Душа моя будет рядом

Подставлю ладони, их болью своей наполни, Наполни печалью, страхом гулкой темноты. И ты не узнаешь, как небо в огне сгорает И жизнь разбивает все надежды и мечты.

***

      Розовое небо с рваными лиловыми облаками – первое, что он видит перед собой. Ощущения притупились, но всё ещё можно было почувствовать, как прохладная, ещё покрытая росою трава мягко щекочет шею и ладони, нежно прикасаясь к конечностям, что долгие пару секунд напоминают тлеющие угли, прежде чем окончательно охладится. Свежий весенний ветер ласково гладит по щекам, лбу, спинке носа, и неяркое рассветное солнце лишь немного припекает, словно накидывая лёгкое одеяло. Где-то сквозь пелену раздаётся чьё-то похрюкивание, кудахтанье и странные звуки, похожие то на переливающиеся струнами арфы глухие напевы, то наоборот на скрежетание металла.       Лололошка лежит, раскинув руки и ноги, на пробуждающейся после ночи земле; не совсем ещё осознавая, где он очутился, но приятная заря поздней весны нежно баюкает его и излечивает своей прохладой. Не хотелось вставать, как-либо шевелиться в принципе: что-то в ощущениях всё ещё было как будто отмершим, не принадлежащим ему больше, а, может, это просто остаточное онемение. Внезапно тишину прерывает громкое кукарекание петуха, и мироходец от неожиданности всё-таки резко подрывается и хватает себя за грудь, тяжело дыша, на уровне инстинктов проверяя целостность своего тела: где-то за рёбрами всё ещё было немного горячее, чем обычно, хоть и лёгкие уже не были по ощущениям залиты лавой, как казалось некоторое время (час? день? неделю?) назад. Он задирает толстовку и смотрит на мягкое голубое свечение, по форме похожее на небольшую четырёхконечную звезду, исходящее из-под кожи точки его солнечного сплетения. Искра мерцает ещё пару секунд, прежде чем погаснуть. Жжение в груди спадает, оставляя лишь лёгкое тепло.       Лололошка делает пару вдохов и выдохов, раскрывая по ощущениям словно смятые лёгкие и диафрагму. Глаза побаливают и сушат, как после короткого сна, а в голове на удивление пусто: ни боли, ни хаотичного клубка панических мыслей, ни лавины воспоминаний, пытающихся ворваться в его нынешнюю память. Мышцы рук и ног немного тянули, как после недолгой тренировки. Лололошка не чувствовал изнурённости тела, но ощущал ужасную измотанность на ментальном уровне. Не хотелось вставать, проверять, что вокруг него находится; хотелось лишь лечь обратно и заснуть в окружении тихих шорохов ещё не проснувшейся природы, шелеста травы, отдалённых булькающих и диковинных звуков. Но образ старой женщины всплывает в его памяти – лицо, которое Лололошка видел, прежде чем закрыть глаза, как он думал, навсегда, и он дёргается. Его руки начинают вновь подрагивать, и он не был уверен, обусловлено ли это лишь прохладным весенним утром. Умиротворённость места, в котором он очутился, теперь казалась ложной, и Лололошка поднимает взгляд и оглядывается по сторонам, чтобы всё-таки понять, куда его занесло в этот раз. И ахает: он видит пейзаж, вызывающий у него чувство дежавю более острое, чем все предыдущие образы, что он видел.       Его взгляд утыкается в двухэтажную, неловко сооружённую деревянную постройку без крыши и с маленькими окнами, сделанную явно старательными, но неопытными (детскими?) руками. Рядом с ней находятся два загона: один с похрюкивающими свиньями, а другой, чуть подальше, с кудахтающими вовсю курами и парой то и дело издающих боевой клич петухов. Тут же находилось странное сооружение, похожее на колодец, но наполненный не водой, а лавой; рядом с ним – небольшой, искусственно созданный прудик.       Лололошка вскакивает на ноги, чуть покачиваясь, как опьянённый. Его немного мутит от резких движений, но он всё равно крутит головой вокруг, жадно рассматривая окружающие его объекты: озеро рядом с домом, освещающие местность факела, ограждённые грядки сахарного тростника, выкопанную яму, которая, судя по всему, является спуском в шахту. Но больше всего его привлекает ровный цветастый ряд порталов: разные по форме и цвету, именно они являются источником этих тихих, странных, не принадлежащих этому миру звуков, что сливаются в одном едином и непонятном мотиве, как музыкальные инструменты, где каждый играет свою мелодию. И нечто столь знакомое, столь родное ощущается в этой коробке, именуемой домом, в загонах со свиньями и курами, в этой какафонии переливов порталов, нечто близкое и в то же время столь далёкое сердцу настолько, что оно сжимается от непередаваемой тоски, и по телу разливается не обжигающее, но мягкое, подобное чашке облепихового чая тепло вместе с горечью ложки дёгтя. Он чувствует... Грусть? Утешение?       Безопасность?       Лололошка медленно подходит к загону с курицами и петухами. Парочка птиц поворачиваются к нему, замечая движение, и характерно подёргивают головой, внимательно уставляясь на него чёрными глазами-бусинками. Он неловко протягивает руку и осторожно гладит несколько курочек, немного расслабляясь от этого действия. К его удивлению, они не шарахаются: лишь недоумённо крутят головами и забавно топчутся на месте. Уголки губ Лолололошки дёргаются в небольшой улыбке умиления: курицы по какой-то причине всегда были его слабостью. В конце концов он берёт на руки одну из близстоящих птиц и плюхается вместе с ней на траву, скрестив ноги и чуть обняв саму птичку. Внезапная тревога пронзает его тело: ему начинает казаться, что он вновь ведётся на беззаботное отвлечение, и сейчас эта курочка обернётся каким-нибудь очередным кошмаром со скрученной шеей. Он осторожно поднимает взгляд на птичку: она лишь озабоченно квохчет, иногда глупо тыкая клювиком в его толстовку.       Лолололошка глубоко вздыхает, прикрывая глаза. Возможно, это своеобразная передышка, позволяющая ему немного насладиться тишиной и спокойствием. А возможно, он уже умер и это его рай. Последний вариант заставляет его немного сморщится, но не более: забивать голову мыслительными процессами сейчас хотелось в последнюю очередь. Странно? Может быть. Ему было слишком спокойно впервые за долгое время.       Пребывания в башне? Пребывания в Поэне? За последние сто лет?       Раздаётся шелест: сливающийся с другими звуками зари, но по какой-то причине всё равно выбивающийся, словно кто-то шагнул по земле. Лололошке не хочется оборачиваться, но он делает это больше из любопытства, нежели из страха.       И застывает.       В паре метров от него стояло высокое гуманоидное существо, на первый взгляд слишком похожее на человека. Оно было облачено в чёрную накидку, по которой ветвились тонкие фиолетовые линии-вставки; капюшон был накинут на голову. Из-под ткани можно было увидеть твёрдые пластины тёмной, сделанной из неизвестного металла брони, что матово переливались сиреневатым оттенком и покрывали всё тело, и на нагруднике доспехов ярко светила тёмно-лиловая четырёхконечная звезда, по форме напоминающая Искру самого Лололошки, которую он наблюдал у себя некоторое время назад. Но больше всего в глаза бросалась маска, полностью закрывающая лицо существа: её глазные прорези были повернуты к дому, прежде чем остановить скрытый взгляд на мироходце.       «Это – самый опасный преступник Мультивселенной» – эхом пронеслись в голове слова Эо, и вместе с тем какое-то странное чувство росло в груди Лололошки: словно Гордиев узел, огромное и переплетающееся запутанными нитями клубка из-за долгого игнорирования, брошенное в угол и обрастающее там пылью с каждым новым годом. Никогда не дающее о себе знать под слоем амнезии обычно, но сосущее под ложечкой каждый раз, когда взор натыкался на старую розыскную листовку то в пещере, то на одной из улиц Поэны.       Существо и Лололошка застыли в пространстве и времени, смотря глаза за маской в глаза за очками, словно застали друг друга за чем-то личным. Мир вокруг также замер и затих: порталы смолкли, даже животные перестали издавать какие-либо звуки, и освежающий весенний ветер опустился каменной плитой на покрытую росой траву. Но в конце концов мир закрутился в бешеном водовороте, когда существо произнесло до боли узнаваемым голосом:       – Лололошка?       И Лололошка спазматически вбирает воздух, всё ещё не чувствуя кислорода в лёгких. Чужой голос режет ему по ушам острым ножом, тем же самым, которым его истязали кошмары, и Лололошка таращится широко раскрытыми глазами: лихорадочно бегает взглядом по чёрному плащу, доспехам из тёмного металла; смотрит прямо в безэмоциональную маску, столь знакомую и незнакомую одновременно. Он вскакивает на ноги, всполошив бедную курицу у него на коленях: птица, издавая испуганное кудахтанье и размахивая крыльями, убегает куда-то в неизвестном направлении, но Лололошке совершенно нет до неё дела. Окружающие звуки и краски мира резко помрачнели: мягкие пастельные цвета зари выцвели, смешавшись с грязно-серым, солнце с нежно касающимися земли лучами потускнело и скрылось за тёмным тяжёлым облаком. Вновь поднимается дуновение ветра, но холодное, пробегающееся неприятными мурашками по коже, грубо раскидывающее вихры волос, замораживающее всё естество. В голове наконец всплывают картины ужасов, пережитые перед попаданием в это уже не спокойное место, и вместе с тем ясно проявляется лишь одна мысль:       Междумирец.       – Ты не из этой временной линии, – замечает меж тем существо, едва наклонив голову в какой-то лёгкой заинтересованности и вместе с тем встревоженности. – Что ты тут делаешь? Тебя не должно быть здесь.       «Ты подвёл меня», – звучит вместо этого ледяное в голове Лололошки. Его руки начинают дрожать от окутывающего его мёртвого холода. Дыхание, до этого закованное в окоченевших лёгких, вырывается наружу в виде судорожного выдоха. Его реакция непонятна даже для него самого: он не боится существа перед ним из-за того, что он якобы самый опасный преступник Мультивселенной. Но он чувствует ползущий по уже протоптанным дорожкам кошмарами страх, и стыд, и какую-то непонятную гамму эмоций. Чужая маска грубо начинает вырывать воспоминания из крепкой хватки подсознания, и в мыслях начинается каша. Лололошка моргает. Междумирец всё ещё смотрит на него, не понимающий то ли странную реакцию мироходца, то ли как он вообще нашёл кого-то настолько никчёмного.       «Ты не должен быть здесь». Ты не заслуживаешь быть здесь. Разочарование. Подвёл...       – Лололошка? – окликает его Междумирец. Лололошка не знает, как он считывает эмоции существа с одних лишь его мелких движений, но теперь оно как будто обеспокоено. Ложь, его ничто не беспокоит в мироходце. В любое другое время Лололошка бы в принципе задумался, почему существо ему кажется до боли знакомым и вызывающим как будто чувство ностальгии и горькой тоски, почему ему так знакомы наклоны головы, едва заметные движения рук и другие повадки, но его сознание, разбередённое вернувшимися запахом крови, образами трупов и огромным бременем вины, не могло думать ни о чём, кроме попыток собрать остатки храбрости воедино и предпринять единственное жалкое действие.       – Прости... – вырывается глухая мольба из уст Лололошки, как слабая защита от чужого гнева. – Прости меня, я...       Лололошка съёживается, скрещивая руки в попытке обнять самого себя и до боли сжимая плечи в ладонях. Его тело дрожит от того могильного холода, что нарастает вокруг него с каждой секундой, и от беспокойных, почти штормовых волн внутри его. В голове начинается буря. Он сначала даже не замечает, как высокая фигура Междумирца оказывается совсем рядом, чуть наклоняясь, чтобы как-то помочь, и хочет, видимо, что-то сказать, но Лололошка неожиданно даже для него самого вцепляется в доспехи существа и тянет на себя, из-за чего Междумирец покорно дёргается ему навстречу.       Прости. Прости. Прости.       – Прости, – хрипит Лололошка. Он едва ли понимает, за что просит прощения, но поднявшиеся бураном эмоции из самых тёмных глубин подсознания внезапно пробивают в его стенах амнезии огромную брешь, и эти чувства накрывают его первой огромной волной бушующего внутри него шторма, затапливая органы в солёной кислоте и выплёскиваясь наружу слезами. – Прости. Прости. Прости. Прости.       Он продолжает что-то бормотать, просить прощения, оправдываться, потому что чувствует огромные вину и стыд. Его речь несвязна и больше похожа на приступ белой горячки, но Лололошка не думает об этом. Он вообще ни о чём не думает: всё его естество превратилось в один ярящийся ураган из чувств, в которых было слишком тяжело разобраться. Забытые воспоминания нахлёстывались на быстрые потоки ветра ощущений, их размалывало между его лезвиями, но их остатки всё же просачивались в самое средоточие нутра, впитываясь в мозг и занимая там законное место. Его прошлое наконец стало проявляться, как плёнка старых фотографий, опущенная в раствор в полной темноте.       Внезапно Междумирец делает то, чего Лололошка ожидает меньше всего. Даже не ожидает: не допускает подобной мысли. Но он чувствует холод не от эпицентра урагана, в котором он оказался, а от стальных лат брони: чужие руки не пытаются причинить ему соразмерную боль за позорный провал. Они смыкаются на его плечах в странном, непредвиденном, но в то же время успокаивающем жесте. Лололошка от неожиданности замолкает и замирает, как статуя, ожидая, что Междумирец вот-вот дёрнет рукой и сзади вонзится тот же нож, который он всадил в чужие спины.       Но этого не происходит.       – Дыши, – вместо этого тихо, но твёрдо говорит Междумирец. – Сделай глубокий вдох и выдох. Сейчас ты в безопасности.       Существо явно не очень хорошо разбиралось в психологической помощи людям, но по крайней мере оно... старалось? Лололошка понимал это, как понимал любую эмоцию, что проявлялась в осторожных движениях Междумирца: в его обеспокоенном наклоне головы, напряжённых пальцах на плечах мироходца. Чего он не понимал, так это акта подобной доброты. Но чужая аура, её присутствие вызывает странное успокоение: мозгом Лололошка понимает, что он всё ещё должен быть настороже, но его сердце тянулось к странному существу, как к единственной константе в его сумбурной и непостоянной жизни. Он честно пытается последовать совету Междумирца успокоиться: делает глубокий вдох и выдох, сминает и разминает лёгкие, вновь всхлипывает носом, пытается задержать слёзы внутри и не дать им вылиться наружу. Смотрит на маску напротив, лишённую всяких эмоций и в то же время говорящую слишком о многом, пока воспоминания в его голове продолжают обретать краски, расплёскиваясь извилистыми узорами по его памяти и заполняя пустые места. Гибкими стеблями с бархатными листьями радостных сцен из прошлого; когтистыми ветвями с острыми колючками пройденных горестей и печалей. И последние особенно болезненно впиваются в кору его мозга, вонзаясь самыми худшими сценами, которые были не просто иллюзорными кошмарами, а его самой настоящей реальностью. В конце концов его снова атакует паника, когда Междумирец после ещё пары сказанных фраз, которые мироходец прослушал, пытается немного отстраниться: Лололошка цепляется за стальные доспехи мёртвой хваткой, и кончики его пальцев дрожат от внутреннего напряжения и холода металла.       – Нет! – возможно, со стороны это выглядело жалко, но Лололошке было не до этого. Его единственной задачей сейчас было не дать Междумирцу уйти в очередной раз, раствориться в пустоте, оставить его одного. – Нет, нет, нет! Не оставляй меня!       – Лололошка...       – Пожалуйста! – он кричит и, сгорбившись, врезается лбом в твёрдую Искру нагрудника, всё ещё удерживая чужие руки в своих собственных побелевших пальцах. – Не бросай меня! Не оставляй меня! Ты обещал, что всегда будешь рядом. Думал, я этого не вспомню?! – неожиданно даже для себя Лололошка ударяет по металлической груди правой рукой: слабо, отчаянно, совершенно неболезненно для существа, но неприятно для самого Лололошки, потому что удар отзывается тупой болью в ладони и локте. Он глухо вскрикивает и обессиленно падает на колени. Существо же пару секунд стоит неподвижно, слыша тихие всхлипы, после чего также садится на колени рядом с мироходцем. Последний немного вздрагивает: факт того, что некто настолько сильный, как Междумирец, специально опускается на уровень Лололошки, чтобы просто поговорить с ним, немного тормошит странные ощущения в его животе. В конце концов, Междумирец берёт руки Лололошки в свои, и этот жест настолько тёплый и знакомый, что мироходец больше не может сдерживаться: невозможно больше держать всю эту тяжесть внутри. Край был давно достигнут, и молчаливый уже на протяжении долгих веков Лололошка выплёскивает свою горечь словами, потому что, несмотря на сопротивление его панических и недоверчивых мыслей, он чувствует: Междумирец выслушает и поймёт. Всегда понимал.       – Я был в Видомнии, – дрожащим голосом начинает он, на уровне интуиции понимая, что существо должно знать, что это за строение и для чего оно предназначено. Глаза же слепит яркость чужой Искры, и Лололошка вовсе утыкается взглядом в немного помятую траву. – Не знаю как, но она смогла завершить процесс калькуляции моего кошмара в то время, когда я был в камере другого мироходца. Кажется, я и моя деятельность ей очень не нравятся, – Лололошка издаёт нервный смешок и всхлипывает, делая небольшую паузу. Междумирец тоже молчит, не двигаясь, словно боясь спугнуть мироходца лишним движением. – Она показала мне... Много вещей. Мои друзья отворачивались от меня, ненавидели меня, погибали у меня на руках, – последние слова он совсем шепчет, но не прерывается. Вся пройденная им боль не только в кошмарах, но и за последние путешествия по мирам выливается из него, неспособная больше сдерживаться путами мнимых спокойствия и уверенности в своих силах, и Лололошка продолжает рассказывать про увиденные им собственные ужасы подсознания, всех увиденных существ, когда он даже не мог вспомнить, кто они такие и кем ему приходятся: Райя, Люциус, люди, чьи лица и имена до сих пор поддеты плёнкой забвения...       – Всё пошло не по плану, – под конец голос Лололошки совсем хриплый от невыплаканных слёз и долгого молчания. – И я ничего не мог с этим сделать: лишь смотреть, как всё, за что я боролся, рассыпается прахом у меня на глазах, как люди, которых я искренне любил, отворачиваются от меня за то, что я причинил им боль, – он чуть поднимает голову, смотря на чёрные шейные пластины брони Междумирца с мерцающими в мягких лучах солнца и Искры серебристо-фиолетовыми ободками на них. Загипнотизированный ими и своими мыслями, Лололошка начинает неразборчиво бормотать: – Я... разрушил целые истории... миры... подвёл всех... подвёл тебя...       – Ты не подвёл меня, – подав наконец голос, прерывает его Междумирец. Он всё ещё держит руки Лололошки в своих собственных и чуть сжимает их: знакомый жест из прошлого, из-за которого у Лололошки следом сжимается сердце. – Никогда не подводил. Что бы тебе не показала Видомния, но эти видения не более, чем самые потаённые страхи твоей души. Не стоит их стыдиться, и не стоит от них убегать, но не позволяй взять над собой верх, ведь ничего из этого не реально благодаря предпринятым тобою выборам, – говорит он и добавляет: – В основном.       Лололошка немного усмехается от последнего уточнения и через секунду совсем отчаянно смеётся, пряча раскрасневшееся и опухшее лицо в ладонях: очки спадают. Голос Междумирца твёрдый и в то же время успокаивающий, как всегда способный убедить собеседника всего лишь парой фраз, но мироходец не верит его словам: его обрывки памяти о событиях до прихода в Поэну нашёптывали ему совершенно другую картину реальности.       – Если не реально, то почему тебя нет рядом? Если не подвёл, то почему ты оставил меня? – внезапно он резко поднимает голову, вновь смотря в глазные прорези маски, ища в них ответ. Существо же пару секунд молчит, пытаясь сопоставить рассказанное мироходцем с существующими событиями.       – Я не совсем понимаю, что ты хочешь сказать, – голос Междумирца внезапно понижается на октаву. – Я был в твоём кошмаре? – тихо спрашивает он. Существо, кажется, сильно тревожит этот факт, как если бы оно действительно беспокоилось о мнении Лололошки о нём.       Лололошка качает головой.       – Нет, тебя не было.       Междумирец привычно склоняет голову в немом вопросе, что мироходец имеет в виду. А Лололошка чувствует себя совершенно опустошённым: в нём не осталось ни умиротворённости старым домом, ни паники от присутствия кого-то, кем он дорожит больше всего. Это не была лёгкая невесомость, которую он чувствовал в самом начале, когда только открыл глаза, лёжа на влажной траве; это была чёрная дыра, которая высасывала из него страхи и слёзы, всякие силы делать что-либо: плакать, рассказывать, бояться, радоваться. Хочется лечь на траву и закрыть глаза, вновь упасть во тьму, забыться, убаюканный утренней колыбелью. Но вместо этого Лололошка усиленно трёт ладонями ноющие веки, пытаясь заглушить таким образом в них тупую боль, и говорит:       – Что бы мне не показывала Видомния, тебя никогда не было рядом. Я звал тебя, думал о тебе, но ты не отзывался. Это... – он пытается выдавить из себя жалкое и в то же время сильное слово, – больно.       Осознавать, что даже единственное существо, с которым ты провёл не один и не два века, в конечном итоге оставило тебя.       Лололошка вспоминает Фарагонду, её попытки вырвать Искру из его измученной груди. Но была ли это настоящая Фарагонда? Он ведь всё ещё находился в камере башни, которая видела его страхи насквозь, а старуха всё ещё была далеко от Междумирья, даже не подозревающая о существовании мятежа против неё. Был ли это плод воображения и сознания, крайняя степень отчаяния невыносимого одиночества, когда даже почти бессмертное существо, которое провело тебя сквозь огонь и воду, бросает тебя одного на растерзание судьбе; страх, но тайное желание одновременно, о котором Лололошка запрещал себе думать очень долгое время, прячущееся за стенами силы и борьбы, в тени потери памяти? И которое совпадает с целью Видомнии... От неожиданного осознания по его коже пробегают мурашки.       Время, неужели он был готов... Ло встряхивает головой, отгоняя эти мысли.       – У меня ведь кроме тебя никого нет, – он пустым взглядом смотрит куда-то, даже не сосредотачиваясь на окружающем мире. Всё как будто в расфокусе, расплывчатое и серое. – Я забываю каждого, к кому привязываюсь, и больше никогда не возвращаюсь в те миры, где меня искренне любят и ждут, – Лололошка неосознанно морщится, когда в его голове проскальзывает мысль о Миссии. – Но даже без памяти, я всегда знал где-то в глубине души, что я вовсе не один, что я могу вернуться к тебе, а ты придёшь за мной. И не важно, как сильно я облажался: ты был рядом, и я был в этом уверен, – он наконец поднимает взгляд на маску Междумирца, не готовый, но обязанный столкнуться со своим главным кошмаром. – Пока не случилась Даливарика.       Над ними тяжёлой наковальней вновь нависает тишина. Междумирец в этот раз замирает так, что Лололошка даже не слышит его тихого дыхания из-под маски: до существа наконец дошло, про что всё это время ему говорили. Лололошке хочется спрятаться, избежать этого разговора, и в ушах начинают звенеть несуществующие слова одного из четвёрки богов: кажется, он только сейчас понял их истинный смысл.       Это не чужой кошмар. Это твоя реальность.       – Тогда ты пришёл со мной попрощаться, – безжизненным голосом говорит Лололошка, – сказал, что мне придётся продолжить свой путь без тебя. А я стоял и чувствовал, как во мне что-то обрывается. И я ничего не мог с этим сделать, только осознавать, что у меня больше никого нет.       Ведь много-много столетий Междумирец оставался единственным завсегдатаем в окружении Лололошки. Другие существа либо в конце концов умирали от старости, либо он их оставлял из-за Миссии. В его жизни не было ничего постоянного – всегда новые миры, новые знакомства и приключения – кроме одной константы в лице загадочного полубожества. Они встретились, когда Лололошка был ещё совсем ребёнком, маленьким мальчиком, у которого не было ни родителей, ни других родственников или людей, которые бы могли позаботиться о нём. Лололошка не помнил никого из своей семьи или хотя бы свой родной мир, и дело было даже не в амнезии: это знание не было доступно даже его самым заброшенным частям подсознания, как будто его изъял кто-то посторонний; но он хорошо помнил чувство одиночества, сопровождавшее его в каком-то заброшенном мире на краю Мультивселенной, где едва ли была разумная жизнь, пока он в один день не встретил того, кто перевернул его существование с ног на голову и заменил одиночество в роли сопровождающего.       – На моё место пришёл новый проводник, – возражает ровным голосом Междумирец, и Лололошка в своей полной апатии ощущает резкий укол раздражения и злости: Междумирец как всегда пытался быть максимально хладнокровным там, где речь заходила про Миссию. Вот только Лололошка едва ли сейчас говорил о ней, и его взбесило, насколько сухим пытался казаться наставник сейчас. Насколько быстро и скомканно он прощался там, в Даливарике.       – Разве в этом дело? – Лололошка агрессивно встряхивает головой. – Разве новый проводник был со мной все эти тысячелетия? Разве он всё это время обучал меня, хвалил за достижения и разбирал ошибки? Был единственным, кто находился рядом в тех забытых самими богами мирах? Чёрт, да я даже не имею ни малейшего понятия, кто пришёл на твоё место, да и плевать мне! – он вырывает свои руки из чужих и совсем по-детски капризно ударяет себя кулаками по коленям. – Мне не нужен новый проводник, мне нужен ты! Живой! Рядом!       Иногда ему хотелось, чтобы вся вселенная сгинула в его боли, чтобы она наконец поняла, каково это – сначала вовремя достать её из петли, чтобы на следующий день забрать из её же рук уже таблетки. К сожалению, Лололошка не то чтобы просто не имел на это права, но и он сам по себе был слишком добр и сострадателен к боли других существ. Был ли кто-то так же сострадателен к нему? Едва ли. Отчасти это было из-за его амнезии, которая играла роль паллиатива, заставляя забыть о Миссии и связанных с ней страхах, неудачах и тоске по предыдущим мирам; отчасти это была его вина, ведь он никогда не позволял другим существам помочь себе, предпочитая вместо этого быть тем, кто отдаёт всего себя до последнего вздоха. Междумирец даже здесь был единственным, кому Лололошка мог довериться и рассказать всё от начала и до конца, зная, что его поймут и поддержат, помогут найти новый путь. Междумирец всегда и везде был первым и единственным: кого Лололошка встретил в своём первом мире; кто показал ему красоту Мультивселенной и очарование магии; кто понимал вес ответственности на плечах мироходца и его уязвимость, неуверенность, скрывающиеся за солнцезащитными очками.       Междумирец был единственным. Ключевое слово был.       И это было в какой-то степени даже глупо: Лололошка прямо сейчас разговаривал с источником своего душевного раздрая, прекрасно осознавая, что подобная встреча – исключение, а не закономерность, обусловленная природой Междумирца и способностями самого Лололошки. Пользоваться гибкостью времени было опасно, но мироходец бы слишком измотан не только кошмарами – вообще последними четырьмя столетиями, бывшими по факту для него одним годом, но который по ощущениям длился как один бесконечно длинный день на нелюбимой работе. Хотелось скорее пойти домой, упасть в кровать и заснуть, возможно, навечно (в который раз он уже думал об этом?). И конечно Искра, почувствовав себя в особо опасной обстановке, не могла не предоставить своему владельцу шанса сбежать как можно дальше не только в пространстве, но и времени: в место, которое действительно когда-то он мог назвать своим домом в самом полном смысле этого слова.       К сожалению, побег от настоящего в прошлое едва ли что-то меняет, и Лололошка горько усмехается: одно лишь одиночество всегда было его неизменным проводником.       – Ты умер, и я остался совсем один.       Пару секунд ничего не происходит. Междумирец застыл металлической статуей, а Лололошка сидел сгорбившись, полностью утративший способность говорить или двигаться: изнемождённость в его мышцах и сердце оставили его тело и голову безвольными и как будто пустыми, без костей и мыслей. Но Междумирец наконец-то шевелится: он приподнимается на коленях, и Лололошка думает, что момент истины настал. Сейчас существо встанет и отчитает его за излишнюю эмоциональность, возможно, безалаберное отношение к Миссии и грубые слова к нему самому; а может, и вовсе уйдёт, исчезнет в пустоте, действительно бросит его. Будет сделан финальный штрих его кошмара наяву, и Лололошка никогда не проснётся от этого сна, заслуженно оставленный существом, которое он считал наставником, которое уважал и искренне любил, как ученик учителя, ребёнок родителя... Лололошка вырывается из глубокого транса, просто чтобы дать себе невидимую оплеуху. Он всегда запрещал себе эти мысли, потому что это была несусветная глупость: Междумирец был полубожественным созданием из центра Вселенной, чья эмпатия развилась до приемлемой только благодаря проведённому рядом с Лололошкой времени, но вряд ли он настолько глубинно понимал природу отношений отцов и детей, как это делал когда-то маленький человеческий детёныш без семьи.       Но вместо этого Междумирец подаётся вперёд: он тянет Лололошку на себя, прижимая его к стальной груди и пылающей Искре, смыкая руки у него за спиной в защитном жесте. Лололошка заторможенно моргает, не до конца осознавая, что его прямо сейчас обнимают.       – Прости меня, – едва слышно говорит Междумирец. – Я не хотел делать тебе больно.       Лололошка удивлённо выдыхает, и вместе с этим выдохом разрушаются цепи, которые сковывали его чувства тугими узлами, запрещали быть ему слабым, уязвимым, несчастным. Объятия Междумирца неловкие, но по-странному тёплые, несмотря на холод брони, а ещё настолько искренние в своём извинении и успокаивающие, что Лололошка снова чувствует, как внутри него вместо чёрной дыры, высасывающей жизнь, образуются громоздкие тучи из скопившихся обиды и скорби, что были спрятаны в самые глубины его сознания: они тяжелеют с каждой секундой, и в конце концов разражаются дождём. Лололошка обнимает Междумирца в ответ и снова начинает плакать: не навзрыд, но тихо, едва судорожно вдыхая. Его гордость сопротивляется этому проявлению слабости, считая его недостойным и жалким, но сразу же замолкает, когда наставник прижимает его ещё ближе к себе, и Лололошка не сдерживается больше: он плачет и плачет, позволяя этой ядовитой горечи, отравляющей его тело и разум слишком долгое время, выйти из себя.       Солнце уже давно поднялось высоко над горизонтом, и теперь его лучи прямо светили на две фигуры на земле, как бы тоже обнимая их, гладя Лололошку по голове и чуть спутывая трепетанием ветерка каштановые локоны. Жизнь вокруг начала своё движение заново, роса давно испарилась, а травинки и деревья неподалёку шуршались и шептались о чём-то своём; голубое небо чётко вырисовывало края белых пушистых облаков. Мир наливался красками нового дня, отражающийся цветными пятнами в слезах на гладких щеках.       Лололошка не знал, как долго он прорыдал на твёрдом нагруднике Междумирца. Он словно отключился на это время, позволяя своему организму перезагрузиться и вывести все лишние токсины в виде негативных эмоций после всех прошедших событий, тяжёлых сомнений, липких кошмаров. Конечно, часть боли всё ещё оставалась вместе с ним, навсегда вросшая в район области груди грубым порезом; в конце концов, время просто затягивало шрамы, а не избавлялось от них чудесным образом. И всё же другая часть груза, которую мироходец таскал с собой на протяжении многих лет, никому не показывая, растворилась в свежем воздухе солнечного дня. Лололошка глубоко вздыхает, впервые за долгое время ощущая кислород в лёгких.       – Мне очень тебя не хватает, – шёпотом говорит он. Междумирец проводит рукой по чужой спине вверх и вниз в успокаивающем жесте, выражая понимание и сожаление.       – Ничто в Мультивселенной не вечно при свете звёзд, – через какое-то время говорит наставник, осторожно подбирая слова, – и я далеко не исключение. Даже само Мироздание рано или поздно приблизится к своему концу, чтобы дать начало чему-то новому.       – Я знаю, я знаю, я просто... – Лололошка пытается сделать свой дрожащий голос более ровным, но у него плохо получается. – Это ведь не значит, что я не буду скучать по тебе.       – Конечно, не значит, – Междумирец звучит по-странному нежно. – Мне жаль, что я так скоро оставил тебя.       Лололошка лишь прижимается щекой к холодной стали, чуть хмурясь от ещё не высохших слёз и свечения Искры. Междумирец кладёт свой подбородок ему на макушку, но почти сразу же настороженно поднимает голову, прислушиваясь к окружающему миру. Лололошка интуитивно понимает, что это значит, и его сердце сжимается в нежелании отпускать наставника ни физически, ни морально. Но он всё равно это делает, потому что знает: он и так слишком долго находился там, где ему находится не следовало. Он выпутывается из объятий рук и накидки Междумирца, всё ещё расстроенный и развинченный, но по крайней мере не отягощённый вековой скорбью.       – Пора? – тихо спрашивает он, смотря на чужую маску. Междумирец пару секунд смотрит куда-то за спину Лололошки, прежде чем вернуть взгляд на мироходца. Последний понимает всё без слов.       – К сожалению, у нас с тобой всегда мало времени, – в голосе Междумирца едва заметно скользила грусть, но Лололошка знал его слишком долго, чтобы не подмечать такие вещи. Он усмехается:       – У повелителя времени недостаточно времени. Звучит абсурдно.       – Быть повелителем времени не значит делать с его течением что заблагорассудится. Время не игрушка для забавы, – задумчиво отвечает наставник и с каким-то внезапно скрытно ироничным тоном, обычно не характерным для него, добавляет: – Одному твоему знакомому следовало бы усвоить это знание и не слишком упиваться собственной силой.       – Это ты про кого говоришь? – скорее ради галочки спрашивает Лололошка, прекрасно понимая, что внятного ответа он не получит.       – Скоро узнаешь, – ожидаемо загадочно хмыкает Междумирец. – Думаю, ты очень быстро столкнёшься с последствиями его самодовольства.       «Ну а кто ж ещё будет разгребать чужие проблемы» – устало думает Лололошка. И всё же он чувствует, как в нём вновь начинает расти неуверенность в будущем: наставник в очередной раз намекнул ему, что в дальнейшем придётся иметь дело с куда более крупным вмешательством во время, чем небольшая отмотка вспять, которой обычно пользовались сами Междумирец и Лололошка. И если раньше Лололошка не придавал этому слишком много значения, то теперь, когда он подошёл к этому моменту вплотную, он начинал откровенно бояться сделать что-то не так: не просто потому что он не был уверен в своих силах, но и потому что наставника больше не было рядом, а вместо него был кто-то неизвестный.       – Но... как я справлюсь? – растерянно спрашивает Лололошка. – Что я буду без тебя делать? Что... – он не договаривает: в этот момент на его голову приземляется чужая рука в шершавой перчатке и с какой-то неловкой нежностью треплет вихрастые волосы. Лололошка замолкает, удивлённо моргая.       – Ты способен на многое, – просто говорит Междумирец. – Иногда достаточно быть самым обычным человеком, чтобы изменить целый мир, не говоря уже о таком мироходце, как ты, чтобы изменить историю Мультивселенной.       – Но меня не достаточно, – возражает Лололошка. – Я не справлюсь. Я недостаточно силён, я недостаточно...       В ответ из-под маски слышится звук, похожий на смешок:       – Тебя больше, чем достаточно, – лица существа не было видно, но по каким-то причинам мироходцу показалось, что сейчас наставник улыбался. – Мы ещё увидимся, Лололошка. И помни: я верю в тебя.       Лололошка больше не успевает ничего сказать: через секунду дневные огни сменились огромным ночным небом, и мир вокруг погас в бесконечной тьме.

***

      – Лололошка! – голос Ашры больно ударяет по барабанным перепонкам. Всегда, что ли, такая громкая была? Она сгребает всё ещё шокированного, не до конца проснувшегося парня в свои объятия, и Лололошка виснет в её тёплых руках безвольной куклой. – О Время, как же я рада, что с тобой всё в порядке! Вы с заключённым как только вышли из Видомнии, так ты сразу же вырубился без сознания, и мы все так испугались...       Она продолжает лепетать что-то очень быстро про узника, Франа и Эо, но Лололошка не слушает: он чувствует, как его щёку щекочет мех шубы девушки, как её поджарые, сильные руки обвивают его за шею и плечи, как её куртка пахнет землёй, пылью и травами Междумирья. Его рецепторы и инстинкты накалены до предела, и он едва ли успевает справляться с навалившимся количеством информации.       Что произошло?       – Эй, новичок, – сбоку оказывается бело-фиолетовое пятно, похожее на Франа: мужчина присаживается на корточки рядом с Ашрой. Лололошка не может до конца сфокусировать взгляд, но ему достаточно чужой ауры, чтобы понять степень беспокойства, отражённое на бледном лице. – Ты как там, живой? Ничего не болит?       Лололошка моргает пару раз, пытаясь прийти в себя: к сожалению, за солнцезащитными очками не видно того, как он осоловело хлопает глазами, из-за чего создаётся впечатление, что он никак не отреагировал на слова Франа, и это выводит переволновавшуюся Ашру из себя ещё больше.       – Лололошка! Что ты молчишь? С тобой всё в порядке? Ответь что-нибудь! Фран, с ним что-то сделала башня? Он совсем не реагирует на нас! С ним всё будет хорошо?       – С ним всё будет хорошо, если ты перестанешь мельтешить у него перед глазами. Дай человеку оклематься в конце концов.       Лололошка поправляет на носу съехавшие очки, прикладывает руку ко лбу и хмурится, пытаясь вспомнить, что с ним произошло: вот он открывает белую дверь камеры, вот он находит заключённого мироходца, берёт его за руку и... секунда пустоты и тут же бьющий, как чистый и освежающий родник, голос Ашры. Лололошка хмурится ещё больше, и по его телу пробегают мурашки: ему казалось, что это мгновение тьмы длилось намного дольше, чем одна секунда. Словно он узнал нечто важное, но тут же был пойман на месте преступления. Он напрягает свой мозг ещё больше в попытке порыться в своей памяти: в глазах становится больно, а в голове поднимается настолько невыносимый шум, что Лололошка ойкает от неожиданности и неприятных ощущений. В сознании проносятся какие-то слова, но Лололошка не успевает за них схватиться: лишь за отдельные буквы, едва ли образующие связное предложение:       ...ве...ю...бя...       Что всё это значит?       – Новичок? – хмурится Фран. – Да что же могло произойти в этой чёртовой башне...       Лололошка несколько секунд лежит молча и неподвижно, чувствуя себя как-то иначе, чем до отхода в Видомнию. Как-то иначе – единственная характеристика, которую он может дать, потому что странные ощущения в теле были будто запутаны в непонятный клубок: и горечь, и напряжение, и лёгкость, и решимость...       Решимость бороться до конца, чтобы ____ гордился им.       – Не помню, – в конце концов отвечает он.