В городе Сочи тёмные ночи

Отчет занял не более пятнадцати минут, Сеченов кивал, хвалил, в общем-то, как и в старые времена. Сергей закончил и замолчал, ужасно хотелось почесать пластырь, закрывающий ранку, оставшуюся после отсоединения перчатки. Обычной полимерной перчатки, которой пользовались члены отряда Аргентум. По понятным причинам Сергея к шефу с оружием больше не пускали. На миг показалось, что совсем ничего не изменилось, погода разве что только стала холоднее, особенно это заметно на той высоте, где курсирует Челомей. Но изменилось все, что-то в плохую, что-то в хорошую сторону, впрочем люди так устроены, что ко всему могут привыкнуть. — Прекрасная работа, П-3, пока можешь быть свободен. — Несмотря на прежний доброжелательный тон, Сеченов больше не называл его «сынок». Как будто собака, которую ты кормишь, однажды куснула тебя, не в полную силу, но больно, и теперь ты не в силах выкинуть этот эпизод из головы. — Спасибо, Дмитрий Сергеевич, пойду я. Нечаев развернулся, двинулся к выходу. Оттуда как раз в этот момент показался робот, торопливо двигающийся, и хотя дизайном и линиями напоминающий близняшек, но ни разу не повторяющий их грацию. Сергей разминулся с ним. — Выглядишь лучше, чем при жизни, Шток. — Он спиной чувствует, как робот разворачивается. — Да сговорились вы, что ли, все со своими шутками?! — Штокхаузен в новом теле негодует почти так же эмоционально, как и в старом, все с тем же липовым акцентом. Особенно забавно болтается на нем прежний галстук, винного цвета, который он продолжает надевать. — Как будто вас после смерти ждет что-то другое. — Кто это все? — уточняет Нечаев, игнорируя последнее замечание. Само собой однажды он тоже окажется в похожей банке, Сеченов явно не любит отпускать людей даже на тот свет. — Этот ваш профессор Захаров встретился мне внизу и практически то же самое сказал. Имейте чувство меры… Михаэль замолчал, потому что больше Сергей его не слушал и очень быстро скрылся в дверях. Ни при жизни, ни после смерти он не сможет понять, почему его шефу нравится окружать себя такими людьми. — Дмитрий Сергеевич, — голос Штокхаузена полон трагедии, налипло от Петрова, ни дать ни взять. — Почему вы не могли мне сделать мое обычное тело, как у Захарова? Теперь эти двое… — Ну а мне нравится больше это, Михаэль. Давай уже работать. *** Харитон действительно внизу, стоит, прислонившись к стене около дверей, смотрит в сторону лифта. Они не виделись сколько, уже декабрь же? С дождливого вечера в Краснодаре точно, когда ХРАЗ сказал, что останется до послезавтра, а на деле ему пришлось уехать под утро. Лифт давно остановился, но Сергей не двигается, все глядит на Харитона. Тот дышит белесым паром, ведь первый этаж пустой и не отапливается, на нем распахнутое пальто из какой-то абсолютно дубовой на вид шерсти, руки в карманах, глаз не видно из-за бликующих очков. Забавная у Нечаева первая любовь. Первая, о которой он помнит, но все же. Какой же огромный здесь зал, Сергей будто вечность его пересекает, Харитон наоборот видит это так, будто на него надвигаются с чудовищной скоростью. Нечаев замирает рядом, поднимает воротник дубленки, и оба топчутся на месте, неловко ожидая, что скажет другой. — Товарищ майор… — Ммм? Ждешь кого? — Нечаев расслабился. Он спускался в этом долгом лифте и думал, может, Харитона уже отпустило и не нужен ему больше Сергей. Но нет, иначе ХРАЗ был бы не здесь, а где-то у себя на работе. Все-таки сегодня четверг, пусть и вечер. — Не особо. — Голос у Захарова дрогнул, когда Нечаев сжал его затылок ладонью, забрался холодными пальцами под ворот свитера. — Ты же в курсе, что за нами постоянно следят? — Пусть смотрят.- Сергей скалится, разбитые на последнем задании губы, ноют, Харитон смотрит на них не мигая. — Мне бы помыться. Мне квартиру выделили неподалеку, хочешь зайти? ХРАЗ держится, чтобы не взвыть. Как это вообще работает? Почему дурацкий майор появляется на горизонте, и все ломается, дела отодвигаются и… Да… — Хочу. — Хотелось сказать обычную колкость, но глаза в глаза не выходило. Харитон знает, как работает вся эта любовь на химическом уровне, дайте доску и мел, и он по полочкам на формулы ее разложит. Все, во что он искренне верил, мол, ему не нужны все эти глупые человеческие привычки, бьется об эту ухмылочку. — Пойдем тогда, — Сергей открывает тяжелые двери, на улице ветер, прямо в горящее лицо. Харитон идет рядом, жмется ближе, когда пропускает редких встречных прохожих. Быстро темнело, ХРАЗ смотрит, как зажигаются фонари, пока Нечаев скупается в универмаге, ведь «жрать дома нечего», как он сказал. Квартирка типовая, у Харитона что-то похожее, только пыли поменьше, радио на стене, штампованный хрусталь в серванте, плюшевые кресла и раскладной стол. Он развлекает сам себя, пока Сергей отмывается в ванной, ставит на плиту чайник, зажигает газ. На тумбочке у кровати книжка с загнутым уголком -закладкой на пятнадцатой странице. «Четвертая высота». Вода в ванной перестает шуметь, но никто не выходит, ХРАЗ как раз делает бутерброды хлеб/масло/сыр/колбаса, нарезает тонко, смахивает крошки с клеенки. — А ты хозяйственный, — смешок от дверей застает врасплох, заварка сыпется мимо чашки. Харитон жмет плечами. — На самом деле нет, это вершина моей хозяйственности. Ну, еще полку могу приколотить. — ХРАЗ оборачивается с чашкой и давится смехом, чуть не расплескивая все содержимое на пол. С распущенными волосами он еще Сергея не видел, да и мало кто видел, они вьются почти черными прядями, и его лицо сразу теряет всю суровость. — Садись. Харитон съедает один бутерброд, Сергей все остальные, потом вскрывает упаковку печенья, макает в чай. Под желтым светом абажура это кажется каким-то нереальным: сидеть вместе, рассказывать про свои исследования, самым простым языком, но все же, слушать, как Нечаев выбирался из передряг. Как до этого дошло? — Ну что? — Сергей поднимается, потягивается, синий махровый халат держится на одном слабом узле. — Пойдем телек смотреть? Иди, включай, я посуду помою. ХРАЗ хватает его за пояс халата, подтягивает к себе, тот теряет тапок, нависает как шкаф. Порой он ненавидит Сергея, это словно маленькая фатальная ошибка закравшаяся в его длинную выкладку расчетов, ломающая всю их красоту и логику. — ХРАЗ… — звучит на выдохе, Нечаев смотрит вниз. — Что? Хочешь пойти смотреть «Спокойной ночи, малыши»? В ответ Сергей мотает головой, отводит взгляд, когда Харитон распускает узел, он не в восторге от своего латаного-перелатоного тела, а сейчас там еще пара красочных гематом и свежий шов на боку. Их потом зашлифуют, как будто и не было, но он-то знает, что это только видимость. ХРАЗ рассматривает его долго, трогает синяки, думает там себе что-то, а потом внезапно цепляется руками за затылок и подтягивается, виснет на Сергее, сцепив пятки у него на пояснице. Нечаев пошатнулся, но удержал равновесие, ухватив Харитона под бедра, глаза у него были по пять копеек. — Что смотришь, тащи. — В спальню? — Ну а куда еще? Сергей лыбится во все зубы, ну что за дурак. — Держись тогда, и об антресоль головой не ебанись. P.S. — Михаэль, — позвал Дмитрий Сергеевич, откинувшись на спинку стула. Было уже поздно и темно за окнами, но пока рано уходить. Робот замер у него за спиной. — Нужно, чтобы ты завтра отправился в Академию последствий, нужно кое-что почистить в архивах. — А нельзя просто отдать распоряжение? — Мне нужно, чтобы это сделал надежный человек, Михаель, — слово «человек» неприятно ударило по слуху Штокхаузена. — Убедись, что вся информация по первой проверке Нечаева и Захарова стерта, оставь только редактированную версию. — Но, Дмитрий Сергеевич… — уж очень не хотелось ехать до маяка, а потом обратно. — Может, все же… — Это не обсуждается. Если они забрались туда однажды, что им помешает сделать это снова? У нас есть правда, которая устраивает всех, и пусть так и останется. Михаэль вздохнул и повиновался, в конце концов шефу виднее, что лучше всего для Предприятия.