Гордость

— Гордость не стоит того, чтобы из-за неё умирать... Так ты сказал, когда пристрелил того добровольца?       — К чему тебе?       — Ни к чему. Просто спрашиваю. Уж очень запомнилось.       — А что же ты, Ида? Смогла бы умереть с гордостью?       Ида прищурилась в недоумении. Отвела наконец-таки взгляд от необъятного, пышущего болезненным багровым закатом неба: оно будто бы изнывало ото злобы, от вспыхнувших под ним человеческих страданий и выплеснувшейся в него крови, что не разливалась на острове славных четыре года.       И больше она не разольётся.       Это был последний день.       Последний день их постыдного рабства. Последний день их унизительного бессилия. Последний день презрения к ним.       Флок восторгался колоссальными титанами и считал их предвестниками светлого, беззаботного будущего. Гул, что разносили их неестественно огромные ноги, был для него торжественной мелодией. Иду колоссы раздражали и не возбуждали в ней похожей беспричинной радости. Они шумели, портили вид на величественный закат. Отвлекали, мешали...       Вдруг Ида растерянно улыбнулась, и лицо её смягчилось, лишившись того недоверчиво-враждебного отпечатка, что виднелся на нём минутою ранее.       — Нет. Конечно, нет... Что за глупости?       — Мне кажется, ты для этого слишком труслива.       — И эгоистична, да? — рассмеялась она и поморщилась оттого, что смеяться не над чем было.       — Пожалуй.       — А что насчёт тебя, Флок? Умер бы с гордостью?       Флок отвернулся от Иды, но даже так не сумел избежать её тяжёлого, испытывающего взора. Была у неё одна манера, совершенно отвратительная: оседать в нём неподъёмным бременем. Но бременем до того желанным, что аж тошно становилось.       — Умер бы.       — Очаровательно! — Ида вальяжно захлопала в ладоши. — В чужом глазу соломину... Ты и впрямь, должно быть, знатно башкой стукнулся. Наверное, долго под обломками пролежал? Флок, которого я знаю, не умер бы ни из-за гордости, ни из-за чего бы то ни было.       — Выходит, ты знаешь не того Флока.       — Выходит, что так. Вот как оно бывает... Приятно познакомиться, Флок!       Она всегда была такой, Ида Хольцер: заводной, до невозможности болтливой и шальной, на удивление простой и своей. Правда, своей скорее казаться хотела: носила по вечерам невзрачные платья, а роскошные оставляла пылиться в шкафу. Прятала от Тофы, соседки по комнате, толстые конверты с деньгами, посылаемыми родителями из Митраса. Горбилась, хоть и с детства умела держать осанку. Хохотала до упаду, широко распахивала рот, но отчего-то стеснённо прикрывала его ладонью. Иногда пила и курила втайне, баловалась. В общем, делала всё то, что не позволено было делать аристократам.       Он искренне не понимал, на кой чёрт она, будучи дочерью генерала Военной Полиции, сунулась в Гарнизон. Среди новобранцев слухи тогда ходили, что отец её три раза по блату в столицу переводил и что все эти три раза Ида как ни в чём не бывало возвращалась в Трост. Сумасшедшая, ни дать ни взять!       Флок о ней по слухам и знал: сам в глаза не видел. Но когда увидел — по меньшей мере удивился, ведь вовсе не такой он себе представлял легендарную богачку из Митраса. Она была... обычной: с завязанными в небрежный хвост волосами, с заметной горбинкой на носу, с синяками под глазами, как и большинство солдат от недосыпа и переутомления... и с родинками, беспорядочным всплеском рассыпавшимися по шее и лицу. Она не красилась к тому же, как красились другие состоятельные девочки. Единственное, что выдавало в ней гордую аристократическую породу — довольно-таки высокий рост и длинные ноги. Ей не шла военная форма: смотрелась на ней неправильно как-то, безобразно, превращала её статный рост в недостаток. А теперь сидела на ней как влитая — приросла будто, чего не скажешь об изящных кофточках и юбчонках.       Хольцер была среди тех рекрутов Гарнизона, что после революции перешли в Разведкорпус. В обществе смертников она, кажется, стала ещё проворнее и неугомоннее: командор Смит, в отличие от командора Пиксиса, не приходился товарищем её отцу, а оттого и следить за ней было некому. Но Флок не поверил, когда наткнулся на неё в ряду участников операции по возвращению Марии. Числиться в Разведкорпусе и сражаться за Разведкорпус — не одно и то же, и Флоку непонятно было, как родители дали ей добро.       Иду любили: она неплохо командный дух поднимала, смешила приятелей отборными шутками и в целом являлась душой компании. Только вот Флок отчего-то не помнил, как она сослуживцев в Шиганшине подбадривала: наверняка где-нибудь в кустах пряталась. А что делал он сам? Где был, о чём думал, о чём говорил? Чем занимались Гордон и Сандра, какими они были перед смертью? Этого Флок тоже отчего-то не помнил.       Он чувствовал себя беззащитным на равнине, застланной изуродованными, выпотрошенными трупами товарищей. Большинство ребят раскрошенными валунами пришибло, немногих — обломками полуразрушенных домов. Кто-то же, повалившись со споткнувшейся лошади, насмерть разбил себе голову или сломал шею. Никто не нуждался в помощи.       Никто, кроме неё.       Флок нашёл Иду в задних рядах: она, придавленная мёртвым конём, исступленно рыдала, всхлипывала и, чертыхаясь, била кулаком по земле. Толком не узнав её, он сел перед нею на колени, а она, перепугавшись, ударила его и истошно завизжала. В ответ на это Флок лишь звонко рассмеялся.       «Чего ты ржёшь?! Чего ты сидишь?! Помоги мне... Пожалуйста, помоги мне! Лошадь ногу придавила, ногу-у-у... Больно-то как!»       А он смеялся всё — смеялся и смеялся... А она всё плакала, плакала, плакала... Но вдруг Флок с облегчённым вздохом поднялся и принялся стаскивать с неё грузного скакуна. Долго пыхтел: сил недоставало, пот со лба градом струился... Уж приготовился подмогу созывать по ту сторону Стен, если, конечно, был за ней кто живой. Но тут Хольцер вскрикнула, подскочила и, вновь заверещав посаженным голосом, шлёпнулась оземь.       «Чего ты, ходить не можешь?»       «Лодыжку подвернула...»       «Значит, можешь».       «Да ты издеваешься, что ли?!»       «А как я тебя понесу?! Повезло тебе ещё, что ты лодыжкой одной отделалась!»       Так они и говорили друг с другом: обозлённо, под влиянием пылкого чувства несправедливости. Ведь на её месте могли быть или Сандра, или Гордон. Ведь на его месте мог быть тот, кто был дорог ей.       Но вышло так, что спаслись именно они.       «Эй, друг... как тебя зовут?» — с непритворной мягкостью произнесла Хольцер, когда Флок-таки позволил ей опереться о своё плечо.       «Флок. А тебя Идой звать, да?.. Идой Хольцер?»       «Ну, Флок... теперь мы с тобой до конца вместе держимся».       В любой другой день он бы с нею в принципе держаться не захотел — ни то что до конца... Но тогда Флок готов был притереться к первому встречному, в том числе и к заклятому врагу. Даже к ненавистному Грегу, с которым они постоянно что-то не делили в столовке. Даже к нытику Дазу, которого он на дух не переносил, но с которым, по иронии судьбы, был весьма схож.       Был.       Но в нём что-то надломилось.       В особенности после того, как он отыскал командора Смита.       Живого.       Флок тогда непременно героем себя возомнил, уверовал в собственную исключительность, в причастность к чему-то непревзойдённо великому — к тому, чего не дано было постичь простым смертным вроде него. Он вообразил себя посредником от низменного к возвышенному: кем-то, кому должно было навести порядок в мире людском. Ему казалось, что не зря всё это свершилось, что он, бесхребетный пятнадцатилетний мальчишка, спасся не по воле случая, а по воле Всевышнего, что уготована ему была роль праведного деятеля, что с дня того надлежало ему жить по-иному, не поддаваясь более жалкой трусости и скудоумной ограниченности.       Флок сперва до Стены помог Хольцер дойти, чтоб она воспользовалась приводами и доложила обстановку выжившим; сам же отправился искать уцелевших. Так он и нашёл вождя, по приказу которого погибло около двух сотен новобранцев, но благодаря приказу которого у человечества появился шанс победить в неравной схватке. Флок добить его решил, чтоб не мучился, но понял, что песня его ещё не спета, что слишком уж он милосерден к этому жестокому и беспринципному Дьяволу.       Флок не задавался вопросом, как понесёт на себе мужика вдвое здоровее его: достал лишь из перемётной сумы бинт, перевязал командору смертельное ранение и, собственно, понёс. На спине. Что было неудобно, больно и неприятно. Но боль ему эта сладка была, будто бы необходима в свете мистического озарения.       Он не ведал ещё, с чем ему предстояло столкнуться. Ему и Иде.       Она тогда возненавидела настырного Йегера и невзлюбила его помешанную подружку. Осудила белобрысого мальчишку, которому досталась чужая жизнь, и капитана Леви, купившегося на детские слёзы. А Флок возненавидел их всех: и криво-косо подражавшую Эрвину Смиту Ханджи, и ребячливую Сашу, и безмозглого Конни, и надменного Жана.       Как-то так они с Идой и подружились: связанные непримиримой враждой, немой яростью и неизбывным горем.       Они были одни. Одни среди обезумевших глупцов.       Правда, после церемонии награждения Флок не видел Иду где-то с месяц. Она сказала, что на выходных в Митрас поедет, собрала вещи и отчалила. Не вернулась. Он и до Ханджи допытывался — старался выудить у неё мало-мальски полезную информацию. Командующая только плечами наигранно пожимала и заверяла, что Хольцер в доме родительском отдыхает. А сама Хольцер, в кои-то веки прибывшая в разведкорпус, непривычно печальная и исхудавшая, поведала ему другую историю...       Ида и впрямь всё это время провела дома. Но как провела!.. То был не отдых — то была суровая война с родственниками. Оказывается, отец без спросу забрал её документы из Разведкорпуса. А какую взбучку он ей устроил за Шиганшину!.. Ида ведь, как выяснилось, из-под замка перед битвой, в которой не должна была участвовать, сбежала. И из Гарнизона в Разведкорпус перевелась тоже без родительского одобрения. Флок не понимал, к чему ей эти трепыхания? Спрашивал. И она ему объяснила...       «Что ни день с ним, то каторга! Я встаю на выходных с постели, девочки помогают мне туалет навести, и я иду завтракать. А он мне, представляешь, вместо приветствия и добрых пожеланий с ходу начинает мозги выносить! Говорит, что с неба ему ничего не упало, что он долгие-долгие годы дослуживался до высокого чина, что с матерью он познакомился, будучи главой подразделения... А я, маленькая и глупая, не ценю богатства того, в котором с рождения пребываю, на служанок огрызаюсь, над гувернанткой издеваюсь, нос морщу от не понравившейся мне еды... И тут я, знаешь, призадумалась... А правду ведь отец говорит! Почему мне от матушки досталось всё? Почему я нахлебница? Почему я должна под их опекой жить? Я что, сама справиться не могу?! Может, отец похвалит меня, если справлюсь? Вот так я в кадетку и вызвалась. Матушка против была, а батюшка поддержал: думал ведь, что я в Полицию к нему после выпуска пойду... А я взяла и в Гарнизон поступила! Вот криков-то было... Батюшка позапрещал-позапрещал, а потом добро дал. Матушка тоже сжалилась. Они оттого согласились, что в Гарнизоне рекрутам безопасно. Оттого, что я не в Разведкорпус сунулась — спасибо и на том! Отец сказал, что я, может, такими темпами и добьюсь чего... Ну, что было дальше, ты уже знаешь».       А дальше Иду под домашний арест за пару дней до экспедиции посадили. Если с поступлением в Разведкорпус хоть как-то примирились, то с тем, что она ринется в бой пушечным мясом, примириться не смогли. Ида, до жути изворотливая и хитрая, дала немереную взятку горничной и сбежала, подстроив всё так, будто ключи у неё украла. Видимо, из девочки получилась такая себе актриса, ибо больше в особняке Хольцеров она не работала. И не факт, что работала вообще...       Но вот что ранило Иду в самое сердце: родители до того рассвирепели, что не обратили внимания на её достижения. На заслуженный ею титул Героя Шиганшины, например. Или на то, что она пополнила десятку выживших, а не вошла в число ста девяноста девяти мёртвых! Матушка, естественно, расплакалась от счастия, заобнималась с нею и расцеловалась, но вскоре вставила блудной дочери по первое число. Батюшка ничего не сказал; заперся на весь день в домашнем кабинете и выдул целую бутылку коньяка. Отец был непьющим.       По итогу он отпустил её, потому что разведчики более не сражались с титанами напрямую, потому что гильотины командора Ханджи поражали гигантов за солдат. Через несколько месяцев территории за Стенами перестали представлять опасность для людей. Век гегемонии титанов подошёл к концу.       А через два года настало уж совершеннолетие Иды.       За это время Ида и Флок сблизились настолько, что могли зваться не товарищами и не приятелями, а самыми настоящими друзьями. Вообще, Хольцер многих друзьями считала: от сопливых новобранцев до командующей Ханджи, к которой ни с того ни с сего прониклась уважением. И тех придурков из сто четвёртого стороной не обошла: ни Сашу, ни Конни, ни Жана, который с нею ничего общего иметь не собирался, ни Армина, к которому она, как и к Ханджи, присмотрелась. Решила, что негоже парнишку винить за то, что от него не зависело. С капитаном Леви осторожничала, а Эрен и Микаса ей, пожалуй, всё так же были неприятны. Она говорила, что ей люди сами по себе такие не нравятся: инфантильные, как Йегер (она признавалась Флоку, что до Шиганшины планировала дослужиться до командора Гарнизона или Разведкорпуса, отчего нападки на Эрена звучали крайне несуразно), и несвободные, как Аккерман. Микаса вообще была всему её существу противна.       Ида похорошела: глазки выразительнее замерцали беззаботным блеском, худое лицо вытянулось и выступили точёные скулы. Постройнела, не теряя физической формы, и ещё прибавила в росте. Стала походить на ту аристократическую особу, за которой спешат приударить сорокалетние вдовцы, толстосумы и, как вариант, простые ребятишки из Разведки... С ними Хольцер втайне заигрывала, хихикала, позволяла им ухаживать за собою, подставляла щёку для короткого поцелуя, а затем безжалостно их отвергала. Флок необузданно ревновал её: его бесило то, как она с ними разговаривала, то, что она в целом с ними разговаривала... И он не понимал, откуда брали корни эти мутные, противоречивые чувства.       Однажды в Разведкорпусе случилась попойка в честь преобразования ликвидаторского УПМ в УПМ новое, предназначенное для возможного сражения с иностранными войсками. Ида, ровно как и всегда, весь вечер крутилась подле Флока. Они оба выпили по пинте вина и выкурили одну сигаретку на двоих. Хольцер не была такой весёлой и беспечной, какой была обычно: казалась чем-то обеспокоенной, в чём-то разочарованной. Она то и дело покусывала губу, перебирала подол дешёвого платья и поправляла великолепные волосы, за которыми не могла не ухаживать так, как могла горбиться и носить заурядную одёжку.       «Мне отчего-то душно и дурно. Сходим на крышу?» — сказала Ида, и Флок догадался, что душно и дурно ей было вовсе не из-за сброда вспотевших и напившихся вдребезги сослуживцев.       Заливаясь горькими слезами, она поведала ему о том, что её терзало. На днях ей пришло письмо от родителей с просьбой приехать в Митрас для знакомства с одним из сыновей богатого столичного аристократа Врангеля.       «Я его знаю... знаю этого Анатоля! Я видела его года три тому назад, на балу! Ему двадцать четыре... Он такой мерзкий! Ты бы знал, Флок, какой он мерзкий! У него жена при родах умерла вместе с младенцем! Новую теперь ищет... Я ненавижу этого Анатоля, Флок, ненавижу! Всех их ненавижу! Знал бы ты, как я их ненавижу, Флок, знал бы ты... Не хочу замуж, не хочу!»       И Флоку по-человечески жалко стало её. Он и не сразу сообразил, что не ощутил привычного ему укола ревности: разве что какой-нибудь укол сострадания, укол... бескорыстной любви, невольной жажды защитить Иду и дать отпор омерзительным аристократам! Да, всё это вдруг взыграло в нём с неожиданной силой. Растрясло его, взбодрило... И благодаря этому он понял, что ему надо было говорить и как.       «Ты ведь... не обязана соглашаться, а?! Езжай... езжай обязательно! А там придумай какую-нибудь тупую отмазку, почему с ним не хочешь... Или скажи, например, что ты в принципе замуж не хочешь пока, мол, рано тебё ещё! Не выдадут же они тебя насильно? Они должны к тебе прислушаться, ведь так?»       Всё так было, именно так. И Ида смотрела на него растроганно, с горячим восхищением и с детскою надеждою. Смотрела на него так, как он, должно быть, смотрел на раненого Эрвина Смита: с трепетом и благоговением.       «Я так устала, Флок, так устала! Сил моих больше нет им подчиняться! Они пытаются контролировать меня, пытаются заставить уйти из Разведки... А я не хочу по их указке жить, не хочу жить на всём готовом! Хочу сама всего добиться, их хочу превзойти!»       «И у тебя получится! Они тебе — не указ!»       «Правда?..»       «Конечно! Точно тебе говорю. Я хоть когда-нибудь обманывал тебя?»       И она уж верила ему — верила всем сердцем. Успокаивалась. И ничего доказывать ей более не надо было...       «Скажи-ка мне, Флок, — Ида торопливо, как ни в чём не бывало вытерла слёзы, и губы её расплылись в озорной ухмылке, — ты когда-нибудь хотел поцеловать меня? Только честно».       У Флока от таких вопросов челюсть отвисла.       «Чего?..»       «Да или нет? Просто: да или нет?»       «Что за глупости?! — вспыхнул он, и щёки его налились багрянцем. — Нет, конечно. Мы же... мы же друзья!»       «Ну вот... А слов-то! Говорил ведь, что не обманываешь никогда...»       Она поцеловала его настолько жарко и настолько упоительно, насколько позволяла ей её волнующая неопытность. Флок знал: Ида не целовала тех озабоченных мальчишек в губы, а те озабоченные мальчишки не целовали в губы её. Лишь ему предоставилась эта заветная возможность, а оттого он и почувствовал себя особенным и невероятно счастливым. Он не стал ей ни о чём рассказывать: ни о том, что по уши влюблён в неё вот уже как два года, ни о том, что он был рад разделить с нею свой первый поцелуй... Флок молчал. Наслаждался.       А Ида в тот день разделила с ним не только первый поцелуй...       Где-то с час-полтора Флок отговаривал её. Внушал ей, что она сумасшедшая: в койку-то к простому деревенскому парню лезть, будучи аристократкой с завидными женихами! Что она пожалеет потом обо всём, что всё это боком ей обернётся и что замуж её никто тогда, когда она уж до ненавистного замужества созреет, не возьмёт... Чего он на неё только не вывалил, и как она только не парировала его, по её словам, беспочвенные аргументы. Ида лишь того и хотела: в очередной раз пойти против аморальной системы, стать неугодной для своего прогнившего общества... почувстовать себя отличной от них, по-настоящему живой и свободной.       Когда свобода не тянулась к Иде, Ида тянулась к свободе. И обворожительный огонь свободы, навязанной и непостижимой, тух столь же быстро, сколь и разгорался.       Ида оставила Флока на следующий же день. Она теперь не разговаривала с ним, отсаживалась от него в столовой, боялась лишний раз посмотреть в его сторону... Не объяснила даже, отчего вести себя так начала. Отдалилась резко, без предупреждений.       Флок считал себя использованным, хотя, по сути, в таких казусах случалось с точностью да наоборот... А оттого он считал себя использованным вдвойне и втройне. Но это лишь до поры, до времени. Потому что Ида, вернувшись из Митраса, сама постучалась к нему.       «Извини, друг, извини! Не знаю, что это вдруг нашло на меня! Лихорадка какая-то... Я подумала тогда, что ты про меня за спиной говорить начнёшь, если мы с тобой продолжим... Что слухи по всей Разведке разойдутся и случайно дойдут до моего отца! А такого нельзя допустить, понимаешь? Кстати, об отце... Он сказал, что Анатоль был матушкиной инициативой, что ему он вовсе не приглянулся! Оттого батюшка спорить и не стал — отпустил меня с чистой совестью. Правда, матушка уж больно расстроилась, обиделась: она ведь давным-давно с одним из Врангелей меня посватать хотела. Говорит, род очень состоятельный. Знаешь, что она мне сказала? Сказала, что денег мне высылать не будет больше, что теперь я буду на собственную зарплату жить. Оно, конечно, дурно звучит, но не славно ли это, милый?! Я считаю, очень даже славно! Небольшой шаг вперёд, но шаг! Ах, чуть не забыла... чем ты сегодня вечером занимаешься, Флок? Мне так понравилось... в прошлый раз. Может быть, повторим?..»       И они повторили. Ещё и ещё. Много, много раз. Но прежде Флок подулся: так, несерьёзно. А потом признал, что она не со зла это всё устроила, и простил.       Ида заверяла его, что они вместе, но строго-настрого запрещала об этом распространяться. Знала лишь соседка по комнате Тофа, что за круглую сумму и рот на замке держала, и комнату, когда надо было, освобождала. Первое время Хольцер справлялась без финансовой поддержки матушки, но недолго музыка играла: приходилось брать в долг у Амелии, богатой разведчицы. Это как раз на то, чтобы взятки Тофе давать. А ещё, что куда затратнее, покупать подарки Флоку: какой-нибудь стойкий одеколон или новомодные карманные часы. Он противился всё, но брал: Ида отказов не принимала. Другим месяцем уж мать с деньгами подоспела. Поняла, что дочь припеваюче тянет, не жалуется и не попрошайничает, и, будто б ей назло, продолжила содержать. Расторопная Хольцер вернула Амелии долг и зажила так, как жила до предложения Врангелей.       Одним утром Ида, пойдя чуть раньше него завтракать, подсела за стол к ребятам из сто четвёртого, и Флоку ничего не оставалось, кроме как присоединиться к ним. Это было ошибкой: Кирштайн с бухты-барахты предположил, что они парочка. Обычно невозмутимый Флок как с цепи сорвался, чуть морду Жану не набил... Благо Хольцер на корню его потуги пресекла. К сожалению, драться было бесполезно: все уж давным-давно догадались.       Но насколько же Ида притёрлась к ним, если никто из них ни разу не проболтался? Саша с Конни и те как рыбы молчали! Видимо, они это так: балуются иногда, а когда товарищу услугу оказать надо — без раздумий её оказывают.       Товарищу...       И, пока Ида без каких бы то ни было подозрений вертелась в их обществе — в обществе товарищей, — Флок подслушивал тайный разговор Эрена и Елены.       С тех пор всё перевернулось с ног на голову.       Флок долго думал над предложением Йегера и не торопился с вердиктом: торопиться было невозможно. Он ненавидел тех марлийцев, что представляли угрозу для островитян. Ненавидел тех элдийцев, что выступали против собственного народа. Но он никогда не презирал людей вне сцены — людей таких же простых, как и жители Парадиза. Мужчин, женщин и детей со своими целями и надеждами, со своею верою и любовью.       Он не мог косвенно погубить невинные человеческие жизни: это было выше него. Однако и остров родной бросить на произвол судьбы тоже не мог. Не мог подвергнуть страданиям своих людей, не мог позволить им умереть под обстрелом марлийской армии, не мог позволить эвтаназии Зика Йегера прийти в действие.       Не мог.       Флок вспомнил. Вспомнил себя на вымощенном обезображенными трупами поле, один на один с раненым Эрвином Смитом. Вспомнил этого страшного человека, его неутомимую решительность и воинственную, вдохновляющую на подвиги отвагу. И понял, что должен был стать им, Дьяволом. Понял, что жил ради того самого разговора с Эреном Йегером. Вспомнил о собственной исключительности.       И сомнений более не осталось.       Он бы поделился с Идою громкими планами по освобождению элдийского народа, жаждою отмщения... предложил бы ей стать своей союзницей, соратницей, вторым голосом Эрена Йегера... Предложил бы, если бы не одно но: они. До безумия совестливые, праведные и милосердные. Если бы она не считала их своими приятелями.       Флок боялся, что Ида выдаст его. Он был преступником: подпольным революционером и предателем Родины. Попадал не под одну статью людской хартии, и даже не под две. Он не мог рисковать, а потому и предпочёл любовной привязанности осведомлённость и безопасность.       На его плечах держалась судьба Элдийской Империи.       Флок несколько отстранился от Иды; количество их вечерних свиданий значительно сократилось. Она замечала его холодность, пыталась до него достучаться, но получала лишь от ворот поворот. Ида была хитрой и рассудительной — этого у неё не отнять, — но внимательности ей недоставало. А вскоре разведчики спланировали экспедицию в Марли, в Либерио. Пригласили Иду, и она согласилась.       Они не видели друг друга полгода.       Раза три к нему приходили её письма. Она писала, как шпионила за марлийцами и марлийскими элдийцами, как вела вместе с ребятами переписку со сбежавшим на фронт и объединившимся с Зиком Эреном. Ида бранила его такими словами, каким не было места в аристократическом лексиконе. Она терпеть не могла Зика и говорила, что подвесит его обезьяньи яйца при первом удобном случае, что чхала она на какие-то там мотивы Эрена. Но если бы она знала, в чём они воистину заключались — отбросила бы предрассудки и пропиталась бы к нему уважением. Сугубо в вопросе с Зиком. Ида едва ли одобрила бы Дрожь Земли.       Более того, Хольцер получала письма от родителей. В них они просили её — нет, буквально умоляли — вернуться домой как можно скорее. Через пару месяцев у неё и впрямь появился шанс уплыть на Парадиз с некоторыми из ребят, а затем отправиться обратно в Либерио. Но Ида отказалась. Флоку тем оправдала это, что в Марли ей хорошо было, спокойно, что никто там её не дёргал и что могла она наконец вдохнуть полной грудью. И условия в Марли были лучше: намного лучше, чем в зажиточных районах Сины. Всё лучше было! Она сказала ещё, что не прочь была б остаться там на всю жизнь.       Ида вернулась на Парадиз за месяц до атаки на Либерио. И вернулась лишь за тем, чтоб подготовиться к сражению — не потому, что предельно соскучилась по родителям или по нему, Флоку. Но и соскучилась тоже: за эти дни она столько раз приглашала его на вечерние свидания, что можно было обойтись и без изощрённых тренировок капитана Леви.       Ида сказала ему, что он изменился. Снова. Стал отдалённее, скрытнее и молчаливее прежнего. Флок внушил ей, что это она накрутила себе, что долгая разлука так на неё повлияла. Ида купилась: не только потому, что была невнимательной, но и потому, что заботил её тогда вовсе не Флок.       Она уехала в Митрас, а через два дня прибыла в Разведкорпус. Родители вновь призывали её не участвовать в битве, угрожали ей всяким, ультиматумы ставили... Но в итоге ничего не сделали, ибо было ей уж двадцать лет. Флоку казалось, что Ида незаслуженно выставляла матушку и батюшку деспотами: он не замечал, чтоб они ей излишне насаждали — надеялись разве, что она возьмётся за голову. А потому и познакомили её с младшим сыном аристократа Мармонтеля, Дэниэлем...       «Они перед фактом меня поставили: за полчаса до его приезда сообщили! Я толком не успела ни сообразить, ни повозку приказать запрячь... Поэтому встретиться с ним пришлось. Ему девятнадцать. А высокий какой, Флок! Высокий! И такой красивый... Галантный, образованный, с чувством юмора... Он на лошадях катается: увлечение у него такое. А ещё в шахматы играет, книги читает... Как говорит матушка, блестящая партия! Но знаешь, Флок, что он мне сказал? Он сказал мне, что готов принять моё военное прошлое! Он, принять?! Прошлое?! Я тогда чуть посудой в него от злости бросаться не начала, Флок! А затем знаешь, что сказал?.. Что я, если намереваюсь с ним обвенчаться, должна уйти из Разведки! Я, уйти из Разведки?.. Да за кого эти идиоты меня принимают?! Я ему отказала. Попрощалась с ним, приказала кучеру повозку запрячь и пошла в комнату, вещи складывать. Матушка сказала ему — это я услышала, пока по лестнице поднималась, — что это было не окончательное решение, что я ещё подумаю над его предложением! Ну не смешно ли, Флок? Я подождала, пока его экипаж уедет, расцеловалась со всеми и поехала. Можешь себе представить, какими глазами они на меня смотрели?! Я думала, со свету сживут!»       Что-то смутило Флока в этом напыщенном рассказе. Что-то явственное, ножом бьющее по сердцу. Но он не думал. Приказал себе не думать о стороннем. Отказавшись от вечернего свидания, поцеловал Иду и пошёл спать. Рано утром у него была намечена встреча с группировкой в заброшенном крыле разведческого штаба.       Если Ида не узнала Флока, возвратившись из Марли, то Флок не узнал Иду после атаки на Либерио: её рвало и трясло, и она плакала у него на груди. Никаких обезьяньих яиц она не подвесила, а о вражде к Зику, наверное, и вовсе позабыла.       «Я видела гетто издалека, когда на рынок выходила, понимаешь?! Видела этих элдийцев с повязками! А потом мы взорвали их гетто, некоторых поубивали... Чёрт с ними, с военными... гражданских жалко, Флок, очень жалко! Они ведь как те прямо, из Шиганшины... Я, конечно, понимаю, что это они первые начали, но всё же! Страшно убивать людей, Флок, страшно! Я помню лицо одного марлийца: он таким напуганным был... Грёбаная война! Ненавижу войну, Флок, ненавижу! Ещё и Сашеньку эта марлийская девка в могилу свела!.. Ах, вот бы кончилось это всё...»       Он тоже помнил их искажённые лица: у детей и их матерей — от животного страха, у солдат — от неведанной ярости. Помнил хорошо, но крепко спал по ночам и про долг не забывал. Долг этот в рассудке его держал и низводил чувство вины.       Когда Флока посадили под стражу, Иду начали подозревать в соучастии. Она ничего не знала, и это было ясно как день — хотя бы по её округлившимся глазам. Хотя бы по её реакции на то, что это именно Флок и его приятели распространили государственную тайну. Но Ханджи не могла рисковать, а потому и всячески приглядывала за Идой, таская её за собой как собаку на привязи, чтобы однажды подловить на лжи. И в ресторан Николо её, кажется, повела как послушную собачку, а не как доверенную подчинённую, что некогда посещала в их составе Марли.       И они встретились.       Флок никогда бы не подумал, что будет направлять на Иду ружьё. Ида никогда бы не подумала, что будет бояться Флока: своего Флока... Она смотрела на него так, будто он её предал: с горечью, разочарованием и отвращением, с проблесками немого ужаса. Смотрела так, будто всё наконец поняла. Он приказал товарищам арестовать ребят Ханджи и заточить их в темницу, покуда беспорядки не улягутся; Иду, естественно, с ними.       Они увиделись лишь после того, как остатки военных сил Парадиза под руководством Жана уничтожили последних марлийских солдат и неразумных титанов. «Живой! — воскликнула она, бросившись ему на шею. — Да покалеченный...»       Более во взгляде её не читалось мрачной тревоги и неприязни — лишь смутная тоска и невысказанная обеспокоенность, что не переставала читаться до сих пор.       До сих пор...

***

— Знаешь, Флок, — развязно, но вдумчиво протянула Ида, — а мне ведь и впрямь тогда показалось, что ты с Зиком объединился...       — Это была вынужденная мера. К тому же... теперь он едва ли жив. Можешь выдохнуть.       — Флок, — с нажимом проговорила она, и лицо её приобрело оттенок бывалой настороженности и враждебности, — как долго ты знаешь про вино?       Он застопорился. Нервно сглотнул слюну.       — С самого начала.       — Вот оно что...       — Я ничего не мог поделать с этим, Ида. Прости. — Флок произнёс это с таким сердечным раскаянием и состраданием, что извиняться хотелось уже перед ним.       Ида удручённо поджала губы. Отвернулась.       — Все полицейские, которых вы повязали, бывали в ресторане Николо? — небрежно спросила она.       — Не знаю. Высшие чины вязали без разбору: они поголовно или в ресторане бывали, или вино пробовали.       — Нет, — неверяще мотнула головою Ида, — нет... Я знаю своего отца, знаю. Он не пьёт вино. А если и пьёт, то только белое. Спинномозговую жидкость добавляли только в красное?       — Да. В сорт красного полусладкого.       — К нам на ужин иногда командующий Найл заезжал. И он постоянно шутил, что... отец редко куда с товарищами ходит, редко с ними выпивает. И сам отец говорил, что на работе не пьёт. Он сразу к матушке мчался, как только выдавалась свободная минута...       — Ему необязательно распивать его, он мог попробовать за компанию. Достаточно одного глотка.       — Если ты говоришь, что их без разбору вязали и в Шиганшину свозили, если их всех кучкой держали... То, даже если он и не пробовал... его наверняка либо раздавили, либо сожрали титаны.       Тишина. Тишина вдруг повисла такая, что по ушам забила титаническая поступь. И Ида, прорезая это несуразное безмолвие, залилась истерическим смехом.       — Я ведь не показала ему ещё, что могу, а, Флок? Не показала ведь ему ещё, не показала... что я всё могу, всё могу!..       — Ида...       — Рано ему ещё, рано! Совсем рано! Совсем не вовремя...       — Ты погоди хоронить его. Поищи в корпусе, походи по округе... Я могу у ребят спросить: они выживших солдат записывают. Если твой отец жив, то он должен быть под стражей. Да и, к тому же... Может, его не было в штабе сегодня? Ты же не видела его среди повязанных, да?.. Это, конечно, маловероятно, что его в штабе не было, но...       — Почему?       — ... не стоит... А? Что почему?       — Почему ты, Флок, не взял меня? — Ида преобразилась: взглянула на него с вызовом.       — Не взял... куда?       — Куда? Куда, спрашиваешь?! — Она прищурила заплаканные глаза и обиженно выпалила: — В группировку!       Это выбило его из колеи.       — Но... зачем?       — Ты... ты издеваешься надо мной, д-да?.. — негодующе поморщившись, Ида недоумённо взмахнула руками. — Мы ведь... мы ведь с тобой оба там были, в Шиганшине! Ты ведь... спас меня тогда, а?! Или ты забыл, м?! Забыл, как мы косточки перемолоть Звероподобному хотели... Отомстить за Сандру твою, за Гордона... За мою Мию, Агнесс и Джозефа... За командо...       — Так, минуту! — перебил её Флок, выставив ладонь. — Ты хоть понимаешь, что дело не в мести Зику? Понимаешь, что о ней нужно думать в последнюю очередь? В первую очередь нужно думать о... о возрождении Элдийской Империи, Ида! О продолжении элдийского рода, о безопасности на Парадизе, о защищённости Парадиза... Уж явно не о личных счётах! Для тебя что, геноцид человечества — шутка?! Считаешь, смогла бы?!       — Смогла бы что?       — Помогать Эрену в истреблении всего материка! Считаешь, это просто?! Да ты... ты после сражения в концлагере билась в истерике! Что с тобой бы произошло, знай ты обо всём с самого начала?!       — Хочешь сказать, ты беспокоился за меня, да?.. Не посвятил оттого, что заботился обо мне?!       — Я не посвятил тебя потому, что ты была с ними, Ида! Каждый день обедала с ними за одним столом, каждый день лясы с Жаном, Сашей и Конни точила! Ты жила вместе с ними в Марли, ты была их доверенным лицом... О чём вообще может идти речь?       — Эрен рассказал тебе обо всём за месяц до того, как мы уплыли! Ты мог посвятить меня! Ещё тогда, когда я странным тебя посчитала! Не так ли, Флок?!       — Ты меня не слышишь, что ли?.. Они были тебе товарищами! Я что, должен был посвятить тебя, несмотря на риски?! Несмотря на то, что ты могла им всё растрепать?!       — Да не были они мне товарищами, Флок, — вспылила она, — не были! Я пробивалась! Пробивалась, понимаешь?! Чтобы на экспедицию в Марли уплыть, чтобы чего-то добиться... Чтобы родители меня в покое оставили, понимаешь?! Увидели, что я могу, что мне ни к черту их грёбаная аристократия! Чтобы они... да как ты не понимаешь?!       — А мне... мне-то откуда знать было?!       — Я думала, это было охереть как очевидно!       — Тогда и сейчас тебе должно быть охереть как очевидно, почему я тебя не взял! Я не мог рисковать! Я был преступником! На наших с Эреном плечах держалась судьба всего острова... Неужели ты думаешь, что твоей ненависти к Зику было бы достаточно?!       — Да при чём тут Зик... — усмехнулась Ида и, усевшись на пол, устало зарылась пальцами в тёмные волосы. — Я б вообще сейчас жила и не тужила...       — Я не понимаю, о чём ты.       — Я бы приняла твоё предложение без раздумий, Флок. Я бы не поплыла в Марли. Я бы осталась здесь, с тобой... Я бы во всём тебе помогала! Старалась бы не покладая рук!       — И ты смогла бы понести ответственность за миллионы смертей? Смогла бы отдаться Родине? Смогла бы ходить по головам и восстанавливать Элдийскую Империю?       — Я смогла бы всё.       Флок тяжело вздохнул, растерянно повёл челюстью. Неспешно прошёлся то в одну сторону, то в другую, а затем подступил к Иде и протянул ей ладонь.       — Поднимайся. — Он дёрнул её за руку, и она нехотя, но поднялась. — Ещё не поздно.       — Не поздно что?       — Присоединиться к нам.       — Какой теперь смысл?       — Что?..       — Всё уже и так сделано, без меня. А потому я не вижу смысла. Я опять буду никем. Пешкой. И отца, если он и вправду мёртв, этим не вернуть.       — Выходи за меня.       Ида распахнула глаза, широко-широко раскрыла рот и, выдав нечто нечленораздельное, тут же его закрыла. Что-то укоризненное было в её пронизывающем взоре, неопределённое и неизменно таинственное.       — Что?..       — Выходи за меня! — Флок же, в отличие от неё, полнился готовностью и непреклонностью. — Ты же боялась рассказать про меня родителям, так? Потому что знала, что они бы не одобрили наших отношений. Потому что боялась их реакции. Но теперь... теперь тебе бояться нечего. Теперь мы — власть. Теперь мы правим Элдийской Империей! Теперь я — уважаемый человек. Наверное, нет теперь никого влиятельнее меня на Парадизе! Нет никого, кто мог бы пойти против меня. Теперь я значимее любых аристократов. Значимее королевы Хистории! Я — достойный человек, достойная партия для тебя. Достойнее не сыскать. Выходи за меня, и мы с тобой вдвоём будем приближенными Эрена. Будем вместе править Элдией! Ни в чём не будем нуждаться, станем самыми уважаемыми людьми в мире. Власть, богатство... это меньшее, что у нас будет! Знаешь, что самое главное? Главное, что мы будем процветателями Элдийской Империи! Будем теми, кто поднимет её с колен. Это великая честь, Ида! Это слава и...       — Флок, — с безжизненным холодом произнесла Ида, и Флока точно ледяной водой окатило. — Предлагаешь мне... снова жить на всём готовом? Выйти за тебя и получить власть? Не пошевелив для этого и мизинцем? Предагаешь мне стать той, кем я быть перестала? Сделать вид, что я чего-то добилась... за замужество?!       — Если ты станешь моей женой, то народ...       — Если бы ты посвятил меня сразу, то нам бы не пришлось идти такие меры. Зачем мне присоединяться к вам, когда я...       — Вот оно что. — Флок надменно хмыкнул, по-напускному улыбнулся. — Ты меня не любишь.       — Да что ты... что ты такое несёшь?.. — Строгость и неодобрительность в ней иссякли, и Ида взялась за его лицо обеими ладонями. Приблизилась, попыталась поцеловать, но он повернул голову, и она коснулась губами его пыльной щеки. — Как ты можешь такое говорить?..       — Никогда не любила. Разве я не прав?       — Ты вообще понимаешь, что, мать твою, несёшь?! Я отдала тебе свой первый поцелуй... Да хер бы с ним, с поцелуем; я отдала тебе свою девственность! Девственность! Аристократка! — вцепившись в плечи Флока, она принялась его судорожно потряхивать. — Я для них грязная, использованная! Кусок дерьма, ничтожество! Непригодный материал, шлюха... Безнравственная сука, тупая овца, второй сорт! Но знал бы ты... знал бы ты, как хорошо быть для них вторым сортом! Как хорошо понимать, что я для них непригодна... что я живу своей жизнью и делаю, что мне только вздумается, пока они передёргивают на мою невинность! Как же хорошо, чёрт возьми, понимать, что я пошла против их уродских замашек!       — Скажи, — вкрадчиво прошептал он, отняв её руки, — кто-нибудь помимо Тофы знал, что мы с тобой спали?       — Нет. Конечно, нет. Может быть, ребята догадывались... Но сама я никому не рассказывала.       — Так где же твоё бунтарство, Ида? Если о наших с тобой отношениях никто кроме Тофы не знал. В чём тогда смысл? Хотела самой себе доказать?       — А?.. — Ида непонимающе захлопала ресницами.       — Докажи мне, что я неправ. Докажи мне, что я ошибаюсь. Выйди за меня.       — Флок...       — Я даю тебе время до утра. Сможешь в любой момент найти меня в корпусе. Если согласишься, то будешь присутствовать в первых рядах на казни Елены и Оньянкопона. Если и Жан присоединится к нам, то он будет проводить казнь вместе со мной. Так он докажет свою преданность.       — А для меня что? Не будет вступительного испытания?       — А ты что, хочешь? Можешь казнить их вместе с Жаном, если горит. Но я собирался поверить тебе на слово.       — Что будет, если я откажусь?       — Ты станешь государственной преступницей.       — И что тогда?       — Не могу ручаться. Сначала ничего. Но потом тюрьма или смерть.       Тюрьма. Смерть.       Смерть.       — Я...       Тюрьма.       — Я сог...       Независимость. Свобода.       Независимость.       — Я подумаю над твоим предложением.