Душа моя будет рядом

      Огонь. Он сжирает всё на своём пути, превращая аккуратные деревянные домики в кучу невзрачного пепла, высокие деревья с густой кроной в прелую пыль, зелёную сочную траву в серые струпья земли. Огонь плещется на земле, бьющийся в агонии, желающий разделить свою боль со всем мирозданием; огонь тянется высоко к небесам, пытающийся найти спасение от собственного ужаса, жаждущий уничтожить звёзды. Он пылает в собственной крови, он воняет сукровицей дыма, он воет искрящимся жаром. Он алчет уничтожить всё, что существует в этом мире.       Лололошка в ступоре стоит и смотрит на яркое всепоглощающее пламя. Он пытается вспомнить, что он делает посреди пылающего города, его плачущих голосов, но, парализованный увиденным, не может пошевелиться: его пугают и завораживают летящие искры, запах деревянной и железной плоти, стоны валящихся стен.       И он слышит крики. Нечеловеческие крики людей.       Кому-то нужна помощь.       Лололошка резко трясёт головой и пытается собраться с мыслями, вспоминая, где и зачем он здесь находится: он в Видомнии, только что вызволил очередную жертву Фарагонды из собственного ужаса сознания. Усталость от предыдущих чужих кошмаров делает его ноги и руки немного ватными, но настороженность местностью держит его в напряжении: Лололошка оглядывается, смотря на окружающий его вокруг огонь, и чувствует, как дым пробирается в лёгкие, забирая кислород. Что-то здесь не так. Что-то неправильно.       Эта деревня не должна гореть.       Осознание тугим канатом скручивает его внутренности, сжимая их в напряжении. Лололошка не знает этой деревни, но он чувствует страх, медленно ползущий как ядовитая змея по его венам, и тянущее ощущение, словно Ло и место когда-то были неразлучны, а теперь он стоит на осколках разбитого прошлого и не помнит. И боится. Но не огня: он не боится протянуть руку к нему, почувствовать его обжигающие касания... Нет, огонь не его страх. Лололошка в ужасе от его причины. Он не знает этой деревни... Или знает?       И снова раздаётся нечеловеческий крик.       Помоги. Ты должен помочь.       Лололошка срывается с места туда, откуда раздался вопль. Огонь хватает его за одежду в попытках остановить, поглотить целиком, и белая толстовка коптится до тёмного цвета, но Лололошка ловко перескакивает через обуглившиеся доски, уворачивается от цепких языков пламени, пока не видит свою цель: остатки того, что когда-то было домом. Домом, что возможно когда-то жил своей жизнью, что хранил для своих жителей тепло и уют, что принимал гостей; дом, в котором по вечерам зажигались огни и слышались весёлые голоса.       Чей это дом?       Кто-то громко стонет из-под обломков, и Лололошка бросается разбирать завалы. Почерневшие горячие доски беспощадно оставляют на его ладонях красные жгучие пятна, но Лололошке сейчас не до собственной боли: он откидывает последний объеденный огнём брус и видит изуродованное тело женщины, в изорванной одежде и покрытое бордовой кровью, чёрными ожогами и копотью. Её недышащая грудь остановилась в вечности, её вытекшие от едкости глаза уставились в никуда, и Лололошка ёжится не только от жуткого вида, но и потому что, несмотря на застывшую гримасу ужаса женщины и свою потерю памяти, он узнаёт её черты лица, вызывающие странное чувство дежавю.       Кто это?       Внезапно женщина дёргается, и её рука, вся в бордовой крови, разодранная до мяса, сожённая до мышц, так, что видны кости, вцепляется в запястье Лололошки, пачкая и царапая, сжимая до боли и посинения, и он вскрикивает от неожиданности.       – Ты должен был сгнить вместе с нами, – её рот двигается неестественно, а её пустые окровавленные глазницы уставились в небо, но Лололошка чувствует: они смотрят ему прямо в глаза. – Ты должен был быть мёртв, как и все мы. Скажи! – она с невероятной силой для трупа дёргает руку Лололошки так, что тот падает на колени и оказывается очень близко к ней: от неё воняет гарью и гноем. – Скажи, почему твои выжженные глаза продолжают смотреть на мир? Почему твои грязные лёгкие всё ещё вдыхают свежий воздух? Почему твоё остановившееся сердце всё также сильно бьётся в твоей груди? Почему ты жив, а мы мертвы?! – она ревёт нечеловеческим голосом, и Лололошка дёргается в попытке вырвать свою руку из мёртвой хватки: бесполезно. Несчастная сжимает слишком крепко, а Лололошка слабнет от осознания сказанных ею слов.       Почему он жив?       Он снова дёргает рукой, в этот удачно вырвавшись из цепкой хватки, и быстро отползает на пару метров от греха подальше: женщина неестественно выворачивает голову так, что создаётся впечатление, что она снова смотрит прямо на него, однако больше не двигается. Лололошка тяжело дышит, чувствуя биение своего живого сердца, и сам замирает, краем глаза уловив другое движение. Он резко разворачивает голову вправо и видит... девочку лет десяти. С дурацкими косичками и любопытным взглядом тёмно-карих глаз, с округло-детским детским личиком. Она кажется Лололошке нормальной недолгие три секунды, ровно до тех пор, пока он не опускает взгляд и смотрит на её пробитую окровавленную грудь с виднеющимися зияющими рёбрами и стекающей алой и бордовой жидкостью по её бежевому платьицу.       – Ты вырос, – говорит девочка, и Лололошку тошнит от её вида, от её слов, от себя самого. Внезапно она поднимает руку и показывает своим детским пальчиком на его грудь: – Это всё из-за неё, да? Она спасла тебя, а меня не смогла.       Всё это произносится любопытным детским тоном, как будто она спрашивает, почему небо голубое, а трава зелёная, но Лололошка хватается за свою грудь так, словно это у него в ней кровавое месиво, а не у ребёнка перед ним. Он пытается сделать вдох, но не может раскрыть свои парализованные лёгкие. Он чувствует лёгкое жжение где-то в самом центре своей грудной клетки от недостатка кислорода: оно становится всё сильнее и горячее, и распространяется по всему телу до самых кончиков пальцев. Мир сливается в одно горящее пятно, пламя тянется к глазам. Лололошка моргает.       И через секунду видит совершенно другой пейзаж.       Он смотрит на знакомые крыши высотных зданий с огромными стёклами и тревожно-ясное небо без единого облачка на нём. Лололошка чувствует под своими руками шершавость тротуара и опускает взгляд на странно-оживлённую улицу с пёстрыми вывесками магазинов и ресторанов, аккуратно подстриженными кустиками и бегающими туда-сюда людьми в одинаковой одежде, различающейся лишь цветными вставками. Прохожие живут своей жизнью: вот идёт держащаяся за руки парочка, о чём-то шушукаясь и глупо хихикая, вот молодая мать покупает своему радостно хлопающему в ладоши ребёнку мороженое; где-то рядом стоит компания из нескольких парней, что громко смеются и переругиваются между собой, внезапно мимо пробегает пара дурачущихся ребятишек. У каждого свои дела, каждый чем-то занят, но твёрдо уверен в завтрашнем дне. Лололошка немного расслабляется от городских шумов и свежего прохладного воздуха и пытается встать на дрожащие ноги. Он растерян и его трясёт: он чувствует подвох в этом слишком спокойном месте и оглядывается по сторонам в попытке понять, что ему стоит делать дальше. Перед глазами всё ещё стоят образы горящей деревни, мёртвой женщины и раненой девочки.       – Посмотри вокруг, – раздаётся мужской голос сзади; Лололошка подпрыгивает от неожиданности и резко разворачивается на сто восемьдесят градусов. Перед ним стоит высокий мужчина в белом халате и очках с толстыми линзами. Врач? Учёный? Что-то внутри Лололошки вздрагивает от его вида, и он настороженно смотрит на чужое задумчивое лицо. Взгляд же мужчины направлен куда-то сквозь него, когда он снова начинает говорить: – Это был прекрасный город, полный жизни, счастья и радости. Это был мой мир. Идеальный мир, – он наконец поднимает свои зелёные глаза на Лололошку и его лицо искажается в раздражении, даже ненависти. – Пока не появился ты.       Лололошка дёргается от этих слов как от пощёчины. Он бегает глазами от одного прохожего к другому, ища помощи, но те словно не замечают стоящих прямо посреди улицы неестественно бледного юнца и угрожающе смотрящего на него мужчину. Он хочет спросить, что тот имеет в виду, хочет соврать, что впервые видит этот город и мир, но невидимые кандалы тревоги приковывают к месту, а во рту становится невыносимо сухо и липко. Внезапная стрела воспоминания болезненно пробивает ему череп, и Лололошка покачивается, чувствуя новую поднимающуюся волну страха внутри его существа.       – Люди жили под присмотром Империи не зная забот, – почти шипит мужчина, яростно сжимая руки в кулаки. Где-то вдалеке слышится звук, похожий на бьющееся стекло. – Так было на протяжении четырёхсот лет. Но стоило появиться тебе, как всё, что я так долго и старательно строил, превратилось в бедлам. Ну и как, оно стоило того? Стоило ли оно столь бесславной смерти твоих дражайших друзей, Кейт и Радана? Или, может, тебе нравилось смотреть на сломленного главного секретаря и заплаканное лицо Ванессы? А, возможно, ты с самого начала хотел подвести всех и уничтожить наш мир? Вперёд, мы все слушаем тебя.       Лололошка ничего не говорит и ничего не слышит, кроме рокочущих, как гром, слов мужчины. Его взгляд снова дёргается на прохожих, и Лололошка внезапно он понимает, что это не его уши перестали воспринимать окружающий мир – движение на улице давно остановилось. Все люди, что шли по своим делам и наслаждались днём, теперь стояли кру́гом огромной толпы вокруг них, и они все: взрослые, дети, старики – смотрели на него. Молча, ожидая. Давя своими взглядами, взывая к его совести. Вопрошая, что он делает в чужом для себя мире, почему пытается определить его судьбу.       В тишине снова раздаётся звук разбитого стекла.       Лололошка смотрит на толпу в ответ: ему хочется попросить у кого-нибудь помощи, чтобы кто-нибудь объяснил, что с ним происходит; хочется упасть на колени и попросить прощения за всю ту боль, что он причинил этим несчастным людям. Растущая паника бьёт набатом по его голове, и он чувствует, как мир вокруг него начинает немного кружится: он не понимает природу испытываемых им эмоций, но всё ещё не может контролировать эти порывы сбежать и остаться на суд народу одновременно, даже не зная, в чём именно он обвиняется. Но ведь кто-то должен ему помочь. Кто-то...       Внезапно посреди этой звенящей тишины он слышит чьи-то лёгкие шаги, и Лололошка резко оборачивается в надежде, что всё-таки ему протянут руку помощи. Он видит расступившуюся перед кем-то толпу, и его глаза лихорадочно скользят вверх: перед ним стоит темнокожая женщина с синими волосами, внимательно смотрящая на него в ответ.       Он впервые за долгое время делает вдох в полную грудь и чувствует, как его мышцы расслабляются. Лололошка не знает, что именно в ней заставляет его обрадоваться, но неведомое чувство мягкого материнского тепла обволакивает его твёрдым щитом. Он открывает рот, чтобы позвать её, произнести её имя, но лишь безвольно шевелит иссушенными потрескавшимися губами. Он протягивает к ней руки в попытке то ли обнять, то ли опереться, но внезапно она шарахается от него, как от чумного. И, видя это движение, внутри Лололошки что-то обрывается. Щит, что был только что возведён его надеждой и теплом из забытых воспоминаний, с громким треском разрушился на глазах у огромной толпы.       Прошу, только не ты.       – Лоренс был прав, когда сказал, что внутри тебя есть зло, – женщина брезгливо обходит его стороной, и в её глазах плещется ничего, кроме презрения. – Всё, к чему ты прикасаешься, рано или поздно обращается прахом. Ты несёшь мирам ничего, кроме разрушения и несчастий. Как Демиург мог доверить нечто столь ответственное такому, как ты? – доносится очередной звон, и Лололошка не уверен, чему он принадлежит: чьему-то разбившемуся окну или его упавшему от её слов сердцу. В груди становится невыносимо больно, и его начинает ещё больше трясти. Нужно сказать хоть что-нибудь.       – Я не... – его хриплый, сухой голос звучит чуждо даже для него самого, а сознание не находит слов, что можно было бы сказать в своё оправдание. – Я не хотел...       Женщина лишь равнодушно смотрит на него.       – Ты стал причиной смерти для своих друзей, – просто говорит она, пока внутри Лололошки что-то резко колит его огромным копьём прямо в сердце. – А теперь станешь погибелью миллионов людей.       Небо обрушивается прямо на него своим гневом, больно разбиваясь о голову и рассыпаясь миллионом крупиц осколков по земле.       На ещё недавно спокойной улице воцаряется хаос. Ещё недавно прохладный ветер резко накаляется до слишком высокой температуры, и в воздухе чувствуется нечто едкое, ядовитое, выжирающее с потрохами. Зелёные кустики резко преображаются в чернеющие палки-иглы, что быстро осыпаются на раскалённую землю; небольшие участки травы превращаются в чёрные дыры. Лололошка чувствует, как всё его существо выгорает от невыносимого жара, словно он оказался в эпицентре извержения вулкана и теперь на него льётся волна тягучей лавы, выедающая каждую клеточку его организма. Люди чувствуют то же самое и кричат в ужасе: они неконтролируемой массой рассеиваются в разные стороны, толкая друг друга и пытаясь выбиться на свободное пространство, сбежать в безопасное место, которого не существует. Начинается давка: многие падают, и самого Лололошку больно пихают на землю. Чужие касания сдирают кожу, ставшую хрупкой, как крылья бабочки – на теле образовываются ободранные раны, похожие на края обожённой бумаги.       Сбоку доносится детский плач: Лололошка поворачивает голову и видит упавшего мальчика, по которому периодически топчутся чужие ноги. Мироходец пытается протянуть ему руку, чтобы как-то помочь, но замирает на месте, видя, как с ребёнка слоями сползает кожа и как вытекают его глаза, оставляя лишь гниющие на палящем солнце внутренности и кости. Лололошка резко поднимает взгляд: подобные метаморфозы происходят со всеми людьми. Они кричат и воют от боли и страха и испаряются, валясь лишь грудами разлагающейся плоти и скелетов. Слишком высокая температура и активная первоначальная материя не оставляют ничего от ещё недавно дышащей жизнью улицы, жадно сжирая на пути всё и выплёвывая лишь ошмётки.       Нет. Всё должно было закончиться не так. Почему всё пошло не так?       Его собственное тело начинает плавиться от режущих как лезвие лучей солнца. Изнутри также снова чувствуется жжение, и Лололошка думает, что сейчас он насытит землю своими останками. Он зажмуривает глаза, моля Время, чтобы это поскорее закончилось. Именно его неосторожность привела к такому исходу событий: он думал, что спасает этих людей от гнёта имперского строя, когда на самом деле отнял у них уверенность в завтрашнем дне, а главное их жизни, и он не заслуживал ничего более, кроме как сгинуть вместе с ними под яростью солнца и в гневе ядовитого воздуха.       Внезапно жар спадает опрокинутым ведром холодной воды. Под ногами вместо шершавого асфальта ощущается ровная, гладкая поверхность. Резкий контраст между недавней воздушной лавой и нынешней болотной сыростью хоть и остужает тело, но всё равно вызывает неприятные ощущения. Лололошка наконец открывает высушенные глаза.       Перед ним простирается огромная шахматная доска в чёрном пространстве. Здесь не было никаких признаков нормального мира: ни неба, ни растительности. Лишь пустота, чёрно-белые квадраты под ногами и пара незнакомых фигур. Перед глазами немного плывёт, но Лололошка всё равно всматривается в черты стоящих на доске: где-то вдалеке стоит высокий рыжий мужчина, рядом с ним – светловолосая женщина. Поодаль находились гуманоидные существа, разбросанные по квадратам близко друг к другу: один похожий на паука, другой на мутировавшего аксолотля, третий – на фиолетового смурфика. Рядом стояли также гуманоидный слизень, женщина в колдовской шляпе и человек с красивыми белыми крыльями и длинными чёрными волосами. За несколько квадратов от них был низкорослый гоблин, от гоблина – огромный краснокожий демон в ободранной одежде. Совсем рядом к Лололошке стоял старик в фиолетовых колдовских шляпе и мантии и крохотная фея в розовом платьице, но в конце концов взгляд мироходца остановился на парне, находящемся всего через белый квадрат вправо от него. В чёрной шляпе, с выбивающимися из-под неё белыми длинными прядями и торчащими на лбу короткими дьявольскими рожками, одетый в тёмную накидку и красную рубашку. На его лице застыло нейтральное выражение лица, и его глаза, обрамлённые светлыми ресницами, были закрыты, как и у всех существ на доске, словно они спали. Но почему-то глядя на этого парня, перед Лололошкой ярко возник образ красных очей, смотрящих прямо на него, и он вздрагивает, атакованный мимолётным наваждением, а его нутро съёживается в приступе необъяснимой тоски. В голове простреливает воспоминание, но Лололошка не успевает за него ухватиться: оно быстро исчезает, так и не сумев пробить брешь в стальных стенах амнезии.       – Мне кажется, мы затянули эту партию, – разрывает тишину чей-то мужской басистый голос, из-за чего Лололошка вновь вздрагивает. – Не знаю как вам, а мне уже хочется её закончить побыстрее.       – Согласен, – раздаётся уже другой голос, более высокий. – Честно говоря я откровенно уже устал от этой игры.       Лололошка нахмуривается. Он задирает голову вверх в попытке увидеть говорящих, но его встречает лишь всё то же тёмное пустое пространство. Его вспотевшая майка под толстовкой неприятно липнет к коже, из-за чего создаётся впечатление, что по его спине ползёт паук и вьёт вокруг него паутину из страха, в которую Лололошка вот-вот попадётся вновь.       – Это, конечно, хорошая идея, – говорит третий, женский голос, – но что мы будем делать с фигурами?       – Как что, – хмыкает четвёртая, – то же, что и всегда. Избавимся.       Избавимся?       Пару секунд ничего не происходит. Лололошка стоит, застывший на месте, пытаясь определить, что голоса собираются делать с находившимися на доске: в том, что с существами рядом с ним что-то сделают, почему-то сомневаться не приходилось. И этот факт Лололошке, мягко говоря, не нравился: всё его естество замерло в ожидании начала действий говорящих.       Что ты стоишь, сделай что-нибудь.       В конце концов он моргает, и в следующий момент раздаётся громкий, оглушающий звук, похожий на хлопок: рыжий мужчина и светловолосая женщина внезапно оказываются на полу, лежащие безжизненными марионетками. Лололошка пытается броситься к ним, подбежать и как-то помочь, но к своему ужасу понимает, что совершенно не может двигаться: его тело не слушалось ни единой команды. Он не просто застыл в тревоге и страхе – из него сделали такую же безвольную пешку, как из остальных существ, не способную делать ничего, кроме беспомощного наблюдения в отчаянии. Лололошка изо всех сил пытается заставить свои конечности заработать, но он даже не может дёрнуть пальцем: паук свил вокруг него свою паутину. Меж тем трупы пары видоизменяются: их кожа приобретает голубоватый оттенок, а конечности немного разбухают как от укусов пчёл, образовывая на некоторых участках болезненные волдыри. Через пару секунд эти надрывы лопаются, и из них вытекает перемешанная с гноем кровь.       Сделай что-нибудь!       Раздаётся серия хлопков: падают гуманоидные существа и ведьма, крылатый человек, и под ними образовываются лужи бордовой крови. Валятся гоблин и демон: первый выглядит иссушённым, так, что сквозь зелёную кожу пробиваются кости, а демон медленно съёживается до размеров человека, словно из них обоих высосали всю магию и энергию до самого остатка. С каждым новым падающим попытки Лололошки двинуться с места становятся всё отчаяннее, но не приносят никакого результата: его разум отчаянно мечется по черепной коробке, заключённый в тюрьму собственного тела, которое всё больше начинало болеть от напрасных усилий пошевелиться. Мышцы напрягались, но конечности всё ещё даже не дрожали.       Когда на свой белый квадрат падает старик в фиолетовых одеждах, дух Лололошки падает следом за ним. Когда как осенний лист едва ли слышно стукается о гладкую поверхность доски феечка, внутри мироходца словно гаснет свет, оставляя лишь непробиваемую тьму. Его попытки вырваться из этой паутины оставляли его тело всё слабее, а эмоции развинчивали его душу вниз по спирали. Безысходность, как коррозия, медленно поражает его сознание, и Лололошка чувствует, как его глаза становятся мокрыми от невылитых слёз, что поднимаются по инерции вверх от тяжести его сердца.       Как он мог позволить этим существам умереть?       Должен же был быть другой исход...       Лололошка переводит взгляд на единственного оставшегося парня с дьявольскими рожками. Его лицо, всё такое же спокойное, не выражало никакой обременённости своей последующей участью, в то время как Лололошка, всё ещё предпринимая попытки вырваться из плена собственного тела, отчаянно пытался дорваться до него. Он раскрывает рот, но понимает, что даже не может выкрикнуть что-либо для предупреждения: он всё ещё мог лишь наблюдать, как несправедливо заканчиваются чужие жизни, неспособный хоть как-то помочь. Неспособный бороться.       Неспособный выполнить свою главную задачу – защитить.       В конце концов раздаётся финальный хлопок: парень падает на пол, поражённый прямо в грудь, где сразу после невидимого удара разветвляются чёрные линии, из которых начинает просачиваться кровь. Черты лица незнакомца из прошлого истощаются, и под закрытыми глазами пролегают глубокие тени, а скулы становятся острее. Из него высосали всю энергию, не оставив ничего, чем можно было бы жить.       Лололошка предпринимает последнюю попытку дёрнуться в сторону и теряет равновесие, падая на колени, от того, что у него наконец получается двинуться с места. Он быстро на четвереньках подползает к парню и хватает его за грудь в глупой попытке остановить кровотечение. Конечно, его потуги оказываются бесполезными: он лишь измазывает собственные руки в чужой крови. Лололошка вновь смотрит на смуглое лицо, упокоенное мёртвым сном. Голова начинает болеть не только от разрывающих на части тело эмоций, но и от растущего чувства дежавю. Осознание, что, даже будучи способным двигаться, он никак не может противостоять, выжимает из него всякую волю к жизни, что катится по его щекам парой одиночных слёз: единственное извинение, что он может предложить взамен на свою убогую беспомощность.       – Ха, вы только поглядите на этого мироходца, – смеётся один из голосов. – Он правда думал, что может бороться с самой судьбой. Смех да и только.       – Не может смириться с неотвратимым? – хмыкает другой. – Что за жалкое зрелище.       – Мне даже жаль его, – говорит ещё один голос, – бедняга должно быть думает, что очутился в кошмаре.       Смех четырёх созданий рвёт барабанные перепонки в клочья.       – Это не чужой кошмар, дурачок, – дополняет голос, и волос Лололошки касаются чьи-то огромные пальцы, словно его пытаются схватить, как шахматную пешку, – это твоя реальность.       В его груди в этот раз словно что-то взрывается, и Лололошку отбрасывает спиной назад, из-за чего он больно ударяется о пол головой. Мир перед глазами плывёт, а в ушах звенит от стука, но слова, произнесённые несколько секунд назад, разрывают его черепную коробку на тысячи частей вместе с накатывающими, как цунами, воспоминаниями. На Лололошку обрушивается огромная волна самых разных, но неописуемых ощущений, и он лежит на ноющей спине, прикасаясь затылком к ледяному кафелю. Его трясёт, как в лихорадке, и он чувствует стекающие капельки холодного пота по его лицу и жар, обхвативший его тело. Лололошка медленно переворачивается на бок, пытается опереться ладонями, как его взгляд фокусируется на своих же руках. Руках, измазанных в алой крови. Перед глазами вновь всплывает поражённая божественной карой грудь Л__ɴy_a̶; женщина с синими волосами; голубой дракон; возникают неясные силуэты людей, которых он когда-то знал, но чьи черты были слишком размыты, и лишь тысячи глаз ярко и чётко выделяются на цветастых тенях-кляксах.       Они... Они смотрят на него с презрением. Они ненавидят его. Они оставили его, потому что он не справился.       Он убил...       Красный цвет больно въедается в глазные яблоки, заливая обзор. Паника бьёт всё сильнее в солнечное сплетение, в его организме поднимается очередная волна, и Лололошка не выдерживает: его рвёт от отвратительного стального запаха крови, гниющей плоти, обуглившиеся внутренностей и костей, обвивающий его; от постоянного напряжения в теле, почти доходящего до спазмов. Он падает с ладоней на локти, чувствуя себя полностью высушенным: конечности дрожали от истощения. Во рту остался неприятный кислотный рвотный привкус. Перед глазами плыло. В голове бушевал шторм, сметающий всё его нутро, разбрасывающий мысли в разные стороны и путающий их снова в клубок.       Пожалуйста, хватит... Кто-нибудь... Эо... Ашра... Фран...       Никого нет. Он здесь один. Никто ему не поможет, кроме него самого. Но Лололошка ведь знает, что кто-то должен быть. Кто-то молча наблюдающий, кто-то незримый, кто-то... знакомый... кто-то должен быть... кто...       ...ʞинʚɐɯɔɐн...       oıи͍ɔ͊ɔ̆и̪ẇ ơ͊ı̀оʚɔ ̨vͩиͅvͫɐʚ̔ӧ͟d̓uͥ ͌ıq͜ɯ       Мозг взрывается от самостоятельной попытки влезть в уязвимые как никогда воспоминания. Лололошка чуть ли не стукается о пол головой в очередной раз, но успевает удержать равновесие: ощущение полного одиночества заглушает все остальные и мир вокруг, и в уголках глаз скапливаются слёзы. Он даже не понимает, почему ему становится так нестерпимо горько в горле, но те слабые отголоски прошлого, за которые он успел ухватиться, подобны пуду соли на открытую, незажившую рану, коей были его тело и душа: комшары безжалостными когтями разодрали в клочья всё, что он забыл памятью, но помнил эмоциями. И было что-то, что он не мог позволить себе даже представить на уровне чувств, но даже без единого намёка подсознания, почти как животный инстинкт, пугало больше всего. Что...       Лололошка несколько раз судорожно вздыхает: он пытается молча воззвать к кому-то невидимому, но ответа не следует. И даже в полном раздрае сознания, Лололошка чувствует одну очень ясную и очень острую, как нож, мысль: его здесь нет. Он оставил его. Почему он оставил его? Потому что Лололошка недостаточно хорош? Потому что Лололошка – разочарование?       Потому что его давно уже здесь больше нет, а ты без него ни на что не годен.       Лололошка делает очередное усилие над собой и в борьбе против собственного же организма: он вновь опирается на дрожащие руки – ладони; пытается оглядеть окружающее его пространство. В глазах двоится, и Лололошка несколько секунд смотрит в одну точку, пытаясь разобрать помутневшим взглядом и помутнённым рассудком какие-либо очертания: он должен доказать всем и себе, что всё ещё способен бороться. Ради других. В конце концов, после долгих минут фокусирования на тёмных кирпичах и глухих шарах света небольших факелов, он понимает, что вокруг него не просто небольшая, сырая комнатка. Это камера Видомнии на последнем этаже. Та, в которой должен быть заключён сын Эо.       Это осознание на секунду будоражит его мозг и бурлит, как вскипячённая вода: Лололошка резко садится на колени и крутит головой вокруг чуть быстрее, не обращая внимания на ноющую боль, тянущую каждое его движение, пытаясь сбросить наваждение полной заброшенности. Он пытается выловить хотя бы силуэт молодого парня, его серое от пыток кошмарами тело в изодранной одежде, но яркие зелёные глаза: никого нет. Ещё одно осознание пронзает Лололошку, и он на секунду замирает на месте, смотря на свисающие, как длинные сосульки, цепи, зловеще застывшие без единого дуновения ветра. Приветствующие в свои крепкие объятия, в которых он останется навсегда. Лололошка переводит взгляд на свои испачканные кровью руки: с его губ срывается смешок, и ещё один, и истеричный, хриплый хохот на пару секунд заполняет тишину пустой камеры.       Конечно, сына Эо здесь нет. Лололошка был куда более опасным преступником, чем какой-то олух, всего-то укравший солнце. На счету сына Эо был один или пара пострадавших миров, на счету Лололошки – тысячи. Конечно, он это заслужил: все эти кошмары, нескончаемую вереницу смертей и неудач, всю эту ненависть...       Разочарование. Какое же ты разочарование.       Раздаётся цокот каблуков.       – Бедное, бедное дитя, – слышится противный старушечий голос, и Лололошка впервые за долгое время подрывается на ноги. Он почти теряет равновесие, но месяц (годы? века?) тренировок не дают ему упасть заново и позволяют быстро найти опору даже на трясущихся конечностях. Он несколько раз моргает, прежде чем силуэт перед его глазами обретает ясные очертания, но Лололошка знает заранее, кто перед ним стоит: этот по-старчески скрежещущий, фальшиво ласковый голос он бы не спутал ни с чьим другим, хоть и слышал всего два раза.       – Какая же у тебя печальная участь, мой мальчик, – утешительно улыбается Фарагонда, и Ло чувствует, как съёживается его кожа волной мурашек по всему телу. – Как же бесконечно много ты должен сделать, и как же ничтожно мало ты получаешь взамен, – она грустно качает головой, словно жалея его.       «Змея подколодная», – мелькает злобная мысль у Лололошки, последняя крупица его храбрости и надежды. – «Не смей отравлять меня своими речами».       Он хочет накричать на неё, хочет впиться ей мечом прямиком в её грудь и смотреть, как она захлёбывается в собственной крови, хочет разорвать её пустотной магией на куски, чтобы она не смела больше истязать чужие жизни на протяжении столетий, чтобы она перестала пытать его страхами из забытых воспоминаний; хочет истязать её так же за то, что показала ему самые сокровенные тревоги, спрятанные в самых тёмных уголках его искажённого амнезией подсознания; но это желание исчезло также быстро, как и появилось. Он лишь продолжает ошалело смотреть на Фарагонду, стоя на ватных ногах, и делает пару неуверенных шагов назад.       Не подходи ко мне.       Мерзкая лгунья, ты всего лишь мираж.       Фарагонда, словно не замечая его попытки держать дистанцию (или наоборот специально сокращая её), делает неторопливые шаги вперёд к Лололошке, держа всё то же сочувственное выражение лица в образе милой старушки, что пытается помочь путнику, сбившемуся с пути, обрести его вновь.       – Все лишь требуют с тебя больше, чем ты можешь дать, – её мягкий голос почти убаюкивает, и Лололошка замирает на месте, прислушиваясь к её словам: – Ты стараешься ради всеобщего блага, сражаешься с самыми ужасными монстрами мультивселенной, разбиваешься о скалы человеческой жестокости, и людям всё мало. Они всегда жаждут большего, они всегда хотят испить твоих щедрости и доброты до конца, пока от тебя не останется совсем ничего, – Фарагонда оказывается совсем рядом, и её успокаивающая, но в то же время слишком мощная и давящая аура сбивает ослабленного Лололошку на колени, и он смотрит на неё снизу вверх как завороженный, ожидая её дальнейших слов, пока Фарагонда покровительственно возвышается над ним. – Сколько столетий ты положил на алтарь спасения чужих миров, когда твой собственный был зверски уничтожен тысячелетия назад? Сколько ещё времени уйдёт на исполнение твоей главной цели, прежде чем ты наконец обретёшь покой? – она немного наклоняется, смотря ему прямо в глаза. – Сколько существ из всех спасённых тобою миров будет помнить и бережно хранить о тебе память, как о спасителе и друге?       В голове Лололошки становится звеняще пусто, словно весь тот быстрый рой перекрикивающих друг друга панических и тревожных мыслей стал тягучим, как мёд. Его отвращение и ненависть к Фарагонде медленно меркнут с каждым новой секундой, и он не был уверен, что ему следует чувствовать насчёт её слов. Что-то внутри него протестует против, крича, чтобы Лололошка не слушал её и не поддавался ей, но он всё равно продолжает внимать всему, что она говорит ему дальше.       – Я ведь могу помочь тебе, – тихо, почти шепча произносит Фарагонда. Она кладёт свою сморщенную старостью руку на гладкую щёку Лололошки и немного поглаживает её большим пальцем, и Лололошка льнёт к этому доброму прикосновению, как изнывающее от жажды животное к водоёму. – Всё, что тебе нужно сделать, это отдать мне её, – она кладёт свою вторую руку на его грудь, туда, где бьётся его сердце, и чуть сжимает ткань его толстовки в жадном жесте. – Отдай мне свою Искру, и тебе больше не придётся ни о чём беспокоиться. Я обещаю тебе, – морщинистое лицо Фарагонды оказывается совсем рядом, и Лололошка чувствует её дыхание на своей коже. – Никаких путешествий по мирам, никаких потерь, никаких разочарований... – она наклоняется к его уху, – никакой миссии и обязательств перед Междумирцем.       Волосы на теле Лололошки становятся дыбом.       Он зачарованно, с широко раскрытыми глазами смотрит на Фарагонду, терпеливо ожидающую его ответа. Она всё ещё держит свои руки у него на щеке и груди, как бы успокаивая, но краем сознания Лололошка понимает: эти жесты позволяют ей держать его в своей власти, быстрее склоняя к нужному ей ответу. И что-то внутри него сопротивляется ей: что-то, что всё ещё верит в собственную силу, надеется на лучший исход, горит желанием жить, изучать чужие миры, заводить новых друзей. Но был ли Лололошка этим что-то? Лололошка, не справляющийся со своими обещаниями, что он дал Эо и главам гильдий? Лололошка, задыхающийся от собственного кошмара и не способный справиться с ним в одиночку? Лололошка, дрожащий от невыплаканных слёз и разочарованный в своей слабости и беспомощности?       Всё его естество болело после показанных Видомнией кошмаров, и он был физически и морально истощён, словно из него высосали всю энергию и волю к жизни и оставили самое важное – Искру, центр его бытия – на десерт. Он не помнит своего прошлого, не помнит своих близких, своих друзей, чему радовался и расстраивался раньше, во что верил и за что сражался хотя бы год назад, но тяжесть всех его забытых воспоминаний как никогда давила на него своим многолетним опытом и существованием. Сколько ему лет? Откуда он? В чём заключается цель его жизни? Что за миссия? Он знал и не знал одновременно. Башня безжалостно вырвала из самых недр его существа всё, чем он когда-либо дышал, и швырнула ему прямо под ноги, как бы говоря: «Вот, кто ты есть на самом деле. Жалкий, никчёмный мироходец, неспособный помочь ни себе, ни другим». Не сумевший вынести той ответственности, что была возложена на его плечи. Позволивший себе мысль избавиться от Искры, чтобы окончательно забыть обо всём и раствориться в небытие.       Оставленный даже самым родным существом на произвол судьбы.       О Время, он так устал.       Но, к сожалению, усталость и собственная слабость никогда не были для него оправданием.       – Нет, – Лололошка едва качает головой, что по ощущениям словно налита раскалённым металлом. Воспоминания не заливают его сознание образами из прошлого, но сильно давят на череп: они накатывают, как цунами, каждый раз разбиваясь о внутренние барьеры. – Нет, я не могу.       Он слишком много поставил на кон. Он не рискует ничто потерять лично: его одиночество было предначертано в тот момент, когда он вступил на этот путь, сколько бы он не пытался заполнить эту внутреннюю пустоту людьми, которых он зовёт друзьями, и бесконечной преданностью к ним. Порой свой среди чужих, всегда чужой среди своих. Ему не было места ни в одном из миров, и никакое сооружение, принимающее его в свои чертоги, он не мог бы действительно назвать своим домом. Рано или поздно, он всё забывал.       Но из-за него рискуют потерять нечто дорогое остальные: друзей, родных, дома, миры. Из-за его присутствия в их историях их жизни теперь находились на острие ножа фатума явственнее, чем когда-либо. Он мог бы отказаться от Искры прямо сейчас, убежать от всего на другой край Мультивселенной, но где бы он ни пытался спрятаться, как бы амнезия ни старалась вычистить все его воспоминания, хорошие и плохие, он везде бы брал с собой тяжёлое бремя своего трусливого выбора. Выбора, что не решил бы его судьбу – он нигде бы не смог скрыться от высших сил, а главное от самого себя; но выбора, что определил бы печальный конец чужих историй, что посыпались бы карточным домиком просто потому что Лололошка не смог справиться с предназначенной ему Миссией. Мог ли он пренебречь собственной жизнью? Конечно. Мог ли он пренебречь жизнями других? Ни в коем случае.       Это вне его компетенции – решать, может ли он сбежать или нет. Слишком много чужих историй зависело бы от подобного малодушия, даже если Лололошка не считал себя достойным.       Даже если М͞ęжͨд̚ÿmӣͮрёц̑ ошибся с выбором.       – Слишком поздно, – мягкая улыбка Фарагонды растекается в звериный оскал: её лицо неестественно искажается, словно отражение в воде, и она хватает Лололошку за грудь двумя руками, и он чувствует, как его лёгкие начинают нестерпимо больно гореть, сжигая весь кислород, а сердце отчаянно биться о рёбра. В его грудной клетке разгорается адское пламя, несравнимое ни с каким огнём, встречаемым им раннее: он чувствует, как испаряется каждая клеточка и как уничтожаются его внутренности по мере того, как из точки солнечного сплетения пытаются вырвать его главный орган – Искру, Солнце его системы. Сосуды в его голове и глазах плавятся и лопаются, заливая кровью зрение и мозг, и тело начинает слабо биться в конвульсиях. Грудь раздирает от миллиона шипов Искры, впивающихся звёздными лучами обратно в его существо. Невозможно дышать, лёгкие разрывает. Он задыхается.       Сопротивляйся.       Он должен вызволить пленников Видомнии, чтобы они ещё раз полюбовались красотой миров, дать им второй шанс. Он должен сдержать своё обещание перед Эо и главами гильдий, позволить Ашре ещё раз увидеть эрессовских пчёлок. Он должен гарантировать безопасность остальных мироходцев, их жизнь без навесы тени чёртовой башни.       Он должен. Он обещал.       Лололошка раскрывает свои пылающие глаза и яростно смотрит на Фарагонду налитым кровью взглядом. Он резко даже для себя хватает её за дряблую шею и представляет, что всё его пламя в груди перетекает Флегетоном по его венам прямо в его ладони. На старушечей коже появляются красные болезненные ожоги и волдыри – старая карга истошно кричит, но рук от его груди не отрывает.       – Твой путь закончится здесь, – голос Фарагонды словно подразделяется на несколько октав, и в купе с её визгливым голосом это звучит отвратительно и жутко одновременно. – Видомния была создана для таких, как ты, она – Верховный суд мультивселенной, пик её гуманистической идеи, и пришёл твой черед взвесить своё сердце на весах Маат. Ты растворишься в истории мироздания, как воспоминания в Лете. О тебе никто не будет помнить, а если и будет, то как о монстре, причиняющем лишь боль и страдания!       Хватка Лололошки быстро слабнет. Он чувствует, как его грудь разрывает раскалёнными иглами и осколками Искры всё больше и больше, и его сознание меркнет, не способное обработать всю ту боль, что он испытывает, и не получающее больше никакого кислорода. Его глаза закатываются, пока тело бьётся в финальной агонии. Он снова хватает руки Фарагонды в слабой и отчаянной попытке оторвать её от своей груди, заведомо проигрышно. Старуха лишь смеётся над этими жалкими потугами.       Вот бы посмотреть на звёздное небо ещё раз. Вот бы увидеть улыбки друзей снова.       Вот бы в последний раз почувствовать его незримое присутствие.       Комната вокруг него темнеет. Лололошка закрывает глаза.