А если увидят?

— Юр, а если увидят, что нас... — Похуй. Услышал, Гром? Аб-аб-абсолютно похуй, я соскучился по тебе, б-боже, блять, соскучился, Костя... Ладони Смирнова ползут к его лицу, сжимают щетинистые щёки, кончики пальцев дотягиваются до растрёпанных волос, а губы целуют-целуют-целуют. Юра зажмуривается, Юра пытается прижаться ближе, потому что тепла чужого тела катастрофически не хватает, Юра игнорирует мерзкий запах, мычит в чужие губы от долгожданного удовольствия, кусает, терзает их своими, не давая пощады, пока Костя, охотно подхватив настойчивость, вызванную уже иссякшим терпением, — причём, у обоих, — сжимает ткань рубашки, тянет её наверх, приподнимая, чтобы коснуться кожи. Такой горячей, временно чистой кожи... — Вы чё там делаете? — раздаётся крик одного из коллег, и Юра вздрагивает, но упрямо не отстраняется — ему мало. Ему жарко, ему хочется, ему хочется всего и сразу, хочется прямо здесь и сейчас, хочется... — Педики, блять! Вылазьте, вас Прокопыч ждёт, — он ещё не знает, что в ближайшем будущем получит кулак в нос за оскорбление, и уходит, ворча что-то неразборчивое себе под нос. — Вот п-придурок, а... — Вернётся ему. Юр, пошли... пошли. Нам нужно отпроситься домой. Срочно, — хрипит Костя, тяжело сглотнув слюну. — И мы... — Юр, я хочу трахнуть тебя, вжимая твою голову в стенку, чтобы ты держался только благодаря моей руке, сжимающей бедро, но не здесь, блять, Юра. — А... аб-абсолютно верно подмечено!

***

— К-костя! Костя, Костя, бля-я-ять... — Юра гортанно стонет, беспомощно пытаясь цепляться дрожащими пальцами за холодную стену. Перед глазами пляшут яркие искры, голова кружится, а тело уже давным-давно утеряло контроль над самим собой — мужчина, как и хотел, отдался в крепкие руки, отдался полностью и безвозвратно, позволяя делать с собой всё, чего захочется — знает, что любое желание окажется общим. Гром взял его в прихожей. Захлопнув дверь, рывком стянул часть одежды, спустил строгие брюки вместе с бельём, не в силах терпеть. Гром трахает его своим огромным членом, заполняя внутри всё пространство, Гром рычит, кусает плечи, вынуждает изгибаться и срывать голос, крича от удовольствия. Юра пытается поддаться бёдрами назад, пытается погрузить член глубже, полностью, но Костя бьёт его по заднице, сжимает талию, удерживая на месте, и недовольство в стоне смешивается с наслаждением. — Не двигайся, — предупреждающе рыкнув, Костя совершает резкий, особенно глубокий толчок, попадая прямиком по простате, и Смирнов запрокидывает голову, почти прижимается тяжело вздымающеся грудью к стенке. — Ты же хочешь кончить, Юр? Хочет. Конечно же хочет, блять, только единственное, чем удаётся ответить — продолжительный скулёж и кивки головой. Костя самодовольно усмехается. Сжимает упругие половинки, несильно шлёпает каждую, возобновляя движение. — Тогда будь послушным мальчиком и не смей двигаться без моего разрешения. Уяснил? — Сука, д-да, да-а-ах... Т-твою мать, Костя! — Смирнов сводит брови домиком, кусает губы, ощущая, насколько близок конец, и беспомощно бьёт ладонью. Нельзя. Нельзя без разрешения. Нет. Грому приходится с силой стиснуть зубы, чтобы сдержать откровенный стон. Терпеть, когда Юра перед тобой такой, невозможно. Ему достаточно нескольких глубоких толчков, около десятка хриплых стонов, переходящих в крик, едва уловимых просьб довести дело до конца, чтобы прийти к концу. — Можно, — склонившись к красному уху шепчет Костя, и, замерев, с продолжительным рычанием изливается внутрь, ощущая, как Юра особенно сильно сжимается вокруг члена, вскрикнув. — К-костя! Б-браво, блять, это браво, Костик, э-это... А-ам-м... — Смирнов обессиленно прислоняется лбом к стене, несмотря на желание на дрожащих ногах сползти вниз. Горячая сперма заполняет, перед глазами пляшут фейерверки, а нестерпимая слабость распространяется по всему телу за считанные секунды. Как же хорошо.