. Поэтому, я надеюсь, вам у нас понравится, и вы задержитесь в пансионе надолго. Ученики нуждаются в вас. — Думаю, с этим проблем не возникнет. Я привык к оседлому образу жизни, — стянув перчатки, произносит Бэкхён, сам с себя мысленно усмехаясь. Ложь наглейшая, но вынужденная. — Рад это слышать, — говорит Мёнсу, краем глаза замечая вошедшую с подносом прислугу. — А вот и обещанный чай. Апельсиновый, вы не против? — спрашивает, дождавшись пока паренек расставит на столике принесенное. — Люблю чай в любом его исполнении, — скрыто иронизирует Бён, невольно потирая спрятанную под шейным платком метку, хранящую в себе аромат чайного дерева его истинного альфы. — Простите мне мою бестактность, но все же я не могу не задать вам один вопрос, — разливая по стеклянным чашечкам напиток, начинает сеньор До, — Почему такой красивый, как вы, омега, не замужем? — Красота — не залог счастливой жизни, — хмыкает Бэкхён, благодарно принимая из рук мужчины свой чай, — Но за комплимент спасибо. — Вы еще достаточно молоды. Тридцать восемь лет, если не ошибаюсь?       Омега, отпивая, кивает. — В Сан-Антонио много завидных холостяков, которые могут составить вам достойную партию. Признаться, будь я хотя бы на десять лет помоложе, то не отказался бы за вами поухаживать, — задорно подмигивает Мёнсу.       Бэкхён глаза от такого заявления не закатить силится. И почему все считают, что для омеги самым важным является выгодный брак? Дешевые же подкаты он, от них до смерти уставший, и вовсе ненавидит. У него к ним иммунитет и сердце на миллион замков запечатанное, на деле — разбитое тем, кто вскоре расплатится за это сполна. На груди Пак Чанеля мишень алая выбита, и Бён Бэкхён осечки не даст, за себя отомстит, чем прошлое мучащее перечеркнет окончательно, после отыщет Чимина и ему кем для него приходится признается, так успокоение долгожданное обретет, с ним, если он его простит, уже навсегда останется, будет счастливо нянчить внучат. Но а пока Бэкхён, обсудив все необходимые по работе детали с Мёнсу, наверх поднимается в комнату, где для него уже слуги набрали бадью, сманивающую в нее сразу же окунуться и смыть с себя пыль долгой из Луизианы дороги. Нелегкие выдались недели, особенно было не просто перехватить письмо о переводе настоящего Ли Розали в Сан-Антонио, о котором, когда омега приехал в монастырь, ему поведал, узнав о его планах, Кибом, прекрасно осведомленный о местных сплетнях из-за частого по делам посещения города.

Месяц назад

— Отличное прикрытие, будто мне сами небеса помогают, — улыбается Бён, распластавшись звездочкой на кровати друга в его келье. — Вообще-то помогаю тебе я, а не небеса. Они здесь совершенно не при чем, — фыркает сидящий за столом Ким, отпивая вино из деревянного кубка. — До сих пор не понимаю, как ты стал священником. Что ни слово из твоих уст, то богохульство, — в ответ посмеиваются, принимая вертикальное положение, — Плесни-ка и мне тоже. Соскучился по здешним винам. — Люди, слепо верящие в бога, смешны. Надеяться только на себя можно. Тебе ли этого не знать? — иронизирует мужчина, наполняя чужой кубок пряным напитком, — А выбрал я это поприще исключительно из выгоды. Ни забот, ни хлопот и, прикрываясь маской благочестия, сравнительно обеспеченная жизнь, да и сироткам под моим покровительством хорошо. — Тут не поспоришь. Монастырь с тобой во главе заметно преобразился, — произносит Бэкхён, со стола забирая вино, — За тебя, дорогой друг, — с бетой чокается. — Как поживает твой сын? — осушив кубок, спрашивает Кибом. — Недавно я пересекался с Намджуном в Сан-Ильдефонсо. Ну, помнишь, тот альфа, которого я одиннадцать лет назад спас? — говорит Бэкхён и, дождавшись кивка, продолжает: — Так вот, он же приемный отец Юнги. — Ты рассказывал, что они всей свой разбойничьей шайкой близ Испанского пика живут. — Да. И я надеюсь скоро к ним присоединиться. У меня же... — в мечтательной улыбке расплывается омега, — скоро внук или внучка родится. Чимин беременный. — Шустро. Значит, Юнги-таки сдержал обещание и взял замуж Минни? — хмыкает бета. — Еще бы не сдержал. Я этому прохвосту перед тем, как посадить их на пароход, прозрачно намекнул, что с ним случится, если он моего ребенка обидит. — И намеком послужил твой припрятанный под юбкой пистолет? — на сбившуюся в районе его бедра ткань, открывающую вид на подвязку с на ней закрепленным дерринджером, лукаво смотрит священник. — Именно, — самодовольно озвучивает Бён, одергивая юбку, — Не против, если я сегодня останусь у тебя? — Не против, но тебе разве не надо спешить? Вдруг письмо раньше тебя в Луизиану придет? — Предлагаешь мне на ночь глядя сорваться в путь? — сочится скептицизмом Бэкхён, аккуратную темную бровь дугой выразительной выгибая, — Неужели ты настолько жесток, чтобы так поступать с беззащитной омегой? — Ты и беззащитная омега? — смешок Ки издает, — Сомнительное утверждение. — Сейчас да, но не тогда, — насквозь печалью прошитое Бён выдыхает, устало откидываясь спиной на кровать, — Что со мной стало? — в волосы каштановые рукой зарывается, устало прикрывая карие с вкраплением карминовых точек глаза, — Я сам себе отвратителен. Увидь меня Чанель теперь и... — А знаешь что вижу я? Все такого же безумно влюбленного мальчишку, повзрослевшего разумом, но не душой, сохранившей, всему вопреки, свой свет, и тем более не сердцем, грезящем о любви. Не о мести, Бэкхён, — отложив кубок, с ним рядом присаживается Кибом. В поддержке худое плечо Бёна оглаживает. — Ему она не нужна. Я не нужен, — исказившаяся болью гримаса, роняя беззвучные слезы. — А ты спрашивал?       Омега, задушено всхлипывая, молчит, переворачивается на бок и подтягивает коленки к груди. Сегодня он себе, зная, что друг его не осудит, слабым побыть позволяет. В воспоминания, где в объятиях Чанеля нежился, мыслями уплывает, в них желает остаться и этой без него реальности не знать никогда.

«Почему ты не искал меня, Ёлли?»

***

      Бэкхён, привыкший спать мало и быть всегда начеку, просыпается с первыми солнца лучами. Долго в постели, планируя прогуляться по городу и разведать обстановку, не нежится. Спешно умывается, в чистый голубой костюм облачается, поправляет шейный, скрывающий блеклую метку платок, расчесывает волосы, слегка подкрашивает глаза, привычно прячет под одеждой маленький пистолет и, оставшись своим видом удовлетворенным, спускается на первый этаж. Мёнсу вчера дал ему, чтобы он отдохнул и освоился, пару свободных дней, поэтому его планам сегодня ничего не препятствует. Немного перекусив на кухне, Бён за неимением других бодрствующих в пансионе людей предупреждает первого попавшего служку, что вероятно вернется только к позднему вечеру, и выходит на улицу. С упоением пропитанный ароматом жасмина и цитруса воздух сада вдыхает, решая до находящегося в получасе ходьбы Сан-Антонио пройтись пешком. Слух переливчатое пение птиц экзотических ласкает, каждый шаг омеги, меланхолично улыбающегося, сопровождает, умиротворяет. Никто по пути не встречается, что его, желающего, как можно дольше побыть в одиночестве, особенно радует. Когда-то они так же с Чанелем по рощам, ото всех скрываясь, бродили и, сравни детям малым, катались по изумрудной траве, признавались в любви, в будущее не смотрели и назад не глядели. Восемнадцатилетний Бэкхён и двадцатилетний Чанель, утопающие в напротив глазах и в друг друге, в наяву сказку так глупо поверившие. Жестокий обман. Пак солгал Бёну, вернее не досказал о помолвке с другим, что сути нисколько не отменяет, наоборот, ее омрачает. Как альфа мог ему метку, зная, что им вместе не быть, поставить? Зачем надеждами, «люблю» шепча пресловутое, тешил? В лесу, на сеновале с юношей невинным, наивным страстной близости предавался, а этот самый юноша даже не удосужился возразить, все, что давали, не слушая голоса разума и не задавая вопросов «почему, мать его, не кровать?» счастливо принимал. Да потому что Бэкхён для Чанеля увлечением был мимолетным, мальчиком для утех, недостойным его стать супругом. Бэкхён сейчас то отчетливо понимает, но все равно ни о чем не жалеет, ведь их проклятая связь ему подарила Чимина. Его радость, его солнышко, его во времена темные утешение. — Дождись меня, малыш. Твой непутевый папа скоро к тебе вернется, — выдыхает омега, утирая скатывающие по лицу слезы, и дальше, расправив плечи, идет, изредка останавливаясь у гранатовых, пышно цветущих ярко-оранжевыми цветами деревьев. Ласково касается их лепестков, красотой первозданной любуется. Боже, как он, оказывается, по землям родным скучал. Ничто для него с дикой природой Сан-Антонио не сравнится. Здесь лето главенствует вечное, душу промерзшую согревает, пасмурностью почти никогда небеса лазурные не затмевает, уста нежные петь заставляет, и Бэкхён, пользуясь уединением, поет. Тонко, пронзительно, чисто. Чанель обожал его голос, не уставал, лежа головой на худых бедрах, им восхищаться, постоянно просил повторить, а Бён, зарываясь пальцами в его огненные волосы, не отказывал. Снова и снова, пока его на траву не опрокидывали спиной, затем и без того зацелованные губы пленяли, после одежду срывали, шепча какой он красивый, желанный, его. «Твой», — плавясь под ним, юноша отвечал.       Бэкхён этих воспоминаний не выдерживает, прочь их от себя, заходя в просыпающийся город, гонит. Улицу за улицей торопливо пересекая, направляется в сторону отчего дома. Не знает зачем, наверное, мазохист просто. На набережную Пасео-дель-Рио, где тот находится, ступает и, затаивши дыхание, белокаменные домики, тянущиеся вдоль одноименной с Сан-Антонио реки, оглядывает. Ничего, кажется, по прошествии почти двадцати лет не изменилось. Изменился сам он. — Вы что-то хотели? — отворив кованную калитку, спрашивает пожилой альфа у замершего у нее, как уже десять минут, омеги.       Бён вздрагивает и спешит, едва на бег не срываясь, ретироваться. Глупо было сюда приходить, тем более у стен родного особняка задерживаться. Старого смотрителя он узнал, благо, что тот его нет или... — Подождите, сеньор. Мы с вами не знакомы? — припадая на одну ногу, бежит за ним старичок, — Ваш запах... — Не думаю, — даже не обернувшись, отрезает Бэкхён, продолжая движение. — Сеньорини Бэкхён... Это же вы? Я не мог ошибиться! — подстегнутый внезапным осознанием мужчина все-таки беглеца нагоняет и за руку хватает, — Боже, наш Бэкки! — глазами слезящимися заглядывает ему в лицо, — Хвала небесам, вы живы! — Отпустите меня, Рауль. Я давно уже не ваш Бэкки, — холодно отвечает омега. И какой только черт его в ностальгию ударил? После за неосмотрительность встречей неожиданной наказал. Сложно было оторвать взгляда от любимых качелей, окон резных, кустов папиных роз. — Почему вы так говорите? Конечно, наш. Мы вас с ног сбились искать. Думали, вы при родах погибли... Слуги в трауре два года ходили... — намертво в заледеневшее, несмотря на жару, запястье вцепившись, тараторит Рауль. — Считайте, что так оно и произошло. — Почему вы так говорите? Идемте в дом, ваш папа будет вам рад. — А отец? — разум опережая, срывается с губ подспудное. — Сеньор Бён, терзаемый тем, как с вами поступил, десять лет назад почил. Впал в горячку, очень страшная смерть, сеньорини, — печально поясняет альфа, обессиленно выпуская чужую руку.       Бэкхён глаза прикрывает устало и шумно, ладони в кулаки сживши, выдыхает. Ненависть к отцу в нем давно сменилась обидой, затем пустотой. Смерти он ему никогда не желал и был твердо уверен, что тому на него все равно. Даже думал, что услугу семье, сбежав и из нее себя вычеркнув, оказал, и в очередной раз жестоко ошибся, однако вины не испытывает, лишь горечь на языке чувствует и ничего не меняющее сожаление. Упокой, Господь, душу усопшую, но не омеги мятежную, от родителя строгого себя и Чимина спасавшую. — Рауль, если вы как и прежде мне блага желаете, прошу вас о том, что вы меня видели, никому не рассказывать. Мне нет в ваших жизнях места. Я сам того не хочу, — серьезно на поникшего от его слов старика смотрит Бён. — А как же ваш папа? — Я ему обязательно напишу, но, как не уговаривайте, не приду. Просто знайте, что сейчас у меня и у моего сына все хорошо. Мы ни в чем не нуждаемся. — Так малыш тоже жив? — счастливо улыбается сквозь слезы Рауль, — Нам сказали, что он родился мертвым. — Потому что об этом я попросил, чтобы его от моего отца защитить, — признается Бэкхён, беря его ладони в свои, — Но а вы? Вы выполните мою просьбу? — С тяжелым сердцем, но выполню. Когда я вам мог в чем-либо отказать, сеньорини? Вы всегда были к нам, обычным слугам, добры, и слова в нашу сторону не сказали плохого. Но пожалуйста, и вы мне в ответной услуге не откажите. Утешьте старика рассказом о себе и о вашем сыне. Мне вас так не хватало... — Ладно, — сдается омега, приподнимая уголки губ в легкой улыбке, — Скамья под жасмином? — Прекрасный выбор, — к оной Бэкхёна, покряхтывая, ведут. — Как мой папа? Он не болеет? — задает вопрос Бён, опускаясь на деревянную, надежно от посторонних взглядов укрытую ветвями лавочку. — Цветет и пахнет. Временами по вам грустит, но справляется. Недавно в честь вашего имени открыл приют для сироток, — рядом альфа усаживается, — А сами вы как? Если мой старческий нюх меня не обманывает, от вас до сих пор пахнет сеньором Паком. Неужели самый красивый омега Сан-Антонио так и не вышел замуж? Ни в ком не нашел любви? — Вся моя любовь сосредоточена в моем сыне. Его зовут Чимин. Он омега, — коротко улыбается Бэкхён, задумчиво на подле гладь водную глядя. — Ему же сейчас где-то около девятнадцати? Где вы живете? — Так и есть. А живем... Я — то тут, то там, много путешествую, в общем, а Минни... Минни счастлив в браке со своим истинным альфой и ждет от него малыша, но где — я с вашего позволения оставлю в секрете. — Я так счастлив это слышать. Мы уже даже и не надеялись... — расчувствовавшись, шмыгает носом старик, — Но сеньорини, разве не опасно незамужнему омеге путешествовать в одиночестве? Вы, право, очень красивы, нисколько не изменились, словно и не было всех этих лет, а мир к таким, как вы, слишком жесток. Как вы справляетесь, чем на жизнь зарабатываете? — Вы мне льстите, Рауль, — накрывает Бэкхён его сухонькую, истертую в мозоли ладонь своей, — Как я уже говорил, у меня все хорошо. Вам не о чем переживать. Я здесь проездом и ненадолго. Закончу с одним небольшим дельцем и сразу же отправлюсь к сыну, — от скользкой темы уходит. Правды, что доброе сердце искренне любящего его альфы разобьет, он ему поведать не может. Пускай продолжает его тем, кем он когда-то был, считать, так для всех будет лучше. И в первую очередь для самого Рауля.       За теплой беседой, в которой Бён, чтобы не ранить старичка, где-то не договаривает, где-то откровенно лжет и от посещения отчего дома упорно отказывается, час пятью минутами пролетает. Его по прошествии омега со скамейки, сославшись на срочные дела, поднимается и, распрощавшись с альфой, намеривается уже было уйти, но тот этого ему, в спину замереть заставляющее бросая, не позволяет: — Сеньорини, знаю, для вас сеньор Пак давно пройденный этап, но я не могу вам не сказать... Он тоже вас искал. Все силы на ваши поиски бросил, даже, узнав истинную причину вашего, как ему ранее врали, отъезда, подрался с вашим отцом. — Зачем вы мне это рассказываете? — в полуобороте головы севшим голосом задает вопрос Бён. — Он тебя любил и по сей день любит, Бэкки, — откинув формальности, озвучивает, заламывая руки, мужчина. — Сомнительно. Когда любят, не обманывают, а Чанель обманул, и не единожды, — хлесткий ответ сквозь стиснутые до боли зубы. — Он разорвал помолвку. Сразу же на следующий день после... после того инцидента пришел просить вашей руки, но вас уже в Сан-Антонио не было.       Бэкхёна заметно ведет, кажется, вот-вот упадет, но он, игнорируя в ногах слабость и участившийся пульс, в положении вертикальном удерживается. Отчаянно за безразличности маску, сейчас как старая брусчатка растрескавшуюся, хватается, не позволяя себе перед Раулем расклеиться. Ёлли его искал... — Поговорите с ним, сеньорини. Вам обоим нужно объясниться. — Не вижу в этом необходимости. Двадцать лет не маленький срок. Он забыл меня и, вероятно, давно счастлив в браке, — твердо произносит Бэкхён, а внутри слезы кровавые проливает, с услышанным не смиряется, тому, что Чанель на ком-то женился, противится и за ненависть к нему, не осознавая, что это любовь, цепляется. — Но, исходя из того, что я вижу, не забыли вы, впрочем, как и он вас. Вы его любите, и не спорьте, а иначе не хранили бы ему верность. Ваш запах чист, метка подстерлась, однако не исчезла, но могла, если бы вы разлюбили, — улыбкой лукавой, собирающейся в уголках карих глаз паутинкой морщинок, лицо альфы расцвечивается. — Адрес тот же, — сокрушительный вдогонку удар, как будто омеге было мало всего до прозвучавшего, — Удачи разобраться со своими демонами, сеньорини Бэкхён.       Бэкхён, не обернувшись, уходит.