my hero(in)

       Первая травка в пятнадцать. Ваня хотел быть крутым — круче, чем его сверстники. Хотел быть особенным и чувствовать себя по-особенному. Сигареты он курил с тринадцати, и они его уже совсем не впечатляли. Хотелось больше.        Первая таблетка в шестнадцать. Экстази. Кису вырвало в раковину, и кусочки рвоты налипли на красивые пушистые волосы. Ваня смотрел на обдолбанного себя в зеркало, и губы его кривились от привкуса ненависти к себе.        Первая работа также в шестнадцать. Сначала Ваню просто попросили достать дозу, после он начал доставать их всё больше и больше: оказывается, на наркотики среди подростков был большой спрос. Первые заработанные деньги. Первая большая покупка. Ваня втянулся не только в наркотическую зависимость, но и в черный бизнес.        Первая доза героина в восемнадцать.

???

       Наркотики — штука опасная, и об этом вам, наверное, не раз говорили и в новостях, и в учебных заведениях, и родители за семейным ужином. Миллионы людей по сей день страдают от употребления, миллионы людей насилуют, воруют, убивают ради дозы. Трахаются за деньги или грамм, колются одним шприцем с ВИЧ инфицированным, нюхают с ободка унитаза, ловят передозы, захлебываются в рвоте, ходят в туалет под себя… Это можно было бы продолжать до бесконечности, но надоело уже, правда? Кисе о вреде наркотиков говорили не раз и не два — затрахали все мозги. Мама, знающая о его зависимости, постоянно умоляла бросить эту гадость и вернуться в обычную, нормальную жизнь среднестатистического подростка, которому нужно было окончить школу, поступить в училище и после него успешно устроиться на работу. И Киса был уверен, что так оно с ним и будет: поступит он, найдёт работу, всё будет хорошо, ведь его зависимость не была невыносимой до дрожи, и его мысли не вертелись вокруг очередной дозы. Не вертелись, пока в его руки не попал героин.        Он просто поступил на продажу. Киса сразу заинтересовался новым видом драгов в арсенале: все-таки нечасто можно было вживую увидать столько порошка. Денег за него отвалили хуеву кучу. Конечно, Ваня смухлевал: по пакетам расфасовал не всё, что-то и себе прикарманил в желании новых ощущений. Если бы его с этим грузом поймали, он бы точно присел в тюрягу на немалый срок. Но нет. Прошло всё чисто, и товар ушёл покупателям, а Киса ещё и в плюсе остался.        Но пакетик он не трогал. Пихнул себе под чехол и забыл — глупый способ конспирации, но проверять никто не проверял, поэтому было похуй. Упивался и дальше травой да таблеточками, пока однажды…        Он мало что помнил о произошедшем. Алкоголь бил по голове бубном, когда Киса, расталкивая локтями толпу, погружался все сильнее в нарко-алкогольный трип. В бочке горели тетради и учебники: свобода! Никаких больше уроков, одни лишь тусовки. Экзамены были сданы, результаты — не объявлены, потому горевать пока смысла не было. Вот Ваня и веселился под кричащие из колонок треки «Пошлой Молли» в обнимку с бутылкой пива.        И кадр как-то неестественно быстро сменился в дырявой памяти на окровавленное Борино лицо. Они всё так же были на пляже, на тусовке, только теперь их двоих толпа окружала кольцом. Никто подходить и разнимать не решался. Почему-то Киса держал в руке ту самую бутылку из-под пива — теперь уже пустую, за горлышко, и тряс ею в воздухе, словно желая ударить Борю по лицу стеклянной ёмкостью. Или уже ударил? Он не помнил.        Сколько времени вообще прошло? И почему все так осуждающе смотрели?        — Ты совсем крышей поехал, Кислов, — разочарованно тогда сказал Боря, вставая с мелкой гальки. Ваня увидел, что руки друга были покрыты мелкими углублениями — это камешки, долгое время впивавшиеся в ладони, оставили следы. — Я не лапал её.        — Кого? — растерянно спросил Киса, хмуря брови. Агрессия бурлила внутри, но откуда она возникла — было непонятно. Бутылка так и висела в воздухе: свет костра через толстые стенки просвечивался приятным болотным цветом. Что произошло?        — Машку твою. Пиздец, Кис, ты здесь вообще?        — «Здесь» — где? — и кивнул бутылкой в сторону вставшего Бори так сильно, что тот дернулся, отпрянув в сторону.        А потом Киса почему-то оказался в море. Не полностью, лишь частично: головой в пенистой глади. Волны били туда-сюда по лицу, и Кислов чувствовал всем нутром поднимающуюся по ноздрям жидкость. Глотнуть тоже успел немало.        На гальку Ваню вырвало и обедом, и ужином. Завтрака не было, потому что завтракать Киса не любил.        — Успокоился? — рыкнул Боря, глядящий на него с упрёком. А он-то что здесь забыл?        А «здесь» — это где?        — Знаешь, а ты мне таким даже больше нравишься. Мокрый, жалкий и трясущийся. Тихий. Не всегда тебя таким увидеть можно: чтобы без агрессии твоей ебаной и вспыльчивости. В глаза гляжу, а те — стекляшки. У тебя с твоими наркотиками совсем крыша поехала, Кислов. Гадко глядеть. Правильно батя говорил: «Не водись, сына, с наркошами».        Когда Ваня на следующее утро проснулся в постели с жаром во всём теле и сухостью в глотке, то вспомнил из прошедшего вечера лишь то, что Боре нравилось, когда он тихий. Нра-ви-лось.        А Кисе нравилось Боре нравиться.

¿¿¿

       Дыхание замедлилось. Зрачки сузились то ли от яркого света настольной лампочки, то ли от принятого вещества. Киса откинулся на спинку стула, и глаза его прикрылись от внезапно нахлынувшей эйфории такого масштаба, которого раньше на себе парень не ощущал. Время замедлилось — настенные часы, кажется, побежали медленнее, судя по едва различенному сквозь звон тику в ушах.        Вырвало Ваню фонтаном. Футболка намокла от пота моментально; градинки жидкости посыпались со лба и скатились по подбородку, мешаясь с содержимым желудка, оставшимся на губах. Сил на уборку у Кисы не было: руки его дрожали, ватные ноги не слушались, да и тело его казалось словно парализованным. В таком состоянии он был максимум минут десять: весь в рвоте, поту и ебучем экстазе. Стоило ли оно того? Черт возьми, да. Всех денег мира.

: (

       — Какие люди, — усмехнулся Генка, похлопав вошедшего в мастерскую Кису по плечу. Кажется, все из тусовки были в сборе: Хэнк копался у инструментов, Мел сидел на диване с книжкой в руках, Гена пихал в руку Ване прохладную светлого. — Че, герой-любовничек, защитил вчера свою принцессу от злобного дракона? Ну ты даёшь. Извинись хоть, не по-братски это — бить за баб.        — А?        И только после этого Гена заметил, что с Кисой-то что-то было не так. Глаза за длинной челкой сосредоточенно щурились, в них — едва заметные точки пялились сквозь Гену куда-то в стену. Старший промолчал о своих наблюдениях и усадил друга на диван рядом с Егором, забыв о своей же просьбе попросить у Бори прощения. Хэнк, обернувшись на пару секунд, отвернулся вновь.        — Не нужны мне его извинения. Че с торчка взять? Не в себе был. Я его чуть не утопил прямо там, так что считайте, что мы квиты, — а у самого едва от злости подрагивали руки, только Боря был спокойный, уравновешенный, злости своей не показывал и обиды — тоже, хотя та тяжелым грузом давила на грудь. Было не больно получать бутылкой по лицу, но больно было смотреть на лицо Кисы, искривленное в ненависти. В тот момент Боре было действительно страшно. Страшно потерять близкого в лице Вани по глупой случайности.        — Да… Да, Борь, прости, пожалуйста. Реально не в себе был.        Теперь напряглись все в мастерской. Чтобы Киса и так смиренно просил прощения? Накаленную тишину разрезал Хэнк своей усмешкой:        — Ничего себе. Приятно, что сам господин «Пошёл нахуй, урод, не буду я извиняться, то твой косяк был» в коем-то веке признал свою вину.       Приятно.        Уже позже, когда все рассеяли своё внимание каждый на нужной для них вещи, Гена отвёл Ваню в сторонку и молча закатил рукава его свитера, чтобы оглядеть явно выраженные вены на руках. Точек от иголок не нашлось, и Зуев выдохнул из себя всё напряжение от подозрений.        — Не надо колоться, пожалуйста, Вань. Слышишь? Оно тебе правда не надо. Не выберешься потом.        Киса кивнул: иголок он всё равно боялся, а героин можно было и нюхать.

!!!

       Ваня сдал. Ваня сдал все экзамены на удовлетворительные баллы и теперь мог поступить в какое-нибудь прилежное училище на подходящую ему профессию. Жизнь сдвинулась с места, перед Кисой открылись двери, за которыми находились новые возможности, цели и планы.        Мама устроила праздник вселенского масштаба. Самостоятельно испекла торт, поставила на стол бутылку шампанского, надела самое лучшее платье из своего гардероба и сделала прелестный макияж, подчеркивающий ее красивые черты лица. Ваня оделся подобающе: в спортивки и лонгслив, откинув волосы назад с помощью маминого ободка.        — Хоть личико твоё увидела, — обрадовалась мама, ласково поглаживая сына по щеке. — Кушай тортик, кушай. Ты у меня такой молодец, Вань, я так тобой горжусь. Я ни на секунду в тебе не сомневалась, правда.        Киса улыбался удрученно, смотрел маме в глаза и хотел плакать. Та была счастлива за него больше, чем он сам; видела в нем больше, чем Ваня из себя мог вытащить; гордилась им, ценила его, а Кисе даже в такой искренне важный момент и кусок в горло не лез. В детстве он очень любил, когда мама пекла выпечку. Любил лезть к ней под руку, красть тесто, зачерпывая то пальчиком из миски, нарезанные для пирогов фрукты и ягоды. Теперь же рот его был полностью сух даже от вида торта — рефлекс слюноотделения оказался выжжен из головного мозга.        Киса вообще похудеть умудрился. На три килограмма за неделю. Вес падал, а Ваня поднимался всё выше и выше с каждой новой дозой. Щеки его сошли на нет вовсе, показав острые скулы, кожа на веках стала тонкая, полупрозрачная и теперь просвечивала молнии вен, да и руки его из-за потери в весе превратились в спички хоть и несильно, но заметно.        А мама улыбалась. Трепала за щёку, гладила по сухим безжизненным волосам, целовала в кончик носа и всё просила:        — Ну же, Вань, поешь.        — А можно я пойду пацанам попробовать отнесу?        Такая идея маму обрадовала. Она кивнула, собрала в контейнер пару кусков тортика, проводила сына до входной двери, аккуратно сняла с головы забывчивого ребенка ободок и заперлась. Жалко было и макияж смывать, и платье снимать, и бутылку шампанского одной открывать, но что было поделать: дети быстро росли и выпархивали из гнездышек в свободный полёт. В полёт до ближайшего парка за очередной закладкой.        Теперь Кисина зависимость уже не походила на простое баловство.

***

       — Вот и выпорхнули вы, детки мои, из своих гнездышек, — наигранно расплакался Гена, приобнимая парней за плечи загребущими руками. Они всё же собрались для того, чтобы отпраздновать вновь окончание школьных будней, но теперь лишь вчетвером. — Горжусь всеми вами, суки! Все молодцы!        Хэнк от такой речи гоготал в голосину, Мел лишь головой качал со смущенной улыбкой. Ваня сидел, перебирая в руках бутылку, и молчал.        — Кис, — окликнул парня Хэнк, заметивший его состояние. Мел с Генкой отвлеченно болтали о будущем. — Ты чего тихий такой?        Этот вопрос поставил Ваню в тупик. Он вздернул голову с такой силой, что на секунду зрение расфокусировалось, и уставился невидящим взглядом на Борю. У того побежали по телу мерзкие мурашки.        — А тебе разве не нравится? — этот вопрос поставил в тупик уже Хенкина. Он спустился на колени перед Ваней, положил руки на тонкие спички вместо ног и заглянул в обдолбанные глаза с тревогой и сомнением в правильности происходящего.        А потом — потоп. Прорыв. Из носа Вани хлынуло чуть ли не фонтаном и потекло по подбородку ниже — к ключицам; воротник футболки моментально пропитался жидкостью. Кровь была ярко-красного цвета и текла без остановки одним ручьём. Боря до этого ни разу в жизни такого не видел.        — Ебать! Какого хуя? Вы че, опять подрались? — Гена обернулся на парней и вскочил паникуя. — Блять, ни на секунду оставить нельзя. Мел, тряпку тащи. Кис, ало! Че случилось?!        — Сосуды… Слабые, — Ваня дрожащими руками прижал к лицу любезно поданную Егором тряпку и в ужасе принялся наблюдать как кровь, через ту просачиваясь, бежала тонкой струйкой между пальцев. — Нормально. Всё нормально.        В глазах стремительно темнело. Обойтись-то обошлось, но в тот вечер никто к алкоголю так и не притронулся. Ошарашенные произошедшим, парни разбрелись по домам в абсолютной тишине, лишь Хэнк, в последнюю секунду обернувшись, поспешил следом за Ваней для того, чтобы проводить того до подъезда. Мало ли, что могло случиться с ним по пути.        — Не нравится, — пройдя половину дороги с Кисой под ручку, чтобы тот не грохнулся случайно в обморок, Хэнк всё же поднял голос. Пояснил: — Не нравится, когда ты тихий такой. Я тебя любым принимал. Мне, конечно, вообще не нравится то, что ты меня пиздишь и наркотики принимаешь, но ты тогда хотя бы… Живым был. А сейчас я как будто труп до дома провожаю, понимаешь? Ты очень похудел. У тебя всё хорошо?       Не нравится. То одно, сука, то другое. Ваня вел себя в последнее время, как ебучий ангел, но и это Борю не устроило. Да что ж ему нужно тогда было?        — У меня всё ахуенно.        Притормозив под подъездом, Ваня притянул к себе Хэнка за толстовку и врезался своими губами в чужие, чтобы выплеснуть все эмоции, в нём скопившиеся. Так хотелось, чтобы Хэнк каким-то чудом понял, что с Кисой происходило. Так хотелось, чтобы в один лишь этот поцелуй Ваня смог вложить все невысказанные слова: помоги спаси меня помоги мне страшно я не хочу пожалуйста помоги я люблю тебя пожалуйста        — Ты совсем ахуел? — грубый толчок сбил с ног, и Ваня, потеряв равновесие, упал спиной в грязь.

:)

Борис Хенкин Кис. Пойдешь на вечеринку к Ритке? Там Машка будет. [прочитано 22:12. среда] Борис Хенкин Прости меня. [прочитано 12:44. четверг] Борис Хенкин Ты ведь по рофлу меня поцеловал, да? [прочитано 15:10. четверг] Борис Хенкин Даже если да, мне не стоило на тебя злиться из-за этого. Прости. [15:59. четверг] Борис Хенкин И если не по рофлу — тоже. [16:20. четверг] Борис Хенкин Пожалуйста, ответь, когда перестанешь злиться. [17:38. четверг] Борис Хенкин Я волнуюсь. [19:22. пятница]

×××

       — Гена, открой дверь.        Громкий стук разбудил парня посреди ночи. Он подобрался на кровати, спросонья не понимая, в чём дело, щёлкнул по прикроватной лампе и сбросил с голого торса одеяло. Первая мысль, пришедшая в его голову, была связана с тем, что по его душу пришли спортики-трясучки, работающие на барыгу повыше. После слух уловил в зовущем голосе знакомые нотки, и всё стало яснее — это всего лишь Киса ломился в четыре часа утра в квартиру, долбя по двери со всей силы.        — Чего тебе? — щёлкнул замок, и Гена, открывший входную дверь, оказался чудом не сбитым с ног: Киса штормом вломился в квартиру и принялся рыться во всех тумбочках и шкафчиках, которые только попадались на глаза. — Ки-ис?        — Тело чешется. Всё тело чешется. Я не могу уснуть, у меня руки, сука, — прервавшись, Ваня зубами вцепился в запястье для того, чтобы клыками почесать раздраженную кожу. — Чешутся, всё… Всё чешется… Где стафф, Гена? Где нарки? Я всё верну. Я барыжить перестал, у меня сейчас нет…        Гена стоял в проходе, смотрел на Кису и холодел.        — А ну успокойся, сука, — ладони легли на трясущиеся от ломки плечи. — Я не дам тебе стафф. Сука, тварь ебучая. Я же говорил тебе, гнида. Говорил не юзать белого? Говорил, блять?        На Кису нельзя было не злиться. Он в хватке дрожал, как мокрый кот, рвался наружу, царапался, едва ли зубы в ход не пускал. Глазища его горели бешеным огнем под светом лампы. Гена эту иссохшую палку мог одним лишним движением пополам переломить, потому держал Ваню осторожно, но с силой, дабы не рыпался так.        — Я нюхаю, я не сижу на игле, — Кислов в голос заскулил. — Геночка, милый мой, пожалуйста, мне всего грамм, я потом всё верну. Мне так плохо, я спать не могу, я есть не могу. Денег нет, нет денег, понимаешь? Маму жалко, у мамы красть не хочу. Телефон уже продал, больше нет ничего. Гена, пожалуйста, иначе я себя убью. Вскрою себе сонную артерию нахуй, слышишь?        Тем ранним утром Гена плакал, как маленький ребенок, наблюдая за Кисой, который строил на зеркальце ровные дорожки.

: (:

       — Он что? — Хэнк где стоял — там и сел.        — Торчит на героине, да. Герыч, хмурый, белый — как тебе ещё объяснить, блять?        Хэнка вырвало. Потом вырвало ещё раз, но одной лишь водой: из-за переживаний есть он стал мало. Почему? Почему Киса с ними так поступил? Почему Киса с собой так поступил?        Гена данной реакции вовсе не удивился. Сам и ревел, и пальцы в глотку утром запихивал после Кисиного ухода, а как только день наступил — сразу оделся и рванул на базу за помощью. Нашёл там Хэнка, подготавливающегося ко вступительным экзаменам. Вывалил всё и стоял теперь такой же растерянный, как и сам Боря.        — Его спасти-то можно?        — Только если он захочет спастись сам.        — Он меня поцеловал в последнюю нашу встречу, — растерянно сообщил Боря, пялясь в пол. Во рту стоял мерзкий привкус желчи. — А я оттолкнул.        Гена ахуел, рот закрыл и сел рядом. Вот чего-чего, а такой откровенности он уж точно не ожидал. Отторжения, неприязни не было — вовсе нет, он сейчас, сука, не об ориентации друзей переживал, а за одного из них. Выпалил:        — Если ты ему нравишься, то у тебя может получиться его переубедить.

***

      — Открывай. Ваня, — Боря бил по двери со всей силы, не жалея собственных кулаков. — Кис, я знаю, что ты дома, нам мать твоя сказала. Дверь открой, я сказал.       Гена неловко топтался рядом, подавляя в себе самые ужасные мысли о Кисе, валяющимся в передозе. Тот ведь явно с чистой геры на примеси соскочил, и хуй его знал, что именно тот мог в себя принять под видом героина.       Осознав, что за дверью не было слышно шагов или хоть каких-то признаков жизни, Зуев прибег к методу, который обычно проворачивать не любил. Сейчас была крайняя мера. Он бросил быстрое: «прикрой меня», встал у замка и достал из кармана джинс отмычку. Ковыряться пришлось несколько минут — навыки взлома со временем растерялись. Но дверь открыть всё же вышло, благо, замок был старый, особых усилий не требовал, и парни прошли в квартиру, осторожно прикрыв за собой дверь. Ключи валялись на полу, и парни закрылись ими с внутренней стороны. Боря поставил пакет, который до этого держал в руке, на подставку для обуви.       Вани видно не было. Даже на то, что в квартиру вошли посторонние, он не отреагировал и к ним навстречу не вышел. Гена с Борей переглянулись напряженно, стянули с ног кроссовки и прошли дальше — к Кисиной комнате, осматриваясь по сторонам.       — Твою мать… — послышалось от Гены, и Хэнк ускорил шаг. А после притормозил так, что едва ли носом в косяк не впечатался. Перед их глазами открылась ужасная картина: Киса, сползший на пол, лежал в отключке со шприцом, полным крови, в руке.       — Блять! Блять-блять-блять, — Гена от шока отошел раньше и подлетел к другу, принявшись нащупывать его пульс. — Живой. Живой… Он не ввёл, видишь? Шприц полный. Так кровь набирают, чтобы… Разогнать вещество. Киса просто в обмороке, всё хорошо, это не передоз, — неясно было, кого именно он успокаивал: Борю или себя.       Хенкин подлетел к Ване и залепил тому звонкую отрезвляющую пощечину. У Кисы голова болванчиком на бок скатилась от такой силы удара. А после он открыл глаза, и в голове поплыли калейдоскопом образы, звуки, запахи и внутренние ощущения. Ваня закашлялся, затрясся весь и ухватился за шприц рукой, надавливая на клапан. Ребята даже среагировать не успели, как вещество вдруг побежало по вене.       — Урод, — Боря оттолкнул руку Вани от шприца и осторожно его вытащил, хотя мог и рвануть, дабы Кисе хуже было. Не хотелось просто кровь потом с ковра оттирать. — Какой же ты урод, Кислов, сука. Я тебя убить хочу собственными руками. Ген, иди на кухню, делай там всё, о чём говорил. Пакет, который я с собой притащил, в прихожей стоит. Ну что, Ванечка, — Боря заглянул в приоткрытые пустые глаза. — С рехабом. Мамка твоя в курсе. Плакала из-за тебя, выблядка, знаешь? Очень плакала. И я плакал, и Генка, и Мел.       Ваня поджал губы, а после беззвучно расплакался сам. Слезы потекли по его выцветшим щекам блестящими дорожками. Он хлюпал носом, ощущая жар выгоревшей из-за употребления слизистой, выл сквозь зубы и смотрел на Борю убитым совершенно взглядом. Выглядел Киса отвратительно: сальные волосы стояли на голове гнездом, руки дрожали, как у старого пьяницы в переходе, сопли текли по губам, на худом теле висели шмотки.       — Укладывай его. Я сиделкой поработать не смогу, сам знаешь, так что труп наш на тебе. Вот обезбол, алкоголь, бутылка воды… Тряпки, чтобы рвоту убирать. В душ его в таком состоянии лучше не тащить, одного оставлять — тоже. Я щас квартиру оброю, чтобы закладки вытащить, и уйду. Закроешь за мной.       — Н-не надо… — тихо возразил Ваня, когда его подняли на руки одним легким движением.       — Надо, Киса, надо.

***

Первые сутки

       — Мама… Где мама? — первым делом спросил Ваня, когда проснулся после недолгого сна. Заснуть ему в тот день удалось лишь под утро: остальное время он долбился в дверь комнаты и умолял Борю выпустить его. На всё получал один ответ: «Еда на тумбочке, ведро у кровати».        — У подруги. Ты её дней пять не увидишь, дружок, — ответил тихо уставший Боря. Тот не спал совсем. Прохладная тряпка, намоченная под краном, легла Кисе на лоб. — Сегодня нормально будет, если Генке верить. Спи.        Весь день Киса спал, а если не спал, то ел вкусности, принесенные мамой на порог квартиры. Пирожные, фрукты, вино — это был его рацион на день. Парень сидел, дрожа, под одеялом, смотрел на телефоне сериал и отвлекался лишь на то, чтобы раз в час жалобно попросить у Бори дозу. Тот, понятное дело, отказывал, причём очень резко. Ваня не унимался.        Спать ночью он лёг под алкогольным опьянением. Приятные вертолеты атаковали его рассудок, но с эйфорией героина они и близко не стояли.

Вторые сутки

       Проснулся Киса заболевшим. Насморк забил нос до такой степени, что больно было через него дышать. Его трясло от температуры: на тело нахлынула лихорадка, и по ощущениям казалось, что в нём кипели все 60 градусов. Боря, заметив такое состояние друга, порылся в аптечке на кухне и притащил из неё все жаропонижающие, какие только нашел. Запил их Ваня вином — вода так и стояла нетронутой.        — Я простудился? — жалобно протянул Киса, оттягивая от тела мокрую насквозь футболку. Пот его пах за три версты чем-то мерзким, но Боря сейчас на это внимания не обращал никакого. Лишь помог снять шмотку и протянул новую; в ванной одежды была накидана уже целая гора.        — Не, это ломка началась, — ответил Боря посредственно, словно говорил не самые страшные слова в жизни Кисы, а рассуждал о погоде. — Скоро пройдёт, не переживай. Всё будет хорошо. Кушать будешь? Я тебе блинчиков испек. Ты говорил как-то, что со сгущенкой любишь, Мел тебе банку целую занёс.        — Не хочу, — отрицательно качнул головой Ваня. Губы его потрескались, посинели, и отвечать было трудно — верхняя с нижней слипались с каждым закрытием рта.        Под вечер стало лишь хуже. Ваня метался по постели практически голый, чувствуя под горячей кожей такую же горячую, мокрую простынь. Одеяло валялось комом. Окно открывать было нельзя: Боря запер его на велосипедный замок, чтобы Ваня не вздумал прыгать и за дозой бежать полуголым. Дверь также была заперта, потому что Киса в последнее время всё чаще агрессировал и уже не просил — требовал дозу в приказном тоне, грозясь убить. Комната его была перевернута с ног на голову, благо, Гена и правда забрал из неё всё, что можно было забрать. Глаз барыги на места для закладок был намётан.        Это была последняя ночь, в которую Кисе удалось поспать.

Третьи сутки

       Вырвало вином в постель. Боре пришлось менять всё постельное и выпускать Кису в туалет, потому что тот просился в него чуть ли не каждую секунду. До этого, конечно, проверил сливной бачок на наличие закладок, но ничего не обнаружил. В очередной раз на негнущихся ногах бледный и изнеможенный Киса вышел из туалета с фразой:        — Сегодня я умру.        И пока Ваня лежал на чистой, недавно застеленной постели, раздирая свою кожу в приступе чесотки, Боря сидел на кухне, курил, стряхивая пепел в кружку с кофе, и плакал.        Когда рвать и ходить в туалет было уже нечем, Ваня начал страдать от рези в животе. Рвотные позывы не прекращались: лишь усугублялись со временем. Это были страшные звуки, разлетающийся по мертвенно тихой квартире. Борю от них и самого мутить начало. Под глазами его залегли тёмные круги от усталости, у Кисы — от похудения. Это было негласное соревнование «Кто сильнее измучается».

Четвертые сутки

       Среди ночи Борю разбудили животные, наполненные ужасом и болью крики. Он вскочил с дивана и ломанулся в комнату, переживая, что сердце Кисы не выдержит и он отправится в мир иной — что-то, что нередко происходило с наркоманами во время ломки. Благо, Ваня хоть держался и не пытался себя убить. Войдя, Боря увидел, как Киса ползал полуголый по полу, пытаясь найти позицию, в которой тело бы его горело и выкручивалось не так сильно.        — Нога, Борь... Нога...        Хенкин перед полуживым Ваней опустился на колени, схватил его за ногу, которая дергалась из-за сокращения мышц, и принялся её растирать. Та под пальцами ощущалась, как камень. Судя по виду Вани, массаж не помогал: он, лежа на замызганном ковре, изгибался, как змея, в спине, локтями упираясь в грубую поверхность пола, и крепко-крепко сжимал зубы. Боря принялся бить кулаком по тонкой икре, дабы мышцы размять. Ему было страшно. Очень, сука, страшно. Он дрожал, как побитая собака, глядя на подобие его лучшего друга.        — Пожалуйста, ты только держись. Я же не смогу без тебя, долбоеба. Ты всегда... Всегда рядом был, светил, шутки постоянно травил свои тупые про мамку, — не разговор, не просьба — исповедь. — Ты когда меня поцеловал, я подумал, что ты несерьёзно. Обиделся очень. Я ж тебя люблю, долбоеба, сколько себя помню. Ты мне всегда нравился, я просто не думал... Не хотел... Держись. Держись, пожалуйста, я сейчас тебе обезбол дам, вином запьешь.        — Бесполезно. Я умру, умру, это конец, — выл в голос Киса. Рыдания разрывали глотку. — Ты долбоеб, сука, я бы никогда... Никогда не поцеловал пацана по приколу!        Боря плакал, и Ваня плакал в его обьятьях, ощущая жжение во всех мышцах тела сразу. Парня не трясло — его долбило так, что зубы стучали друг о друга. Прикрыв глаза, он молился Господу богу вслух: «Господи, прошу, я не хочу умирать. Господи, пожалуйста. Прости мне мои грехи. Отче наш, да ежеси на небеси, да святится имя твоё...»

×××

       Последующие дни проходили спокойнее. Киса начал есть, пить воду, передвигаться по квартире теперь было легче: он не терял сознание и не валился от каждого шага на пол. Начал набирать вес. Вернулись щёки, ноги и руки перестали быть палочками, ребра перестали таранить тонкую кожу. Зрачки стали реагировать на свет — Боря проверял. Да и ему самому лучше стало, когда ночные посиделки над полутрупом закончились. Спать теперь можно было спокойно, не переживая за то, что у Вани ночью вдруг остановится сердце.        Кису начали навещать. Мама, Мел, Гена. Они не ругались, не осуждали, лишь тихо говорили с ним на отвлеченные темы и приносили продукты. Ваня удивлялся, как мама Боре вообще доверила такой серьезный присмотр, но Хенкин пояснил: мама бы дозу нашла и дала, лишь бы не видеть мучения сына. Ещё рассказал, что своим родителям он наврал о том, что едет в другой город на отдых.        Вскоре всё закончилось. Боря отправился к себе домой, в квартиру вернулась мама, и всё встало на круги своя. Киса всё ещё был в плавучем состоянии, но теперь здраво реагировал на любого рода разговоры и казался обычным человеком, который не пережил недавно ад на земле.        Только вот ни его, ни Борю не отпускала одна тема: их разговор на четвертые сутки. Хэнк не мог перестать думать о Кисиных словах о том, что парень поцеловал его из искреннего желания. Признать это было непросто, признаться себе — тоже, но Боря долго не тянул. Решил собрать всё оставшееся мужество в кулак и предложить Ване с ним попробовать.        Дверь ему никто не открыл. На базе тоже было пусто, что было удивительно — обычно Киса обитал лишь в этих двух местах. Хэнк даже к бухте спустился, у которой парня топил, казалось, совсем недавно; на него напали кусачие чувства сожаления и стыда, поэтому он поспешил оттуда ретироваться. И когда надежда найти Кису полностью иссякла, он всё же его нашел.        У торгового центра терлась толпа незнакомых парней. Боря увидел их со стороны: проходил мимо, остановился на светофоре и глазами заприметил знакомую макушку. Волосы Кисы теперь были похожи не на мягкий пух, а на сухую солому, но из-за этого не потеряли своей формы и, чего уж там скрывать, красоты. Обрадованный находкой, Хэнк ломанулся на красный свет к другой стороне дороги, чтобы вытащить Ваню на разговор и предложить, наконец, начать отношения.        Ваня тоже его увидел. Улыбнулся, помахал высоко поднятой ладонью, подозвал к себе манящим жестом. С каждым новым шагом улыбка Хэнка спадала все ниже.        Зрачки-точечки смотрели сквозь.