[Access]

Поскольку и его муж, и сын — из лучших побуждений, конечно, хотят, чтобы все сегодня остались дома, Хизаши — тот, кто в конечном итоге решает, что Шота останется дома, чтобы заботиться об Эри, и что он и Хитоши пойдут в школу. Спор длится около двух секунд, а затем он поднимает бровь и напоминает им обоим, что они должны платить за аренду (ну, на самом деле они не платят, потому что сбережения Хизаши не при чем), Хитоши нужно поддерживать посещаемость (это правда, в этом году у него будет идеальная посещаемость), а Хизаши — единственный надежный учитель английского языка, которого Недзу дежурит на проводе (тоже правда; в последний раз, когда он брал отгул, его маленькие слушатели приходили в класс, болтая безумнее, чем могли бы) Шота недоволен этим, но уступает. Хитоши тоже не в восторге от этого, но его легко убедить неодобрительным взглядом и мягким отпором. «Все будет круто, кофейное зерно», — говорит он, когда они сегодня выходят из дома. Он в штатском, пока не доберется до UA, а Хитоши жует одно из пирожных, которые у них есть под рукой на тот случай, если у них нет времени приготовить завтрак. — Я волнуюсь, — бормочет Хитоши, и Хизаши согласно мычит. — Я тоже, детка. Но ты должен верить в своего отца и верить в Мидорию. Нельзя их недооценивать, да? Хитоши улыбается ему, сардонически и лениво. — Ага, — тихо восклицает он, и Хизаши улыбается ему. «Ладно! Идем получать хорошие оценки!» «Ты учитель». «Эй Эй Эй! Мне нужно иметь хорошую оценку по моему ежеквартальному отчету! Насколько вам известно, в этом году я мог полностью пренебречь своими бедными маленькими слушателями!» Хитоши фыркает, а Хизаши широко улыбается, его сердце наполняется облегчением. Хитоши слишком хороший ребенок, чтобы иметь так много забот, и Хизаши рад помочь ему смеяться больше. Быть комедийным Релиф персонажем — сложная игра, но Хизаши побеждает. (Однако, выступления Фукукадо Эми все же останутся в их сердцах, она была высокой, красивой, с волосами цвета морской волны) «Папа, ты не смог бы пренебрегать своими учениками, даже если бы попытался. По крайней мере, ты бы услышал, как один из них неправильно произносит мем в коридорах и пробежался бы по блоку, посвященному эволюции американской культуры мемов». Его сын — гений. У него перехватывает дыхание при одной мысли об этом, и он думает, что если бы он мог видеть себя, у него бы были звезды в глазах. «Эй, кофейное зерно». Хитоши смотрит на него, и они на минуту замедляются на светофоре. «Точно нет.» «Я буду мыть твою посуду целый месяц!» «Все еще нет.» «Я принесу тебе лишний десерт на неделю!» «Зеленый свет». Они продолжают ехать. «Я освобожу тебя от следующих двух эссе по английскому языку!» «Тебе не разрешено это делать. Кроме того, хорошая шутка, я буквально бегло разговариваю, — говорит Хитоши по-английски. Проклятье. — Что, если я научу тебя новым ругательствам? Глаза Хитоши слегка прищурились, а Хизаши едва сопротивляется победному удару кулаком. «Сколько?» «Пять, и я помогу тебе понять, как вплести их в разговор». Хитоши секунду смотрит на него, обдумывая. Затем он кивает и протягивает руку. «С тобой приятно иметь дело. Я пришлю тебе плейлист». Приняв это за милосердие, Хизаши трясется от него. «Ты мой герой, кофейное зерно».

***

«Шото». Очако поднимает взгляд от своего стола, едва уловив имя, потому что оно было произнесено тихо. Шинсо и Тодороки, как обычно, в дальнем углу комнаты. Они сдвинули два стола вместе и сидят очень близко. Она задается вопросом, как они стали такими хорошими друзьями, а затем отбрасывает эту мысль. Люди могут дружить, какими бы они ни были. Люди заслуживают друзей, какими бы они ни были. Но это не ее дело, о чем они говорят, поэтому она возвращается к своей работе. И тогда температура быстро колеблется; на секунду становится почти невыносимо жарко, потом как в холодильнике, а потом все возвращается к норме. Она кашляет от шока и оборачивается, чтобы посмотреть, что, черт возьми, могло бы оправдать это — потому что есть только один человек, который мог это сделать, и ей любопытно и беспокойно, почему. И это не… это не то, что, как ей кажется, она должна видеть. Тодороки выглядит так, будто хочет кого-то убить, и хотя это не так уж и необычно, само по себе, но она никогда не видела за этим выражением хоть сколько-нибудь сообразительности. Это страшно. Шинсо не намного лучше; для кого-то, на кого она всегда может рассчитывать с ухмылкой и впечатляющими подколками, он выглядит так, будто кто-то только что пнул щенка перед ним. А потом украл конфету у ребенка. А потом подшутил над бабушкой, прямо ей в лицо. Для двух парней, которые в целом довольно безобидны… они выглядят пугающе. — … оставайся с нами, — тихо говорит Шинсо. «Приезжай к ней… вся поддержка, которую она может получить». Она ловит фрагменты и даже не знает, с чего начать собирать разговор по кусочкам. Однако она надеется, что, что бы ни происходило, с ними все в порядке. «Чако, керо». Очако поворачивается и смотрит на Тсу, которая неожиданно садится рядом с ней, аккуратно сложив домашнюю работу на неиспользуемом углу ее стола. — Ой! Привет, Тсу. Ее рука автоматически находит руку Тсу, и она переплетает их пальцы. — Извини, я была невнимательна. Тсу кивает и криво улыбается. «Не думаю, что многие люди обратили на это внимание», — говорит она, кивая на Шинсо и Тодороки, которые все еще тихо переговариваются. «Это было довольно неожиданно, — говорит она. — Меня чуть не вырвало, керо. Очако пытается представить это и не может не хихикать. «Один сюрприз, а потом еще один, совсем другой сюрприз», — объясняет она, подсказанная наклоном головы, и Тсу обворожительно улыбается ей. — Да, — соглашается Тсу. Она поворачивается к столу мистера Айзавы, который пуст — с самого утра, потому что что-то позвало его. Другие учителя время от времени заглядывали к нам, чтобы убедиться, что они работают… над чем они должны работать. Очако не торопится увлекаться наукой, а Тсу работает — она смотрит на работы других девушек — тоже наукой. Физика хоть и не экология, но работать над ней все равно приятно, даже если она не всегда справляется. Она бросает еще один взгляд на Тодороки и Шинсо. Они перестали разговаривать и просто пялились на стол Тодороки. Она отдаленно задается вопросом, что сделало с ними такое. Она… она спросит, как только им станет лучше. Или, по крайней мере, они будут в лучшем настроении. Когда они с меньшей вероятностью заморозят или огрызнутся на нее. Ее взгляд возвращается к Тсу, которая терпеливо моргает и улыбается. — Нужна помощь с этим, керо? «Конечно!»

***

Шото следует за Шинсо домой. Что само по себе странно. Шото обычно не разрешают заходить в чужие дома, потому что его отец почти убежден, что, если бы ему дали шанс, он бы оттуда не вышел. Старатель, несмотря на все его недостатки, не обязательно ошибается в этом страхе. Если бы Шото мог войти в чей-то дом и никогда не уйти, он, вероятно, так и сделал бы. Увы, Старатель, вероятно, купил бы дом, и тогда это был бы спорный вопрос. Но эта поездка по какой-то причине разрешена мистером Ямадой. Который тоже собирается в дом Шинсо. Потому что они живут вместе. Шото считает, что эмоция, которую он испытывает, называется «самодовольством». Это смешано с тревогой, страхом и гневом, потому что, как бы он ни был рад не идти домой, ему также сообщили, что… Изуку пропал. Был похищен. Его реакция на эту новость была, мягко говоря, преувеличена. Перебор, до такой степени, что он почти потерял контроль. Наедине он желает, чтобы мистер Айзава был сегодня в школе, потому что он не хочет случайно навредить своим одноклассникам, даже если они будут громкими, шумными или слишком яркими. Он давно не чувствовал себя так. Или, может быть, он просто заблокировал это. Это ужасное чувство — адское пламя и сера ползут вверх по его левому боку, обжигая и изо всех сил пытаясь выбраться. Это отличается от вторгающегося жара кипящей воды (он всегда будет точно помнить, как это ощущается), и он может умерить его успокаивающим холодом своего правого бока, но это все равно вызывает отвращение. Что бы ни говорил Изуку, все равно нужно время, чтобы перестать ненавидеть его огонь. Шинсо откашливается, и Шото смотрит на него. Он наклоняет голову, и Шото прищуривается, пытаясь понять, что он пытается сказать, но не совсем понимает. «Мы здесь», — говорит мистер Ямада. Ой. Что. Хорошо. Он смотрит на дом, перед которым они стоят. Его. Меньше, чем его, намного. Старатель платит за много ненужной земли и еще больше платит за содержание, которое он не может проводить сам. Этот дом совсем не тот. Это может быть две истории, и в них больше внимания уделяется внутри, чем снаружи. Это похоже на хорошее место для жизни. Шото чувствует себя невероятно неловко. Он не знает, как ему здесь себя вести. Не знает, хорошие ли мистер Ямада и мистер Айзава вне школы. Однако Шинсо хорош, так что они должны быть такими. Мистер Ямада открывает дверь и входит внутрь. Шинсо жестом приглашает его войти, поэтому он переступает порог и слышит, как дверь за ним закрывается. Его плечи напрягаются. Он снимает обувь и следует за мистером Ямадой через фойе на открытое пространство; своего рода сочетание кухни, столовой и гостиной. Есть кушетка. Есть журнальный столик. В кухонной зоне есть остров. Мило. Он чистый и теплый. Здесь живет Шинсо и его семья. Он хотел бы, чтобы это было кафе Изуку. Мистер Айзава сидит за обеденным столом, а изможденная Эри подпирает голову руками. Она повернута к нему спиной. — Ну привет-привет! Как прошел ваш день, дорогие? — Мистер Ямада раскачивается, словно птица, раскинув руки и надувшись. «Вы сделали правильный выбор? Вы делали добрые дела?» Он засовывает голову в кладовку и кричит. «Сколько моих бедных пирожных вы съели?!» Мистер Айзава хмыкает, и Эри поднимает голову. Теперь Шото может видеть ее лицо с того места, где он неловко стоит в дверном проеме. Ее глаза покраснели и опустились. Она выглядит невредимой. — Мистер Айзава съел пять, а я два. Они были очень вкусными, мистер Ямада. — Голос у нее мягкий и немного хриплый. Мистер Ямада тяжело и драматично вздыхает, до смешного преувеличивая свои движения, и Эри улыбается ему. — Ну что ж, — хандрит он, прежде чем ухмыльнуться ей. — Я рад, что они тебе понравились! Шинсо мягко хлопает его по предплечью и, оглядываясь, указывает на диван. На этот раз он понял намек. Ковер смягчает его шаги. Он чувствует себя тихо. Диван под ним мягкий и удобный. Он жестко сидит на нем. Его глаз — его левый глаз — болит. Шинсо садится рядом с ним. Близко, но не слишком. Между ними расстояние в подушку, и Шото до смешного благодарен за это. — Эри, — тихо зовет Шинсо. Она оборачивается на его голос и… «Шо-чан!» Ее голос. Душераздирающий. Это что-то среднее между надеждой и тревогой. У нее длинные рукава, а его глаза слегка горят. — Эри, — отвечает он. Она спрыгивает со стола, чуть спотыкаясь о собственные ноги, и топает к нему. Ее рука протягивается, пауза. Он кивает. Она хватает его за руку, лежащую на его колене, и прижимает ее к своему лицу. Намокает. Эри плачет. Шото всхлипывает. И он. Обнимает ее. Нежно. Очень нежно. Не потому, что она хрупкая. Потому что она грустная. Ее свободная рука мертвой хваткой вцепилась в его рубашку, сворачивая ее и наверняка помяв. Она упирается в его изгиб, и ее рог может ушибить его ключицу. Он кладет свою свободную руку ей на спину и просто кладет ее туда, и… и это неудобно, когда одна рука прижата к ее щеке, а другая лежит на ее спине, и его суставы протестуют, но ему все равно. Он не знает, что делает его лицо, и в комнате есть другие люди. Поэтому он ныряет в ее волосы, чувствуя, как она содрогается каждым дюймом своего тела. Она ничего не говорит. Мягкая, нерешительная рука похлопывает его по плечу. То есть Шинсо. Он ценит это. Он не думает, что он тот, кто в этой ситуации нуждается в этом. Эри обнимает его крепче. Его щеки мокрые.