Моя пушка куда ближе, чем ты думаешь

— Чего ещё? — раздраженная девушка поднесла телефон к уху. Слушая грубый мужской голос, доносящийся из динамиков, она успела подняться с худого и покоцанного матраса, неряшливо брошенного прямо на холодном полу, а затем, оставив телефон рядом и предусмотрительно поставив связь на громкую, подошла к большому полупустому деревянному ящику. — Опять? Ты издеваешься? — она даже отвлеклась от своих дел, недовольно поворачивая голову в сторону трубки и повышая голос, крепче сжимая в руках одежду, среди которой активно рыскала. — Да мне плевать, что у… Девушка заткнулась и уже молча продолжила перебирать вещи, сказав лишь «хорошо», перед тем как раздались гудки. — Урод! — поднимаясь с колен уже с черной майкой в руках, она поспешила натянуть ее на себя, чтобы дополнить свой мрачный образ, состоящий также из штанов в темных тонах. Взъерошив голову, девушка подняла с пола рюкзак, достала из него тяжёлый отцовский пистолет и спрятала оружие под одеждой, прижимая к телу резинкой штанов. Вот он — единственный товарищ, которому можно доверить свою жизнь в таком месте как это. Она прислонилась спиной к голой кирпичной стене, что, казалось, ещё немного и начнет сыпаться, однако этого не случилось. Простояла лет двадцать — ещё столько же и простоит. Девушка точно была уверена в своей крепости, но меньше, чем в пушке. Она бегло пробежалась по комнатке глазами, дабы посмотреть, что же ещё может ей пригодится. Много времени это не заняло: комнатушка представляла собой помещение, пройти которое хватило бы пяти шагов. Да и полезного или чего-то важного здесь не было — все, что нужно, лежит в сумке. Если она и захочет, не сможет утащить с собой рваный матрас, ящик с чужой одеждой, светильник, стоящий на закрытой коробке с консервами и баллоны с газом. Она задумалась на секунду, после чего раскрыла рюкзак, рассматривая содержимое. Пробегая глазами меж бутылок с водой, крупной пачкой денег, небольшой аптечкой и завернутым в ткани оружием, хозяйка остановила свой взгляд на небольшом кармашке. Помедлив, она все же раскрыла кармашек и доставала из него золотое колье, после чего закрыла рюкзак и повесила его на плечи. Положив телефон в карман спортивных штанов, приподняла матрас над полом. Она осторожно отодвинула одну из плиток и спрятала колье под ней, осторожно положив на землю к остальным. Если она не вернётся домой, то и им наживы не видать. А надевать на себя украшения уже покойной матери девчушка романтичным не считала. Она замерла, как только услышала визг шин неподалёку и поспешила встать на ноги. Девушка осторожно толкнула дряхлую дверь и стала подниматься по лестнице, стараясь не издавать ни звука, ведь по этому пустому зданию они разносились в несколько раз громче, в отличие от ее комнатки, запрятанный в подвале. Стоило ей выйти на свет, как она тут же поморщилась, но поспешила взять себя в руки и скорее двинулась дальше. Девушка шла меж камней, еле слышно ступая прямо по битому стеклу и наклоняясь всякий раз, как проходила мимо «окон». У некоторых комнат этого милого места — давно заброшенного здания — явно не хватало стен, поэтому путешественница старалась как можно скорее миновать столь открытые места. И вот, она увидела черный лимузин, припаркованный прямо возле входа в здание, и стоящих вокруг людей в черной форме и с оружием в руках. Девушка скрипнула зубами, быстро спустившись по лестнице и игнорируя направленные на нее заряженные винтовки. — Хайль мафиа.

***

Они так делают всегда: либо тонируют окна изнутри, отделяя пассажира от водителя, либо надевают первому мешок на голову — иного способа транспортировки, чтобы не выдать направление, в котором движется машина, увы, не дано. Потому, когда дверь перед ней открыли, ее словно ослепили — поездка с окнами, совсем не пропускающими свет, как-то слишком затянулась. Девушку встретили непривычно ласково, даже не пихая стволами в спину. «Что за праздник? — подумала она, — меня наконец решились прирезать?» Девушка передвигалась по залу большого особняка, со всех сторон окружённая людьми с оружием в руках. Шли они молча, а вот каблуками по паркету стучали от души. Когда наконец отворилась огромная центральная дверь, и пленницу запустили внутрь, та чуть не поморщила лицо. — Шестерка, девочка моя! — сидящий на кресле у камина пожилой седой мужчина радостно раскинул руки в стороны, поднимаясь, чтобы поприветствовать гостью. Одет он был как обычно — вычурно. Выглаженный бордовый костюм украшали многочисленные камни; и манжеты на рукавах, и платок у шеи были белоснежного цвета, и непонятно одно — это дизайн такой или алые пятна на них действительно являются кровью? Кривоватая улыбка расплылась на морщинистом лице, по которому «Шестёрке» не терпелось врезать. «Я убью тебя, ублюдок, — девушка сжала кулаки, однако лицо ее оставалось абсолютно бесстрастным, — клянусь, чего бы мне это не стоило.» — Вот деньги, Отец. Вы не предупредили заранее, поэтому сколько есть, — она сняла с плеч рюкзак и достав из него пачку денег, кинув старику на кресло. — Ты только и думаешь о деньгах, — хрипловатый и насмешливый голос мужчины, словно сам за себя просил добить его обладателя. А когда старик приблизился к девушке, обдав ее своим гнилым дыханием и начав накручивать на пальцы прядь ее коротких волос, она чуть это не сделала. Дядька весь провонял дымом сигар и дорогим алкоголем, отчего даму чуть не стошнило, но она держалась, следя за ним лишь краем серых и холодных, как сталь ее ножа, глаз. Довольно выдохнув, мужчина чуть отстранился. — Ты стала так похожа на мать. Шестая — а именно так звучало ее имя на самом деле — замерла. И снова лживый и гнилой старик несет чушь: она ни капли не похожа на свою мать. Ее матерью была прекрасная женщина и любящая жена, что не бросила своего мужа, даже когда узнала, что он связался с опасной группировкой. Она не сбежала вместе с трехлетним ребенком, как любая другая мать, а осталась и всеми силами пыталась помочь, отчего по-итогу и пострадала. Отец что-то сделал не так: то ли что-то не сделал, то ли нагрубил кому-то так, где не нужно было. И наказанием для него стало избавление от целого семейства, включая его самого. Да и выглядела она совсем по-другому, судя по воспоминаниям, что сохранились у девушки. У ее матери были кучерявые каштановые волосы по пояс, пронзительные голубые глаза и прекрасная, ласковая улыбка. Шестая не улыбалась, так как считала улыбку проявлением слабости в мире, какой он есть сейчас. Все, что она могла — лишь пилить оппонента своим пристальным взглядом, в котором можно было прочесть либо одобрение, либо разочарование. Если кто-то вообще умудрялся рассмотреть ее глаза, которые она постоянно скрывала за своей длинной челкой, даже если неосознанно. Волосы ее были вечно растрепанные, смоляные и мышиные. И в каком месте она похожа на свою мать? Возможно, только бледным и уставшим худым лицом. Видимо, Шестая пошла в отца. — Если дело не в них, то что от меня нужно, Отец? — Шестая скрестила руки на груди. Голой ногой она ощущала холодное дуло пистолета, и желание скорее достать его и спустить курок являлось большим соблазном. Мужчина ехидно улыбнулся и, сделав шаг назад, задумчиво поднес руку к подбородку, оценивающе рассматривая девушку. — Повернись-ка, — повинуясь жесту, девушка, поджав губы, послушалась, а старик продолжил говорить. Но больше он бубнил сам себе под нос, витая где-то в своих мыслях, чем объяснял ситуацию подопечной. — Я так думаю, что платье мы тебе достанем, с лицом тоже что-нибудь сделаем, может и получится… — Что? — девушка вопросительно подняла бровь. Почему-то она начала волноваться. — Милая, я говорю, что для тебя нашлось задание! И если ты выполнишь его, я даже прощу тебе долг твоего папки! — Шестая сжала кулаки, впиваясь ногтями в кожу, и прикусила щеку. А мужчина все продолжал говорить, раскинув руки в стороны и повышая голос. — Ты сможешь наконец убраться из этого города! Разве не этого ты всегда хотела? Больше не придется зарабатывать на хлеб насущный воровством и вот уже как шестнадцать лет пытаться безуспешно расплатиться мне за своих непутевых родителей, разве не здорово? Он упал на кресло, положив ногу на ногу и, сверкнув своими камешками на многочисленных золотых кольцах, подозвал девушку к себе поближе. — К тому же дело для тебя плевое. Подумай только, убить одного мелкого крысеныша, и все! Ты свободна, как пташка! — вот и она, резкая перемена и в лице, и в голосе старикашки. — А если подумать, то кто тебя спрашивает, верно? Лучше уж так, чем сгореть заживо, как твои родители, согласна? Мерзкая улыбка расплылась по его лицу, а в глазах заиграли азартные блики.