Сеньорини

      Бэкхён, как бы с собой ни боролся, как бы себя ни убеждал, что ничем хорошим посещение асиенды Чанеля для него не закончится, не смог от подспудного желания увидеть его отказаться. Теперь в рощице неподалеку, затаив дыхание, стоит, как какой-то выжидающий подходящего момента воришка, чтобы богатый дом обнести, что так, если подумать, и есть. Не сейчас правда, у поднаторевшего в подобных делах омеги способы несколько другие для достижения целей. Он, жизнью наученный, никогда на рожон не полезет, все предусмотрит, пути подготовит отхода. В данном же случае спешить точно не стоит, сейф обчистить не равно стащить кошелек. Впрочем, стащить кое-что все же придется. Ключ, который, как Бён знает, Пак носит на шее, а для этого ему с ним встретиться нужно и при том остаться не узнанным. Задачка та еще, требующая тщательного планирования, досконального изучения жертвы. Бэкхён то все, когда решался в Сан-Антонио вернуться, прекрасно осознавал, а потому и воспользовался подвернувшейся возможностью притвориться благопристойной омегой, вместо привычной, но ненавистной ему игры в салунную шлюху. А так у него и крыша над головой, и какой-никакой, но стабильный заработок, позволяющий не переживать о завтрашнем дне. Но не об этом далеко, смотря на слепящие белизной стены асиенды, думает Бён. Его, воспоминаниями захваченного, слова Рауля, в душу смятение принесшие, терзают, заставляя во всем сомневаться, совета послушаться и с Чанелем поговорить. И да, он, конечно же, поговорит, оное намеченному не противоречит, даже в план входит, но позже. Только как сердце, из груди навстречу истинному рвущееся, в ней удержать? Как маску неприступной холодности при встрече с ним на лице сохранить? Как даже спустя года бушующим внутри чувствам не поддаться? Бэкхён без преувеличений не знает, глядя на него, ведущего под уздцы вороного коня, не понимает. Молчаливые слезы глотает, под сетчатку ореховых глаз лик любимый вбирая, и едва ли дышит, по чертам возмужавшим взглядом блуждая. Чанель все такой же красивый, но, в отличие от себя прежнего, по-юношески задорного, отчего-то печальный, будто поблекший, утерявший всякую в выражении лица живость. Огненно-рыжие волосы слегка припорошены начинающейся на висках сединой, на хмурящемся лбу складка глубокая никак не разгладится, тело, в плечах заметно раздавшееся, полнится силой, привычно топорщащиеся уши вызывают у омеги, всегда находившего эту его особенность очаровательной, тоскливую улыбку. Жаль из-за расстояния глаз ирисовых не видно. Он бы очень хотел их увидеть, плен рук горячих на себе ощутить, вкус его губ почувствовать на своих, в альфе истинном раствориться. Былое, но не забытое, Бэкхёна волной прошлого захлестывающее с головой...

Двадцать лет назад.

      Бэкхён, сидя в роскошной гостиной асиенды Паков, откровенно скучает. В щебетание рядом прохаживающихся омег, предвкушающих знакомство с сыном хозяев приема, по слухам на днях вернувшегося из дальних краев, не вслушивается. Ему дела нет до их воздыханий любовных, он бы лучше дома остался и, пользуясь отсутствием родителей, оседлал своего гнедого коня, после в поля галопом умчался, что и без того проворачивается им регулярно. Бён всей душой высшее общество, загоняющее под строгие рамки, правила поведения, ненавидит. Обычным быть хочет и ни от кого не зависеть, замуж за выбранного отцом в ближайшем будущем альфу не выходить, что, учитывая привилегированное положение его семьи, невозможно. Омеге, мечтающему о искренней любви и свободе, оное не мешает грезам о несбыточном предаваться, что выливается в постоянные из-под надзора побеги и последующую за тем ругань с папой, неустанно твердящим о приличиях и долге. Бэкхён на это закатывает глаза и, запершись в своих покоях, раздраженно бурчит, что никому ничего не должен. В чем вообще его вина? В том, что родился омегой, а не альфой? Почему он обязан своим счастьем жертвовать в угоду амбиций семьи? Чушь несусветная, из поколения в поколение повторяющаяся, кем-то навязанная, мол, нерушимый закон. — Бэкки, чего ты снова весь как лимон скуксился, — журит Луис в себя погрузившегося сына, — Иди за рояль лучше, порадуй гостей своим музицированием. — Так он и есть лимон, — хихикнув, на ухо подруге шепчет какая-то девушка, намекая на запах Бэкхёна.       Бэкхён, силясь не опрокинуть на нее чашку с чаем, то слышит прекрасно, но не говорит ничего. Тяжко вздыхает и, гордо плечи расправив, идет к инструменту. Музыка одна из немногих его отдушин, помогает от всего абстрагироваться и в доме скучные дни коротать. Садится на бархатом отороченную табуретку, поправляет белый пиджак, руки на клавиши укладывает и начинает играть. Печальна и тосклива выходящая из-под его пальцев мелодия, трогающая не только струны внутри рояля, но и души. В нее чистый пронзительный голос омеги вливается, добавляет ей красок, слух присутствующих в гостиной ласкает, заставляя разговоры прервать и слушать его, в себя за пением ушедшего и не замечающего вошедшего в помещение альфу, в честь которого и был устроен прием. Альфа же, завороженный талантливым незнакомцем, позади становится него, внимательно за каждым его движением наблюдает, аромат притягательный лимонный вдыхает и понимает, что этот омега, кажется, приходится ему истинным, а иначе то, что он сейчас рядом с ним чувствует, по-другому не объяснить. А чувствует Чанель, желая наедине с юношей красивым остаться, многое. От головокружения приятного до банального пропуска сердца ударов, грозящегося клетку грудную, проломив ребра, покинуть, чтобы аккурат в чужие ладошки миниатюрные приземлиться.       Бэкхён, для куплета следующего воздуха побольше вдохнув, сбивается неожиданно: в легких вместо кислорода запах дерева чайного, все его существо мгновенно захватывая, осел, отчего ему как-то сразу же не до музицирования сталось. Аккорд фальшивый и в панике обернувшийся Бён, взглядом встречающийся с ирисовыми глазами, в ответ сверху вниз на него, оробевшего, смотрящими, в себя без остатка затягивающими. Шутка дурная судьбы, в последствии всю жизнь Бэкхёна разрушившая. — Простите, сеньорини. Я не хотел вам мешать, — слова вкрадчивые без вины толики, со шлейфом легкой игривости, отображающейся в обворожительной улыбке, — Могу я узнать имя того, кто покорил меня своим голосом? — Можете, если сами представитесь, — собрав по крупицам самообладание, наводит вид неприступный омега. — Пак Чанель, — не теряется парень с ответом, игнорируя со стороны гостей шепотки. — Бён Бэкхён, — встает юноша с места, намериваясь на том странное знакомство закончить. Чанеля взгляд, на молекулы разбирающий, для него слишком смущающий, а его аромат кажется под каждую клеточку кожи забравшимся, дара речи лишающим. — Уже уходите? Я надеялся на продолжение, — не договаривают на какое. — Не в упрек вам, сеньор Пак, но у меня для продолжения пропал всякий настрой, — хмыкает Бэкхён и, намериваясь прогуляться в саду, идет на выход из особняка.       «Дерзкая штучка», — в спину ему Чанель смотрит, надеясь его позже найти, но а пока предстоит поприветствовать как должно собравшихся здесь людей. Приличия чертовы.       Бён, тем временем, выйдя в благоухающий цитрусовыми и гранатовыми деревьями двор, целенаправленно к увитой виноградными лозами беседке направляется. Там, наслаждаясь уединением, на скамеечку резную усаживается. Мысли после произошедшего в порядок пытается привести. Не случалось еще ничего подобного с ним. Не выбивалась из-под ног почва, сердечко не екало, глаза в глазах не тонули, аромат чужой смятение внутри не вызывал, душа ни к кому не тянулась навстречу. Неужели это и есть пресловутая, ушедшая в разряд мифов истинность? Он о ней не просил, не хотел, тогда почему и зачем? И главное чем она для него, жизнью неискушенного, обернется? Глупо, наверное, о том рассуждать, а вдруг показалось? — Сеньорини Бэкхён не любит приемы? — только-только успокоившегося омегу наваждение в лице Чанеля настигает, подле вставая.       «Красив», — вместо того, чтобы ответить, юноша думает, высокого, больше, чем на голову его выше альфу разглядывая, — «А вот уши милые смешные». — И все, что с ними связано, тоже, — спустя полминуты удосуживается он ответить, — Впрочем, как, видимо, и вы, сеньор Пак. Прием был организован по вашу честь, но вы почему-то здесь, а не там. — Для вас просто Чанель. И да, не люблю. Тем более тут такой, чтобы его покинуть, повод удачный и очень даже приятный, представился, — в улыбке загадочной расплывается парень, бесцеремонно опираясь ягодицами об позади себя стол. — Намекаешь, чтобы я тебе любезностью на любезность ответил? — намеренно проигнорировав последнее от него предложение, интересуется Бён, — Что ж, ладно. Тогда и я просто Бэкхён. — Твой дерзкий язычок мне импонирует, — ухмыляется Чанель, от его личика миниатюрного взгляда не отрывая. Омега перед ним совсем крохотным кажется, прелестным и невинным, достойным кистей лучших художников. Каштановые волосы кокетливо закручиваются в районе хрупкой шеи колечками, пухлые чувственные губы то и дело облизываются, на по-детски пухлых щечках румянец едва заметно играет, кожа, несмотря на южное солнце, светла и чиста, так и манит к ней прикоснуться, эту нежность под пальцами воочию ощутить, но больше всего Чанелю нравятся его ореховые глаза с вкраплением алых точек. Им подобным он не встречал никогда и, уверен, уже не встретит. — Соответствую твоему, — отбивает омега, в жесте защитном на груди руки складывая. — И не только ему, а если ты не понял, то мне всему. — Спорное утверждение. Ты меня видишь впервые, совсем не знаешь, — бросает Бэкхён, осознавая подтверждение догадки об истинности. — Так позволь узнать, сеньорини, — Пак говорит, не теряя улыбки, — А увидел я достаточно. — Думаешь, это зависит от меня? Даже если бы я и хотел, мы с тобой не простолюдины, чтобы беспрепятственно, без лишних глаз встречаться когда заблагорассудится, — озвучивается с налетом невольной печали. — А ты разве не хочешь? — ироничный вопрос, подмечая его в своем присутствии часто пропускаемые вздохи, пленительные, в пол дощатый беседки потупленные омуты, усилившуюся, уже перешедшую на шею малиновую краску, — Не знаю, понял ли ты или же нет, но мы с тобой истинные, Бэкхён, а свое я никогда не отпускаю, борюсь за него. И за тебя буду.       Бэкхён опешивает. Услышанное его в противоречия вводит. С одной стороны настойчивость альфы приятна, а с другой... — Если истинность — это все, что тобой движет, то нам не о чем разговаривать, — ровно отчеканивает он, поднимая уверенный взгляд на Чанеля. — Нет, не все. Да, она дала весомый толчок, но, войдя в гостиную, первое, что меня в тебе заворожило — твой голос, игра на рояле. Ничего красивее не слышал. Мелодия была печальной, что-то внутри меня сразу же перевернувшей, заставившей в нее погрузиться, захотеть понять причины, почему ты именно эту композицию выбрал для, казалось бы, веселого вечера. После я почувствовал твой запах, увидел твои поразительный глаза и безвозвратно пропал, — на одном дыхании альфа выпаливает, признаваясь в сокровенном. — И как? Понял? — затаив дыхание, спрашивает Бён, чуть жмурясь от упавших на лицо лучей закатного солнца, его ласкающих, золотом червонным расцвечивающих. — Ты, как и я, свободы желаешь. Всей душой из-под установленных правил, рамок, законов рвешься сбежать. От невозможности этого грустишь, с тем несмирение отражаешь в словах песни. Мои дни ползают по полу, твои дни снова улетают в небосвод. Позволь мне освободить тебя, сеньорини.       И Бэкхён позволяет. К Чанелю, ему поверивший, при каждой возможности сбегает. Катается с ним на лошадях, во время приемов под сводами беседок в его руках прячется, на его поцелуи как на морфий подсевший, уже первым к напротив губам тянется, им в плен сдается, безропотно любовью на любовь отвечает, в пламенные, разбросанные на своих коленях волосы зарываясь пальцами, поет ему колыбельные, всего себя дарит истинному, ни о чем не задумываясь, в пальметтовой роще соглашается на первую близость...

***

— Что ты делаешь, Ёлли? — смехом колокольчиковым заливается опрокинутый на лопатки под тенью пальмы омега. — Люблю тебя, сеньорини. Что же еще? — по шее беззащитной влажной цепочкой поцелуев альфа ползет, расстегивая перламутровые пуговки на его лазурной рубашке. — Ты хочешь со мной...? — на выдохе спрашивает покрасневший от на себе далеко не целомудренных касаний Бэкхён. — Даже не представляешь насколько, — легкий в ключицу укус. — Не могу больше сдерживаться. Полгода из-за тебя сижу как на пороховой бочке. С ума меня сводишь, — добравшись до точенной скулы, дурманящий шепот. — Думаешь, я не так же? — судорожно Бён выдыхает, нисколько происходящему не препятствуя. За волосы рыжие к себе Чанеля, соскучившись по его губам, тянет. Требовательно к манящим половинкам припадает, чужую талию ногами длинными оплетая. Их сминает, но бой не выигрывает, быстро голоду альфы, сплетающегося с ним языком, сдается. Тихонько, ощущая бока худые сжавшие руки, постанывает. По траве елозит беспомощно, по сильной спине блуждая ладошками, большего, согласный на все, жаждет. Лишь бы с ним и для него только.       Чанель, едва ли устами Бэкхёна насытившись, с него остатки одежды срывает, аналогично, ненамеренный прерываться, со своей поступает. Под собой распятое, без единого изъяна тело боготворит. Сосков нежно-розовых тугие вершинки облизывает, зубами оттягивает, заставляя омегу в наслаждении сучить по траве пятками. К ароматной железе примеряется, но понимая, что еще рано, от шага опрометчивого сдерживается, решает с меткой до свадьбы повременить. Бутоны алые, пересиливая себя, садит только в местечках укромных, от нежелательных глаз сокрытых, опасаясь подставить перед родителями. Омега о том не думает, в своем истинном растворяется, не зная, что истинный уже помолвлен с другим, что вскоре тем будет исправлено, но все равно слишком поздно, чтобы все в дальнейшем случившееся предотвратить. Юность бурная, кипящая кровь рассуждать здраво не позволяет, в будущее не смотрит и назад не глядит, часто на страдания обрекает, в их случае на двадцать лет растянувшиеся впоследствии, но а пока Бэкхён бедра раздвигает покорно, навстречу его нутро раздвигающим пальцам подается. От давления на нервов комочек жалостливо хнычет, руками ослабевшими по вспотевшей смуглой коже скользит, ее оцарапывает, всем собой намекая пальцы на член заменить. Чанель заменяет, сразу же и до конца в нутро сжимающееся входит, вырывая из горла Бёна задушенный вскрик. Невольные слезы с уголков глаз красивых сцеловывает, так за доставленную боль извиняется. Делает пробные толчки, преступно медленно покачиваясь. Дождавшись расслабленности Бэкхёна, наращивает темп, вновь в плен губы искусанные захватывает, с них все стоны съедает. От его узости то и дело порыкивает, сопровождаясь звонкими кожу о кожу шлепками. Никак, балансируя где-то на грани, от него не оторвется, обоюдно излившись, запечатывает тугое мышц колечко узлом. Омегу, усаживая на себя, аккуратно переворачивает, по макушке, уткнувшейся ему в подбородок, нежно поглаживает, счастьем безграничным наполняясь от того, что первый для любимого мальчика во всем. — Пообещай мне, что навсегда, Ёлли, — шепчет Бэкхён. — По-иному и быть не может, мой сеньорини, — улыбается Чанель, его во вздернутый, присыпанный веснушками носик чмокая звучно, — Я люблю тебя, Бэкки.

***

— Это ключ от твоего сердца? Заметил, ты его никогда не снимаешь, — удобно устроившись на обнаженной груди Чанеля, игриво пробегается по ней пальцами Бэкхён, подцепляя его подвеску.       Оба после страстной близости вспотевшие, разомлевшие в объятиях друг друга в конюшне особняка Бёнов на сене лежат, ни о чем не переживают и не заботятся. Очередным тайным свиданием наслаждаются, от жестокой реальности привычно сбежавшие, в напротив глазах тонут, желая в этой ночи остаться. В соседнем стойле Марин — гнедая лошадка омеги, похрапывает, об пол дощатый копытом бьет, будто о чем-то любимого хозяина предупреждает. Жаль только хозяин его мыслей не умеет читать, оное многое бы изменило, конец сказки предотвратило. — Ключ от моего сердца в твоих руках, сеньорини, — перехватывает ладошку Бэкхёна Чанель, ее в костяшки целует, — А этот от нашего семейного сейфа. Отец отдал мне от него дубликат сразу же, как мне исполнилось восемнадцать — традиция.       Бён от его слов млеет, пряча лицо в чужом плече, едва от нового признания не пищит. Пак не устает о своей к нему любви говорить, а он и без того в ней не сомневается. Доверяет всецело, всепоглощающе в ответ любит, терпеливо дожидаясь от него предложения выйти замуж, ведь уверен, что истинный не обманет, одного никогда не оставит. Он обещал. Почему тот тянет и почему их отношения до сих пор держатся в секрете, не задумывается, беспрекословно подыгрывает и продолжает из дома сбегать, планируя со дня на день о том, что находится в тягости, ему рассказать, тем к шагу решительному подтолкнуть. У них скоро будет малыш. Их маленькое сокровище. А на шее омеги, как неделю уже, метка красуется, которую приходится маскировать и травами натирать, чтобы отец ничего не учуял. Счастливейшее воспоминание. — А у меня нет ключа. Для тебя мое сердце открыто, оно давно только тебе принадлежит, — чмокнув альфу в скулу, омега в его смешно топорщащееся ухо мурчит. — Напрашиваешься на второй раунд, — опрокидывают юношу на лопатки. Над ним, вглядываясь в лукавые омуты, расставив руки около его головы, нависают. — Может, я этого и добиваюсь, — дразняще губу прикусывает Бэкхён, раздвигая покрытые алыми метками бедра. — Чертенок, — шепчет Чанель, в намерении его уста захватить ниже склоняясь. Между тем, позади звуки приближающихся шагов раздаются, его заставляют насторожиться и от Бёна резко отпрянуть. — Что случилось? — не понимает юноша. — Живо одевайся. Сюда кто-то идет, — в ответ краткое, спешно натягивая белье. — Боже, — суетится Бэкхён, путаясь в горловине батистовой белой сорочки, — А если это... — договаривать не приходится: в конюшню, их на месте преступления заставая, отец врывается. Сбылись худшие опасения, благо юноша в панталончики впрыгнуть успел, однако ситуация от этого лучше не стала. — Бесстыдник! Какой позор на нашу семью! — с ходу Сынри во всю мощь голосовых связок кричать начинает, пока его сын за крепкой спиной парня прячется, — Я давно подозревал, что неспроста отпрыск Паков постоянно рядом с тобой ошивается! — Позвольте мне объясниться, сеньор Бён. Мы с вашим сыном истинные, и я... — собой прикрывая Бэкхёна, пробует Чанель воззвать к благоразумию альфы, вслед за которым только что вошли еще двое мужчин. — Замолчи, ничего не желаю слушать. Ты уже сделал достаточно, — продолжает брызгать слюной старший Бён, подходя к паре вплотную. — А ты, — обращается к жмущемуся к Паку омеге, — быстро в дом, — его за запястье больно хватает, выдергивая без всяких церемоний из-под защиты. Пришедшие с ним слуги, тем временем, Чанеля, было воспротивившегося, скручивают, к юноше, как бы он ни брыкался, не подпускают, валят на землю. — Отец, — навзрыд плачет Бэкхён, — Мы любим друг друга и скоро поженимся... — Любите? Поженитесь? — зло Сынри усмехается, толкая сына в сторону выхода, отчего тот, не удержавшись на дрожащих ногах, падает, коленки голые стесывая. — Да, кое-кто определенно себя скоро узами брака свяжет, если быть точным, через месяц, но не с тобой. — О чем вы говорите, отец? — юноша, всхлипнув, спрашивает, растерянно с одного на второго бегая взглядом. — Так этот ублюдок даже не удосужился тебе рассказать? — неприязненно на дерущегося с его людьми Пака смотрит мужчина, — Помолвлен твой истинный, — в беззащитную душу омеги плюет, ее разбивает, сердце ранимое заставляет слезами кровавыми истекать. — Бэкки, не слушай его. Я разорву помолвку. Мне никто, кроме тебя, не нужен! Я приду за тобой! Верь мне, Бэкхён! — умудрившись скинуть с себя альф, к истинному Чанель бежит, но тут же обратно к полу лицом прижатым оказывается. — Идем, — резко вздернув правдой сломленного Бэкхёна за ворот сорочки, за собой насильно его волочит Сынри. — Отец, пожалуйста... — слабо из-за нехватки сил и воздуха в легких сопротивляются. — И ты после такого смеешь называть меня отцом? Посмотри на себя. Полуголый, альфой помеченный, от тебя как от салунной шлюхи смердит. Да ты и есть шлюха, — в особняк омегу заталкивают, вновь его вынуждая упасть, — Больше ты, пока мы не найдем тебе супруга, отсюда не выйдешь. Правда не представляю, кто тебя, обесчещенного, согласиться взять замуж. Впрочем, сойдет любой, лишь бы этот позор с наших голов смыть. — Ёлли вернется за мной! Он обещал! — не сдается Бэкхён, вопреки всему, своей паре веря. — Насколько же Пак тебе голову запудрил. Он помолвлен! Очнись, Бэкхён! Тобой воспользовались! Ты для него не более чем подстилка. — Не говорите так! — от слез задыхаясь, поднимается нетвердо на ноги юноша. Своего вида непристойного не стыдится, оное последнее, что его сейчас волнует, — Я беременный.       По его щеке ладони чужой наотмашь удар ждать себя долго не заставляет: — Как будто мало нам того, что случилось, так еще и это?! — орет Сынри на приложившего к горящей коже руку Бэкхёна.       На шум Луис и слуги сбегаются, ошарашенно глядя на картину представшую. Рауль, всегда младшему Бёну сочувствующий, к нему подбегает и плед, взятый с кресла, на его дрожащие плечи накидывает, готовый, не страшась гнева хозяев, добрейшего из людей защищать. — Сынри, что здесь происходит? Почему наш Бэкки в таком виде? Ты что, его ударил? — ошарашенно спрашивает папа, подходя к сыну. Обеспокоенно его, никак не успокаивающегося, оглядывает. — Ну-ка, солнышко, покажи щеку. — Лучше спроси, что уже произошло. Наш, как ты выразился, Бэкки, за нашими спинами трахался с выродком Паков, получил от него метку и ублюдка под сердцем, — язвит покрасневший от бессильной ярости сеньор Бён. — Чего встали? — взгляд переводит на слуг, — Зовите лекаря. От ребёнка срочно надо избавиться.       Луис от разваливающейся на глазах семьи назад отшатывается. Затем без чувств, подхваченный Раулем, в его руках опадает. Бэкхён, повергнутый в шок отцом сказанным, в жесте защитном накрывает пока еще плоский живот и к стене испуганно пятится. — Вы не посмеете. Я не позволю убить моего ребенка, — едва слышно губами обескровленными шепчет. — Еще как посмею, — очередной удар хлесткий пропитанными ядом словами. — Нет, не посмеете, если не хотите вместе с ребенком и своего сына убить. Срок пять недель, — появляется в проходе вышеупомянутый лекарь. — Значит, не один Бэкхён меня за нос водил? Кто еще знал? — налившимися кровью глазами на слуг смотрит мужчина.       Слуги молчат, взгляды в пол тупят, всем сердцем сопереживая младшему Бёну. Они не знали, по крайне мере не все, но о многом, прикрывая его частые отлучки, догадывались. — Разве я вам мало плачу, или что? Не он, а я вам хорошую жизнь обеспечиваю! Ладно, не хотите — не отвечайте. Соберите вещи этой шлюхи, по-ошибке зовущейся моим сыном. Больше вы его не увидите, не увидит никто. Рауль, подготовь экипаж. Через час мы отбываем, — безапелляционный приказ.       И вновь тишина, изредка прерываемая всхлипываниями омеги, кажется, из реальности выпавшего. Такого сейчас беззащитного, не Чанелем опороченного, а собственным отцом. — Живо, я сказал! Будет сопротивляться, — кивают на юношу, — Насильно одеваться заставьте. — Отец... — последний жалостливый шепот. — Я тебе не отец. Я изгоняю тебя из семьи в монастырь. Там подумаешь о своем поведении, а как разродишься, я решу, что с тобой делать дальше. Разговор окончен.

Как и жизнь Бэкхёна.

***

— Да тише ты, не брыкайся, — укладывает Кибом на свою кровать упорно от него отбивающегося Бэкхёна, — Или ты хочешь, чтобы у тебя выкидыш случился, дурья башка? Так давай, вперед. Твой отец этому очень даже обрадуется. — Да что ты знаешь? — омега кричит, умудрившись в бедро пнуть послушника. — А чего тут знать-то? Мне вот все предельно понятно. Влюбился, залетел, за что и был из семьи изгнан, но спешу тебя огорчить, лишь на время, а иначе твой папаша не приказал бы за тобой так тщательно, чтобы ты не сбежал, следить, — хмыкает Ким, усаживаясь рядом с ним на кровать. — И сбегу, — всхлипывает Бён, от беты назойливого к облупившейся стенке отворачиваясь. — Не-а, не сбежишь, если не идиот, конечно же. Куда ты с пузом пойдешь? Ладно сейчас, пока срок не такой большой, а потом? А я тебе скажу: в бордель. За стенами монастыря никому ты будешь не нужен, никто тебя на нормальную работу не примет. — К моему истинному! — Который тебя предал? — усмехнувшись, иронизируют, — Да ты даже до него не доберешься, а если и доберешься, отец тебя под замок снова посадит. Не разрешит вам быть вместе. — И что ты предлагаешь? — утерев слезы, принимает вертикальное положение юноша. — Смирение сыграть и разродиться спокойно, а уже после делать что только твоя душенька пожелает. Хрыщ ясные указания по поводу тебя и твоего ребенка дал. Тебя — вернуть ему, а малыша... Сам догадаешься, может? — губы неприязненно Кибом кривит, оправляя монашескую рясу.       Бэкхён, не акцентируя внимания на фривольном поведении в выражениях парня, с белоснежными простынями сливается, начиная вновь в голос рыдать. Осознание всего с ним случившегося его только теперь полно, волнами боли накатывая, накрывает. Очевидно, он и вправду Чанелю, его обманувшему, не нужен. Прав Сынри, он для него был всего лишь подстилкой, но не прав в том, что собирается еще не родившегося и ни в чем неповинного кроху убить. Бэкхён всем рискнет, однако лишить жизни своего уже горячо любимого ребенка ему не позволит. Собой пожертвует, но все возможное и невозможное, чтобы его спасти, сделает. — Как мне быть? Прости, не знаю твоего имени, — пересиливая истерику, спрашивает хрипло омега. — Кибом, но для тебя Ки, — улыбается бета, ему руку протягивая. — А я Бэкки, — охотно пожимает Бэкхён чужую ладонь. — А ты не безнадежен. Правильный настрой, лимончик, — подмигивает послушник. — Значит так, запомни первое и самое для тебя сейчас главное правило: я единственный в этой богадельне, кто на твоей стороне, поэтому доверять ты можешь только мне. Со временем, думаю, еще поддержкой чьей-нибудь заручимся. Я уже работаю над этим. Надо же будет как-то скрыть от твоего отца, что ребенок останется жив, ну и здесь же расти. А ты, чтобы тебя не забрали сбежишь, как и хотел. Попробуешь поискать работу, а как встанешь на ноги, за ним вернешься. — А ты точно послушник? — шмыгнув носом, смешок истеричный Бён выдает. — Я — это я и никто другой больше. Мы сами творцы своей судьбы, и только нам ее и вершить, а не каким-то кем-то там придуманным богам. Ну что, как тебе план? — Звучит разумно... — Кто бы сомневался, — самодовольно хмыкает Ким, приобнимая омегу за плечи, — Выше голову, прорвемся. И давай это... успокаивайся, — заметив, что он снова собирается разрыдаться, добавляет поспешно, — Тебе нельзя волноваться. Не о себе или истинном думай, а о малыше. — О Минни. Я назову его Чимином, — робкой улыбкой расцвечивается Бэкхён, отчего уверенный, что у него будет именно мальчик.