Сеньорини

      Бэкхён, погруженный в воспоминания, не сразу замечает, как к Чанелю присоединяется О Сехун, приходящийся тому лучшим другом. Видимо, года оказались над их дружбой не властны, как и над любовью Бэкхёна, которую он, захваченный мыслями о мести, упорно отрицать продолжает, обдумывая в голове план. Пока еще шаткий, шероховатый, из-за недостающей информации недоработанный. Вместе с тем, мужчины к роще ближе подходят, всего в нескольких метрах, что-то обсуждая, останавливаются от него, вжавшегося в ствол многовекового, надежно укрывающего от посторонних глаз дуба. — Брось, Пак, сколько можно вести затворническую жизнь? Сегодня в «Дикой Розе» обещается шоу с участием самых красивых омег, — доносится до Бёна не потерявшим юношескую задорность голосом темноволосого альфы, — Знаю-знаю, сейчас ты как обычно думаешь, что красивее сеньорини Бэкхёна для тебя нет никого, но не пора ли его уже отпустить? Даже если он выжил, то наверняка вышел замуж и... — Он выжил, — раздраженно его Чанель обрывает, верить в другое отказываясь. До сих пор любимого омегу не забыл, как и прежде его всепоглощающе любит, все эти лета виня себя, что не спас, не уберег, предал его доверие, буквально все чувства растоптал, не открыв правды. — Да-да, выжил, но наверняка тебя давно забыл, вычеркнул из своей жизни. Будь по-иному, он бы вернулся, но он нет. Тебе сорок один год, Чанель, а ты все о несбыточном мечтаешь, забывая жить. И вечером я это исправлю, — говорит уверенно Сехун. — С помощью шлюх? Я не пойду с тобой в салун, и не проси, — неприязненно кривит губы Пак, ни в ком, кроме Бёна незаинтересованный.       Бэкхён его отвращение чувствует, оно его на куски разрезает, безжалостно ранит, потому как он немногим отличается от салунных омег, пускай и не спит ни с кем, прикосновения альф ненавидит, зачем-то себя бережет, хотя давно мог, благодаря своей привлекательности, охомутать какого-нибудь богатого холостяка и зажить припеваючи. — Я и не собирался, ведь ты, мой дорогой друг, не далее, как вчера, проигрался мне в карты, но вместо денег, я помнишь что попросил? — расплывается в хитрой улыбке О и, не дождавшись ответа, весело добавляет: — Желание. — Так и знал, что ты что-то подобное выкинешь, — обреченно вздыхает мужчина, понимая, что выхода у него нет. — Долг платежом красен, Ёль, так что к восьми жду тебя у салуна, — добивает Сехун, однако Чанель, отчего-то насторожившись, его больше не слышит. Тянет неверяще носом, глазами ирисовыми по подле деревьям блуждая в поисках источника лимонного, все внутри переворачивающего аромата. — Что с тобой? — нахмуривается альфа, заметив странное поведение друга. — Ты чувствуешь? Пахнет лимонами, — едва слышно Пак произносит, заставляя прячущегося неподалеку омегу испуганно замереть.       Ну, не идиот ли не спрыснуться духами, прежде чем сюда приходить, думает тот. Его и самого от запаха чайного дерева, исходящего от истинного, ведет, вынуждает дышать через раз, чтобы к нему не потянуться, ему не поддаться... — Конечно, пахнет. Ты всю территорию своей асиенды цитрусовыми засадил в память о Бэке, — фыркает О. — Да нет же, этот отличается. Так пах он... — целенаправленно Чанель на запах идет, а у Бэкхёна уходит земля из-под ног. Доигрался. — Кажется, у кого-то начался старческий маразм, — одергивает друга за локоть Сехун, останавливая его в какой-то паре метров от омеги, которого невольно сейчас этим спас. — Успокойся уже, его здесь нет и никогда больше не будет. Понимаю, разбередил твои раны, вот тебе и мерещится всякое, — впавшего в прострацию мужчину к себе разворачивает, чем и пользуется Бэкхён, подрываясь сразу же с места.       Бежит, запрещая себе оборачиваться, между стволов деревьев зайцем петляет, несмотря на набранную скорость, бесшумно, не ломая ни одной веточки, словно бестелесная тень, да он, рассыпавшийся пеплом еще двадцать лет назад, и есть такой. Скрываться от кого бы то ни было для него, наученного опытом, не впервой, иначе бы не выжил, решетки или отрубленной за кражи руки не избежал, сгнил в канаве. Спустя десять минут беспрерывного бега Бён позволяет своему усталому телу привалиться к пальме и перевести сбившееся напрочь дыхание и из-за охватившей его истерики едва не смеется. Это же надо было так проколоться, почти попасться, и как хорошо, что Сехун успел вовремя вмешаться, а еще неплохой шанс получить заветный ключ подарить. — Салун, значит, — улыбается криво Бэкхён, — Что ж, пора вернуться к истокам.

***

      Бэкхён, изредка посматривая на настенные часы, перерывает свой чемодан в поисках подходящего наряда для вечера. Никто его, благо, не беспокоит, ни о чем не спрашивает, позволяя провести выходные в уединении. Разве что Мёнсу к ужину приглашал, но омега, сославшись на усталость после долгой прогулки, мягко ему отказал. Теперь на сетчатые чулки смотрит, прикидывая, как они будут смотреться с алой атласной юбкой. Соблазнительно, маняще, зовуще, так, как и надо, чтобы кое-кого определенного свести с ума, но получится ли? Не то чтобы Бён сомневался в своих навыках, однако разговор между Чанелем и Сехуном никак из его головы не выходит, заставляя не о плане думать, а о словах второго, в которых черным по белому значилось, что первый не женился, его, Бэкхёна, не забыл, постоянно о нем вспоминает и... мучается? «Бред какой-то», —фыркает Бэкхён, раздраженно тряхнув влажными волосами, дабы ненужные, мешающие намеченной цели мысли выкинуть из головы, что получается не особо. Постоянно воспоминаниями под тем чертовым дубом оказывается, где спустя столько лет вновь увидел Чанеля, его голос услышал, аромат ненавистно-любимый почувствовал. Больно. Очень. И эта боль, как с ней ни борись, не проходит, распарывает старые шрамы, открывает новые раны. Что уж и говорить, если омега даже не помнит, как необходимую информацию о нужном салуне в городе узнавал, как туда ходил, как умудрился за определенную плату уговорить местную блудницу представить его вечером, как замену себе, мол, сама она приболела. Собственное состояние Бэкхёна пугает, давно он себя настолько разбитым, не готовым не ощущал, что задавливать, пересиливать надлежит, а иначе роль обольстительной бестии не сыграть, опять-таки проколоться, чего нельзя допускать. Все это ради Чимина, ради его сына, который его ждет.       Выбрав подходящую одежду, Бэкхён аккуратно складывает ее в узелок, намериваясь переодеться в лесу, и выходит из комнаты. Показываться в подобном виде перед обитателями пансиона — с потрохами сдаться. Через пятнадцать минут он, избежав случайных свидетелей, выбирается на знакомую тропку, где, укрывшись под сенью фруктовых деревьев, начинает спешно переодеваться. Бён не Чимин, так и не научившийся без посторонней помощи справляться с корсетом, поэтому особых проблем со всякого рода завязками, подвязками у него не возникает. Закрепив чулки, окольцевав тонкую шею черной бархоткой с искусственным посередине рубином, поправив шнуровку и юбку, омега достает зеркальце и ярко подкрашивает глаза, спрыскивается розовой водой для притупления своего настоящего аромата, замазывает метку и проходится по губам красной помадой. Красный, сколько он себя помнит с момента побега из монастыря, в принципе его цвет, никогда не подводит, усиливает желание альф, скрывает под собой чистую, никем незапятнанную душу, которую, вопреки всему, не осознавая того, сохранить умудрился. Закончив с макияжем, Бэкхён добавляет к получившемуся образу последние, но самые важные элементы: темный парик с удлиненными локонами и атласную полумаску, выгодно подчеркивающую ореховые с вкраплением кармина лукавые омуты. Затем натягивает на озябшие плечи накидку и, спрятав в кустах оставшиеся вещи, направляется в Сан-Антонио. Там, выбирая более безлюдные дороги и проулки, добирается до черного входа «Дикой Розы», у которой, как и уславливались, его ждет Эсперанса, симпатичная молодая шатенка с серыми глазами. — Баа, да тебя не узнать, Розали, — присвистывает она, восхищенно оглядывая скинувшего плащ Бэкхёна. — Никогда бы не подумала, что ты можешь быть таким. Где тот благопристойный омега, что на кой-то черт уговаривал меня днем согласиться на эту авантюру? — звонко смеется, пропуская его в помещение. — Прикинуться можно кем угодно, Эспи, тебе ли не знать? — беззлобно иронизирует Бён, идя за девушкой по узкому коридору. — Надеюсь, наш договор в силе? — Я хоть и шлюха, но честная, слово свое держу, особенно когда оно сдобрено щедрым вознаграждением, а ты был щедр, милашка, — в ответ игриво глазами в мужчину стреляют, — Хозяина я предупредила, он был не против. Правда, сначала у меня возникли сомнения, что ты сольный номер потянешь, тем подставишь меня, но глядя на тебя сейчас... В общем, ты не так прост, как казалось, но все-таки зачем тебе, омеге благородных кровей, это? Острых ощущений захотелось? — Острых ощущений мне хватает, поверь. И с чего ты взяла, что я благородных кровей? — нахмуривается Бэкхён, однако ее выводу не удивляется. Обитательницы подобных заведений порой очень догадливы, умеют подмечать даже самые незначительные детали, что помогает им более выгодного клиента для себя выбирать, банально выживать в этом мире жестоком. — Манеры, Рози. Они сразу же тебя выдают. Разговаривая со мной, ты был галантен, аккуратен в словах и витиеват в выражениях, — остановившись у двери в гримерную комнату, поясняет Эсперанса и переходит к насущному: — Что ж, мы пришли, твое выступление будет после Луи, я ему о тебе рассказала. Он же, если что, тебе и подскажет. Но для большей надежности советую позолотить ему ручку, а то мало ли. — Спасибо, Эспи, — искренне омегу благодарит Бён, двери толкая. — Тебе спасибо за внеплановый выходной, — улыбается девушка и, одернув зеленую юбку, уходит, повиливая пышными бедрами.       Луи оказывается веселым и словоохотливым пареньком, что в обычное время Бэкхёна бы раздражало, но не сегодня, когда его болтливость отвлекает от мыслей о Чанеле, который все-таки в салун, выполняя желание друга, пришел и сейчас, расположившись в первых рядах заведения, не заинтересованным взглядом блуждает по танцующим омегам, лениво потягивая алкоголь. «Красивый, зараза», — думает Бён, тоскливо смотря из-за кулис на него, кажущегося здесь совершенно не к месту. — Кто-то приглянулся? — поигрывает бровями Луи, заметивший его замершие в одной точке глаза. — Ага, жертва, — хмыкает невесело Бэкхён, раздумывая, как бы от сидящего рядом с Чанелем Сехуна избавиться. — Слушай, Лу, не мог бы ты мне кое с чем подсобить? В обиде не останешься, — загорается внезапно пришедшей на ум идее. — Да это я уж и так понял. С тобой приятно иметь дело, — улыбчиво намекает парень на неплохую награду, очутившуюся несколько минут назад в его кошельке. — Что от меня требуется? — Видишь того брюнета за центральным столом? — С рыжим который сидит? — Да. — Его бы на время моего выступления отвлечь, а лучше... сам знаешь. Гарантирую, не пожалеешь, он богат, да и в постели неплох, — говорит Бэкхён, естественно последнее знающий понаслышке. Сё в прошлом слыл еще тем ловеласом, что, учитывая то, как голодно он смотрит на танцоров и танцовщиц, нисколько не изменилось. — Симпатичный. Совмещу приятное с полезным, — сдув с лица золотистую прядку, кивает омега, поправляя корсет цвета слоновьей кости. — Не влюбись только, — хмыкнув, в доброй улыбке приподнимает уголки губ Бэкхён. — Влюбится он, — самодовольно вздергивает подбородок Луи и, дождавшись окончания танцевального выступления, выходит на сцену, срывая приветственные свисты требующих зрелища альф.       Бэкхён с удовлетворением подмечает, что Сехун с того, задорно отплясывающего и задирающего юбку, глаз не сводит. А вот Чанель на сцену даже не смотрит, что отчего-то его радует, по-странному воодушевляет, а не должно, ведь не факт, что он и его не проигнорирует, на чулками обтянутые ножки клюнет. Что ж, попытка не пытка, но вообще-то она самая. Омега слишком перед своим истинным слаб, словно во времени назад откатился, вновь трепетным юношей обратился, что безумно его любил. Поймавший себя на этих мыслях Бэкхён зубы смыкает и, сжав кулаки, под нос себе шепчет «я не поддамся», так подспудное отсекает и настраивается на грядущее. Осечки он права дать не имеет, не проиграет.       Музыка, между тем, смолкает и завершивший танец Луи, призывно повиливая бедрами, идет к столику двух друзей. Очередь дыхание задержавшего Бёна вступить в игру, и он, выпорхнув из-за кулис, с ней не медлит, безукоризненное начало своей партии ложит под звуки заранее оговоренной с пианистом композиции. Мелодия, выходящая из-под пальцев того, тягучая, плавная, как и движения вливающегося в нее танцем омеги, сейчас похожего на медленно разгорающееся пламя, что в прикованных к нему взглядах его жаждущих альф отражается, изнутри обжигает. Привычный эффект, Бэкхёна нисколько не трогающий, он не для них, глядя в глаза одного определенного человека, танцует. Чанеля, узнавшего музыку, словно молниями насквозь прошибает. Именно ее играл на рояле Бэкхён в их первую встречу, но за инструментом и на сцене не он, однако Пак все равно не может от чарующего видения в облике одетой в кроваво-красный атлас бестии оторваться. Соблазнительно изгибающийся перед ним омега от всех предыдущих как небо и земля отличается, язык назвать его салунной шлюхой, несмотря на вульгарный наряд, не поворачивается. Есть в нем что-то возвышенное, утонченное, непредназначенное для подобного заведения, отчего альфе до абсурдного его с помоста стянуть хочется, от сальных взглядов спрятать и защитить, своим пиджаком обнаженные плечи прикрыть. Не бывало еще с ним такого после расставания с Бэкхёном, его сердце как двадцать лет уже умерло, а сейчас какого-то черта оглушающе громко стучит, гулко отдаваясь в обтянутой жилеткой грудной клетке. Состояние Чанеля не замеченным для Бэкхёна не остается, и он, подстегнутый его реакцией, очаровательно улыбается, по бедру ладонью ведет, кайму сетчатого чулка демонстрируя, затем обратно ее прячет под пышную юбку, вызывая красноречивое присвистывание со стороны благодарных зрителей, мечтающих заполучить омегу себе. Омегу, что впервые от своей роли удовольствие получает, упиваясь неподдельным, перемежающимся с восхищением смятением Чанеля. То ли еще будет, сеньор Пак. — Иди к нам, прелесть, — по окончании выступления кричит с дальних столов один из завсегдатаев салуна.       Бэкхён его игнорирует и, одарив кокетливой улыбкой присутствующих, ловко спрыгивает со сцены, направляясь к оставшемуся в одиночестве, но тому не придавшему значения альфе. Луи с вверенной задачей справился на отлично, увел наверх Сехуна, тем развязал Бёну руки. — Не угостите омегу виски? — изменивши голос на более грудной, беззастенчиво напротив Пака присаживается и, закинув ногу на ногу, как бы невзначай одну из оголяет, заставляя его задержаться на ней глазами. — Не слишком ли для тебя крепко? — прокашлявшись, альфа интересуется. — Вашего аромата не крепче, сеньор, — улыбается омега, выдерживая его проникающий взгляд. Внешне, по крайне мере, внутренне — он на части от него распадается, крошась от близости с истинным, его предавшим.       Чанелю вновь прокашляться хочется, достойно ответить, поддержать разговор, что задачей затруднительной предстает. За минувшие годы навык общения с противоположным гендером в нем, его избегающем, напрочь атрофировался, живостью фраз не блистает. — Как тебя зовут? — не придумав ничего лучше, в итоге он спрашивает, наполняя алкоголем стакан для преступно обольстительного незнакомца, что анормальный к себе интерес вызывает, кровь волнует, заставляя желать его, лицо под маской скрывающего, поближе узнать. — Как вам будет угодно, у меня много имен, — не теряя улыбки, отвечает Бэкхён. — А вас? — Мне хотелось бы узнать настоящее, — не отступает мужчина, глядя на непринужденно отпивающего янтарную жидкость омегу, — Как залог, можешь называть меня просто Чанель. — Первое, что тебе придет на ум, то и будет настоящим, — слизнув с алых губ горькую каплю, шелестит Бён, испытующе в ирисовые глаза альфы смотря.       У альфы в мыслях лицо истинного всплывает, отчего даже приходится тряхнуть головой, чтобы развеять сладкий морок. Как бы ни был хорош собой сидящий перед ним омега, но он не Бэкхён, с которым никто никогда рядом в его сердце не встанет, его верность и любовь не пошатнет. — Роза, — спустя несколько секунд опускается между. — Из-за моего запаха? — предполагает Бён, радуясь, что духи не подвели, скрыли его природный запах лимонов. — Из-за твоего наряда. Ты алая роза, — произносит Чанель и, потворствуя своему интересу, предлагает: — Не хочешь снять маску? — Тебе не понравится то, что она за собой прячет, — скрыто иронизирует Бэкхён, медленно потягивая виски. — Сомневаюсь. Я и с ней вижу, что ты очень красив. А еще совершенно не подходишь этому месту, — его загадочные ответы распаляют Чанеля все больше, побуждая говорить то, что первым опускается на уста. — А какому я подхожу или, может быть, кому? — сжав под столом в руке бутылек медленно действующего снотворного, игриво омега интересуется, направляя их беседу в выгодное для себя русло. — Мне. По крайне мере, на этот вечер и ночь, — срывается с губ альфы мысли быстрей, сопровождаясь звуком ударившего пальцами по клавишам пианиста. — Даже так? Как самонадеянно, — поигрывая алкоголем в стакане, расплывается Бён в далекой от радости ухмылке. — Разве ты не за этим ко мне подошел? Если нет, то почему тогда из всех мужчин выбрал меня?       «И всегда выбирать буду», — хочется пропадающему в его глазах Бэкхёну сказать. — Одинокие люди притягиваются. Так почему бы не скрасить наше одиночество? По крайне мере, на этот вечер и ночь, — частично он его же словами парирует, потянувшись к бутылке, в процессе чего «случайно» ее опрокидывает, разливая по столу виски. — Прости, неловкость один из моих главных недостатков, — виновато посмеивается и, пользуясь суетой альфы, пытающегося избежать попадания алкоголя на одежду, капает снотворное в его стакан. — Зато теперь я уверен, что ты мне не привиделся, — переставив свой стул, вторит ему в смехе мужчина, — А твое предложение мне нравится. — Закрепим? — кокетливо на него смотрит Бён, поднимая стакан. — Не возражаю, — с ним Чанель собственным чокается и жидкость янтарную выпивает, решая на сегодня себя отпустить, в объятиях Розы забыться, чтобы на следующий день вновь тоске по любимому омеге предаться. Слова Сехуна, что Бэкхён вышел замуж и вычеркнул его из свой жизни, больно по сердцу ударили, ломая ведущую к нему соломинку. Он так от существования пустого устал, хотя бы на краткий миг себя живым мечтает почувствовать, и пускай за эту слабость винить себя будет, но это все завтра. Не сейчас, когда наверх загадочную Розу ведет. Не знает, с чем связано попрание, казалось бы, нерушимых барьеров. Вероятно, с тем, что соблазнительный незнакомец чем-то неуловимо напоминает Бэкхёна. Такой же хрупкий, манящий, как дорогое вино изысканный, острый на язычок, только более уверенный, ничего не смущающийся. Бэкхён чистый ангел, Роза — демон-искуситель. Первый под кожу проникает сладким нектаром, второй — не менее сладким ядом. — В тихом омуте...? — шумно в губы напротив выдыхает опрокинутый на постель омега, теряясь от несдержанности альфы, на деле — от него самого. Сердце колотится бешено, кровь по вискам ударяет, аромат чайного дерева разум туманит, заставляет в его обладателе раствориться, ему подчиниться. К дьяволу бы послать план, душащую обиду, кто он, признаться, но нельзя. Абсолютно точно нельзя. — Думаю, тебе не привыкать, чертенок, — перед тем, как желанные уста пленить, альфа ранящее, сбрасывающее с небес на землю утверждение роняет. Для Чанеля Бэкхён лишь недостойная ничего, кроме распятой быть под альфами, шлюха.       Поцелуй получается горчащим, приправленный так и не скатившимися с уголков ореховых глаз слезами, чего Пак, поглощенный страстью, не замечает, голодно шарит по несопротивляющемуся телу руками, рвет на корсете ленты, длинными пальцами забирается под чулок, его оттягивает, оторвавшись от губ, шею карамельную укусами клеймит, представляя вместо податливо раздвигающего ноги мужчины Бэкхёна. Или не представляя, потому как невыносимо на него тот похож, даже реагирует так же, ему аналогично в рыжие волосы руками вплетается, мягко поглаживает загривок — одну из эрогенных зон Чанеля, которой Бён всегда пользовался, доводя до точки невозврата, доводит и теперь. Подцепив зубами бархотку, альфа чувствует, как начинает кружиться голова, ее странная сонливость, перемежаясь с запахом лимона, захватывает, вынуждает обессиленно на Розу опасть. — Мне что-то... — закатив глаза, пытается сказать и не может: веки наливается свинцом, язык заплетается, ни одна мышца не слушается. — Добро пожаловать в мой мир, Ёлли. В нем только так, — шепчет ему на ухо Бэкхён и, скинув его с себя, над ним нависает. Каждую любимую черточку изучает, ласково чуть щетинистой щеки касается, убирает с лица упавшие прядки, за подрагивающими ресницами, сам не меньше дрожа, наблюдает и никак к задуманному не приступит. — Мой Бэкки... — находясь на грани яви и сна, выстанывает Чанель.       Омега резко отшатывается, немо ртом воздух глотает. Неужели узнал? Кажется, в этом проклятом городе все идет наперекосяк, сызнова Бэкхёна ломает, когда как и ломать-то давно нечего. Да нет, не может такого быть. Он не мог оступиться и, рыская по чужой груди рукой, не оступится. Чанель наутро наверняка о случившемся не вспомнит, подумает, что его просто ограбили, и Бэкхён, выудив заветный ключ, конечно, ограбит, а сейчас, этими мыслями успокоившись, для большей действительности прикарманивает и кошелек. — Прилично, но все еще недостаточно, — надев на свою шею ремешок с ключом, пересчитывает содержимое бумажника, затем с постели встает и на выход идет, но у самых дверей в нерешительности останавливается. Подспудное желание уйти так просто не позволяет. — Черти тебя задери, Ёль, — чертыхается и возвращается к спящему альфе. Приблизившись к его губам, говорит: — Не твой, понял? — их, сдаваясь разъедающей нутро тяге, отчаянно целует, глотая слезы, повторяет «не твой».

Его.