Одна кровать на двоих

— И это... — Наш номер. — Мы попали в самый банальный фильм из всех? — Да. — Пиздец. — Пиздец, — вторит ему Серёжа с тяжёлым вздохом, и делает первый шаг вглубь помещения, осматриваясь. Не такой большой, как мог бы быть, номер, с двуспальной кроватью посередине. — Будешь пинаться — скину на пол, — сквозь зубы предупреждает Марин, вкладывая в сказанное минимум серьёзности, о чём свидетельствует тихий смешок после. — Не переживай, Серёженька, я просто сразу лягу сверху.

***

Даня не соврал. Даня, мать твою, не соврал. Серёжа осознаёт это, как только ощущает внезапную тяжесть, навалившуюся на его тело. Тяжёлые, словно свинцовые веки поднимаются с трудом, а глаза округляются моментально. — Серьёзно? — первое, что слетает с губ, пока Воробьёв, подобно ластящемуся коту, устраивается на широкой груди, подкладывает под пальцы мягкое, причём, стоит отметить, общее одеяло, ничуть не смущаясь своего поведения. — Ты сумасшедший, Данька. — Ага. — Слазь. Ложись нормально и спи, — Марин хмурится, не зная, куда деть руки. — Не, спасибо. Мне тут хорошо, —Даня упрямо мотает головой, укладывает голову и, широко улыбаясь, чего, благо, не видит Серёжа, закрывает глаза. — Дань, серьёзно. Не смешно уже. Прекращай баловаться, мы не на съёмках, я ужасно устал и хочу расслабиться. — Ты тёплый. "Беспроигрышный аргумент, б-б-браво!" — мысленно произносит он голосом своего персонажа. — У тебя есть одеяло, если хочешь согреться. Или возьми свитер, а не простую пижаму, — не сдаётся Серёжа. — Перестань ворчать, а. Лучше наслаждайся минутами, нет, даже часами тишины, Серый! Когда такое было? Очень давно. Спи. — Даня. — Серёжа. — Даниил Воробьёв. — Сергей Марин. — Ты невыносим, — вздыхает Серёжа. — Не новость, — Даня негромко смеётся, из-за чего тело Марина едва заметно трясётся. Ему не стыдно за свой, признаться, всё-таки неожиданный поступок. Никак не совестно и совсем не страшно быть отвергнутым, ведь, Воробьёв знает, Воробьёв понимает, что если бы всё было настолько плохо, как пытается совестно описать Серёжа, он бы уже давным-давно оказался на полу. Зачем он это делает? Ответов нет. Почти. Есть один единственный, но от этого не менее важный — Даня тактильный. Даня зависит от прикосновений, особенно когда это прикосновения настолько близких людей. И, он уверен, ночью, уже во время сна, тело бы само потянулось к теплу, а руки нашли место на крепкой спине. По-гейски? Да, но разве это значит, что их не устраивает? — Спи, — окончательно отступает Марин, с тяжёлым вздохом ненавязчиво умещая одну руку на чужой талии, а вторую — на лопатках. — Ты смотри, щас ещё мурчать начну, — хихикает Воробьёв, коротким кашлем прочищает горло и, стоит лишь открыть рот, сразу же оказывается прерван. — Даня, нет!