Гордость

— Ханджи, я ведь всё ещё служу Разведкорпусу...       Таковы были слова Жана.       А что же она?       Она всё ещё служила Разведкорпусу?       Ида не понимала, чему служила некогда, чему служила теперь и чему ей служить надлежало: Йегеристам, старому Разведкорпусу? Эрену Йегеру и элдийскому народу, командору Ханджи и человечеству? Может, ни тому и ни другому? Но чему же тогда? Свободе, независимости... Себе?       Себе...       «Ты меня не любишь».       А кого тогда любила, если не его? Себя?       Да, себя она любила. За то, что была другой — не такой, какими были они. Ей нравилось возвышаться над ними, чувствовать себя особенной и представлять, что она от них существенно отличается, что она живёт по-иному.       Но жила ли она по-иному?       Похоже на то: служила в армии, не наводила марафет, сутулилась, вместо элегантных платьев носила потёртую форму с Крыльями, фамильярно хихикала, развлекалась под шумок, встречалась с деревенским парнишкой, взасос целовалась с ним и ходила на вечерние свидания до свадьбы. Но...       «Так где же твоё бунтарство, Ида?»       И впрямь, где же? Отчего она, столь непокорная и неправильная, не познакомила деревенского парнишку с родителями? Отчего скрывала ото всех их порочные отношения? Оттого, что боялась?       Боялась чего? Того, что её маленькое сладкое бунтарство станет достоянием общественности? Того, что матушка и батюшка посадят её под замок и выдадут замуж за Врангелей или Мармонтелей, заберут документы из Разведки в её восемнадцать, девятнадцать или двадцать лет? Но почему они не сделали этого раньше? Почему не приняли воспитательные меры после того, как она отказала Анатолю и Дэниэлю? Почему лишь оскорбились и отчитали?       А предлагала ли Ида альтернативу? Пыталась ли мало-мальски переубедить родителей? Матушку, прошедшую тот же тернистый путь, что и она; матушку, преступившую законы аристократии. Пробовала ли доказать, что дорожит Флоком?       Нет.       Но почему? А если представить их реакцию? Реакцию на Флока, простого мальчишку, спасшего её в тот злосчастный день и получившего почётное звание Героя Шиганшины. Реакцию на их смелый союз и её непозволительную дерзость. То что тогда?       И вдруг она поняла.       Они бы устроили ей скандал. Они бы, возможно, заперли её в комнате и попытались бы впарить ей очередного богатого наследника из очередного богатого семейства. Или, вероятно, и вовсе выгнали бы из дома. Вынудили бы зарабатывать самой в этой нищенской Разведке. Попросили бы... расстаться с Флоком?       Да. И что с того?       Ида понимала, что в конце-концов они бы её отпустили. Понимала, что они бы никогда не выдали её замуж без спросу. Понимала, что они, выставив её за дверь, на следующий же день послали бы ей письмо с оправданиями и извинениями: «Прости, дорогая Ида, мы погорячились! Возвращайся: обсудим всё втроём за чашечкой чая». Точно, так бы оно и было. А вскоре им банально бы надоело насаждать ей и Флоку, и они бы примирились с действительностью. Отец бы ни за что не поднял связи и не выпроводил бы её из Разведкорпуса.       Да, Хольцеров заботило богатство и солидное наследство, которое не удалось преумножить младшей сестре из трёх — матери Иды. Да, их беспокоила репутация хольцеровского рода, которую нельзя было порочить категорически: она и без того давным-давно была обесчесщена, а потому матушка и отчаянно хваталась за благосклонных Врангелей и Мармонтелей. Да, их волновала безопасность единственной наследницы, на поле боя рискующей жизнью. Да, они пытались решать за неё. Но решали ли по-настоящему? Первое время — вполне, а затем перестали: это больше на беспомощные потуги походило, нежели на какие бы то ни было ограничения. Они тревожились за Иду. Они её любили. Они её уважали.       А Ида поняла это только сейчас. Тогда, когда отца уж, наверное, не было в живых.       Неужели она постоянно искала повод не знакомить Флока с родителями и не идти против аристократических устоев на полную катушку? Неужели искала повод оставить Флока всё тем же маленьким сладким бунтарством? Неужели боялась бросаться в него с головой? Неужели стыдилась его?       Стыдилась Флока?       Кто был Флок? Флок был тот, кто её спас. Тот, кто полюбил её. Тот, с кем она позволяла себе шалости. Тот, кому она доверилась. Тот, кто заставил её почувствовать себя другой — независимой.       А теперь что? Из независимой хотел опять зависимую сделать? Может, оно не так уж и плохо будет? Снова зависимой стать. Из неприятной зависимости перейти в приятную, отдаться без остатка, расслабиться и положиться. Попробовать один-единственный разочек по собственной воле — один-единственный, хотя бы немного, хотя бы...       — Ида? — заискивающе проговорила командор. — Ты с нами?       Она встрепенулась. На неё сосредоточенно взирали три пары недоверчивых глаз: командующей, Жана и Микасы.       Чтоб их. И до неё добрались.       — Так ведь? — прибавила Ханджи.       Знала бы она сама, как.       Что они предлагали? Дождаться Конни, Армина и марлийских детей? Отыскать Бронированного? Сформировать отряд, готовый пойти на спасение человечества? Собрать его из тех, кто не побоится предать Родину? Или одолеть вражеское государство — тут уж с чьей стороны посмотреть. И что дальше? Скучковаться и обсудить план действий? Как бы друг друга не поубивали!       Если Ида присоединится к ним, то вновь пойдёт против всех. Приобретёт желанную свободу и независимость. Станет хозяйкой собственной судьбы, и никто ей, кроме командора Ханджи, не будет указом.       Остановить Эрена Йегера — то ещё бунтарство. Не маленькое и не сладкое, а оттого и более заманчивое. Оно бы так не привлекало, если бы Флок десять месяцев тому назад посвятил её в другое. К нему она не приложила никаких усилий, а к новому бы приложила всё, что в ней имелось.       Она бы многое доказала себе, многое бы доказала им. Но без живого отца не было старого соблазна и бывалой прелести: матушка не могла в полной мере постигнуть широту её мятежных порывов.       — Кажется, ты не то чтобы горела желанием идти на поводу у Флока, — заносчиво подметил Жан. — Может, между вами что-то и было... или всё ещё есть, но... он тот ещё подлец, Ида. За убеждения свои горой постоит и убьёт без раздумий. Глазом не моргнёт. Тебе ли не знать?       — Я знаю его как облупленного.       Что предлагал Флок? Власть и непомерную славу взамен на рабство — денежное и аристократическое. Нет, не рабство... Она мыслила слишком принципиально, слишком древне... Зависимость скорее. К которой Ида, между прочим, приноровиться хотела попробовать. Скрепя сердце, стиснув зубы — это если не понравится.       Но кто сказал, что она не перевернёт этот мир вверх тормашками? Кто сказал, что у неё не получится стать достойной процветательницей Элдийской Империи? Что у неё не получится к чертям собачьим свергнуть аристократию и сделать равными их всех?       Отныне Флок был блестящей партией по меркам её родителей: а оттого, что для них блестящей, для неё самой отталкивающей. Простой Флок ей нравился куда больше: она вела его за собой. Но теперь вёл он. Вот что было страшно — страшнее, пожалуй, всего. Правильно Жан сказал: убьёт, не дрогнет, если что-то пойдёт не так. Но всё пойдёт так, если она согласится. Как иначе-то?       Ей будет хорошо с Флоком. Было, есть и будет. Ида уважала его — уважала так, как не уважала никого другого. Этого ли не достаточно?       — И что? Что это значит? — У Ханджи кончалось терпение. — Мне нужен чёткий ответ, Ида.       Что будет, если она согласится? Они остановят Эрена? Но как? Разве это было возможно? Какие тут перспективы? А вдруг они попадутся Йегеристам? Что тогда?       «Сначала ничего. Но потом тюрьма или смерть».       Тюрьма.       Смерть.       Тюрьма, смерть или жизнь? Пленительная зависимость... Благодарность, бунтарство, почёт.       Жизнь.       — Ханджи, — решительно произнесла Ида, и все уши навострили: насторожились, — простите, но на этом наши пути расходятся.       «Ну, Флок... теперь мы с тобой до конца вместе держимся».       — А?.. — скривил рот Жан. — Ты это сейчас серьёзно?       — Разве время шутить?       — И куда ты пойдёшь? К нему, что ли? — разъярённо допытывался он. — С ним, что ли, революцию чинить будешь?! Элдийскую Империю восстанавливать? Или чем ещё он там тебе в уши нассал?       — К нему, — лишь и ответила она.       — Ида, — строго, встревоженно начала Ханджи, — ты слышала весь наш разговор. Знаешь, что мы с Леви живы. Знаешь, что мы объединились с марлийцами. Знаешь и многое другое. Что, предлагаешь нам отпустить тебя в логово противника? Чтобы ты сдала нас и марлийцев с потрохами?       — Я не собираюсь сдавать вас, Ханджи! Я никому ничего не скажу.       — Хочешь, чтобы мы тебе поверили? — язвительно бросил Жан. — Мы и без того рискуем, так с тобой ещё... Какого хера ты вообще сюда припёрлась, если сомневалась?! Чего тебе в койке и дальше не лежалось?!       — Кто бы говорил, Жан! А сам ты не сомневался?! Не ты ли тут с Ханджи препирался?! Говорил, что Эрен правильно поступает! Ты-то, по-моему, среди нас всех единственный хочешь почивать на лаврах!       — Да?! А ты, может, за тем и пришла сюда, чтоб подслушать нас?! Чтоб Флоку всё передать!       — Хватит! Сейчас же перестаньте! — проревела Ханджи, стукнув кулаком по столу. — Обвинениями ты ничего не добьёшься, Жан. Вопрос остаётся открытым.       — Послушайте, Ханджи... — в бессилии взмыла руками Ида. — Вы меня подозревали ещё тогда, когда Флока с его товарищами в карцер посадили. Но я ничего не знала! Ни о его с Эреном планах, ни о вине... Я до сих пор не могу найти отца. Флок ни во что меня не посвящал.       — Это мы уже знаем; слышали. Я верю. Теперь вопрос в другом.       — А с другим ещё проще — проще простого! Поймите: я и не за них, и не за вас. Я не поддерживаю ни их интересы, ни ваши! Я жить хочу — и всё на том!       Жан на эти её слова хмыкнул, но промолчал.       — Однако тебе придётся поддержать интересы Йегеристов, если ты к ним присоединишься. И что же ты, молчать будешь?       — Именно так.       — А если нам придётся друг с другом сражаться? — вкрадчиво вопросил Жан. — Ну, а вдруг? Всякое ведь может случиться.       — Может.       — Ты сможешь убить?       Ида опешила. Отвернулась.       — Трудные ты задаёшь вопросы... — колеблясь, прошептала она. — Если мы вдруг сражаться начнём — значит, вскроется всё. А если вскроется всё, то это будет край. Получается, что толку от моего молчания больше не будет — ну, раз вскроется всё... Поэтому, должно быть, убью, но... конечно, не хотелось бы. Очень уж того бы не хотелось. Хотелось бы как-нибудь по-другому... хотелось бы как-нибудь обойти это всё.       — Вот как... — поморщился он. — Убьёшь, значит...       Ида вспомнила, как они с Жаном в Либерио вдвоём напились — это после побега Эрена. И как им весело было, и как напускная вражда их вдруг отступила... И как Армин их потом в чувства приводил, и как Ханджи потом ругала... То, естественно, инициатива Иды была — не Кирштайна: это она всё себе собутыльника найти не могла. Жан... подушнил сначала, не изменяя себе, а затем решил, что коньяка марлийского ему отведать не помешает. Она поймала себя на мысли тогда, что Жан ей Флока чем-то отдалённо напоминал — оттого, наверное, и привязалась к нему сильнее, нежели к остальным.       — Прости. Но на моём месте ты поступил бы точно так же.       — Меня бы не было на твоём месте.       — Она права, — встряла Ханджи. — Убивать, если что, придётся. Конечно, мы не должны до этого допустить... Но отпускать тебя... отпускать тебя всё ещё очень рискованно.       — Я, конечно, та ещё эгоистка... но и в эгоистках есть место уважению и чувству долга, — заверила она, прислонив кулак к груди. — Я отдаю дань старому Разведкорпусу. Клянусь... клянусь, что ничего не скажу. Не выдам. Наш разговор не выйдет за пределы этих стен.       — Почему мы должны тебе верить? — холодно процедила Микаса. — На каких основаниях?       — Получается так, что лишь на словах. Я вас никогда не обманывала и не предавала: отчего должна теперь? Я дорожу вами и уважаю вас. К тому же, я объяснила, что у меня нет никаких скрытых мотивов. К чему мне лгать?       — Но ты знай, — презрительно отозвалась она, — что я перед тобой не дрогну. Если ты вдруг нарушишь обещание...       — Хорошо, Микаса.       — Доверимся твоим словам, — флегматично заключила Ханджи. — Ты действительно была предана Разведкорпусу. Я больше не могу удерживать тебя, а потому и отпускаю. Прошу оставить нас, прежде чем мы перейдём к обсуждению плана. Эта информация тебе ни к чему.       — Как скажете, Ханджи.       — Но я немного разочарована. Надеялась, что мы будем сражаться в полном составе. Ты сослужила хорошую службу Разведкорпусу, Ида Хольцер.       — Да... — Жан взъерошил волосы и задумчиво потёр переносицу. — Паршиво получается. А если глотки резать друг другу придётся — так вообще... Мы с тобой часто вздорили, но я всё равно... всё равно считал тебя нашей.       — Приятно слышать, Жан, — радушно улыбнулась она, похлопав его по плечу. — Это взаимно. Ты... хороший. Хоть и раздражаешь меня иногда. Вы все были мне товарищами...       «Да не были они мне товарищами...»       — ... и остаётесь ими. Несмотря ни на что. Жаль, что с другими нет времени и возможности попрощаться... Вы уж передайте им, ладно?       — Передадим, — кивнула Ханджи.       — Спасибо, Ханджи. Спасибо вам за всё. — Напоследок Ида помахала им, обвела их всех тоскливым взором. — Прощайте.       Она не понимала, что чувствовала. Не понимала, отчего после слов непривычно ласкового Жана захотела плакать, отчего речь командующей тронула за самое сердце. Привязалась? Тогда, выходит, Флоку нагло соврала? Значит, они были ей товарищами... они все?       «Надеялась, что мы будем сражаться в полном составе...»       Значит, были.

***

Ида миновала казармы и поднялась в полуразрушенный корпус Кадетского Училища. Как и просил Флок, направилась в уцелевшее канцелярское крыло. Но не успела пройти и первого кабинета, как путь ей с ружьями наперевес перегородили желторотые парнишки — кадеты, если судить по характерной нашивке на куртках. Неудавшийся сто девятый выпуск. Флок, кажется, целиком его завербовал. Оно и немудрено: юные лица молодняка были исполнены такой безотчётной храбрости и гордости, что яснó было его непреодолимое намерение ринуться в бой по первому зову. Зову вождя, зову... возродителя Элдийской Империи.       — Кто ты? — гаркнул белобрысый мальчишка, наставив на неё ружьё. — Что ты здесь делаешь? Зачем пришла сюда? Почему не спишь?       — Разведчица, судя по нашивке, — сказал второй, курносый.       — Ну-ну, ребят, не так резко...       — Своя?       — Своя.       — Йегеристка?       — Йегеристка, — заслышав вдалеке торжествующие вопли, она в любопытстве склонила голову набок. — А это что у вас там? Празднование Великой Победы?       — Чем докажешь, что своя?       — Для начала пушки уберите.       — Ты, это... не зазнавайся! — дёрнул ружьём первый.       — К главарю своему отведите — тем и докажу. Он докажет.       — Так сразу и к главарю? А больше ничего, случайно, не хочешь?       — Вдруг ты из тех, кто бунтует? Вдруг ты подорвать себя собираешься?!       — Да не собираюсь я никого подрывать, парни! Всего-навсего с Флоком переговорить хочу. Проведите к нему, позовите его — как угодно, мне без разницы. О большем не прошу.       — Как тебя звать-то хоть? — поинтересовался курносый.       — Идой Хольцер.       Парни переглянулись: ошеломлённо, напуганно...       — Прошу прощения... Флок упоминал тебя. Просил без лишних вопросов запускать ту, что назовётся Идой Хольцер. А ещё Микасой Аккерман и каким-то там Жаном. Вы втроём, по-моему, герои Шиганшины... Ты ведь знаешь их?       — Знаю. А вы ведите к Флоку.       Повёл один из них — тот, что был с волосами светлыми. Другой остался бдеть на посту.       Чем дальше они продвигались, тем громче наперебой раздавались взбудораженные голоса — и женские, и мужские. Кто-то скандировал пламенные речи о нещадно поверженных противниках, кто-то — напевал патриотические песни, надрываясь в весёлой истерике; а кто-то, кто явно отличился, зачитывал стихотворения ни дать ни взять собственного авторства: в них было что-то про падение марлийского гнёта и возрождение Элдийской Империи. Заранее, что ли, писал?       — Они там что, напились и обкурились все? — спросила она, на что мальчишка лишь пожал плечами.       Когда они добрели, он тут же переменился: выпрямил спину и важно возвестил:       — Господин Флок, к вам госпожа Хольцер пожаловала!       А вот и Флок из дальнего угла показался: трезвый, ни в одном глазу; ногами мерно перебирал, не спотыкался. Куда ж ему пить? Он тут всем заправлял, а оттого и должен был рассудительнее всех рассудительных быть. Более того, война с добровольцами и прочими предателями не кончилась — рано было радоваться. Однако воздух тут пропах табаком и перегаром настолько, что ненароком обрадоваться мог и некурящий, и непьющий.       — Неожиданно, — выдал он, встав подле неё. — Не думал, что ты придёшь так быстро. Что-то случилось?       — Нет, ничего... Не спится, — солгала она, приблизившись к нему. Аккуратно, неторопливо провела пальцами по бинту вокруг его головы. — Здорово тебя, всё-таки... под обломками. Флок, а это что тут у вас происходит?       — А, это? — Флок окинул взглядом скачущих из стороны в сторону товарищей: тот самый поэт недооценённый, например, так на столе прыгал, что тот аж дребезжал, а непризнанные певцы в шеренгу под ним выстраивались и, хватаясь друг за друга, ошалело надрывали глотки. — Решил устроить некоторым из ребят праздник. Тем, кто за последнее время трудился больше всех. Им не помешает немного расслабиться.       — Надеюсь, ты их хотя бы не марлийским вином спаиваешь?       — Нет, но теперь и им можно.       — Ага... Флок, послушай... нам надо поговорить. — По серьёзной интонации понятно стало, что разговор был неотложный.       — Да, это я уже понял... Не здесь. Хельге! — окликнул он на вид трезвого приятеля, стоявшего поодаль. — Иди сюда.       — Чего? — непринуждённо буркнул очкастый.       — За порядком последишь? Надо отойти.       — Ладно.       — Господин Флок, а можно тоже коньяк попробовать?! — заверещал белобрысый кадет, про которого все уж думать забыли. — За госпожу Хольцер, м? Мы несколько часов дежурим стоим! Хочется же как-то, ну...       — А лет тебе сколько?       — А... пятнадцать.       — Нормально. Хельге, налей ему совсем чуть-чуть — на донышке: чтоб не буянил. И колбасой угости. А затем пускай на пост возвращается.       — Святой вы человек, Флок!..       — Пойдём.       Флок снял со стены керосиновую лампу и повёл Иду по коридору — мрачному, но освещённому тусклым светом подрагивающего огня. Приглушённый титанический топот и поныне не вызывал беспричинного восторга — скорее пугал — не раздражал, как раньше. Но вместе с Флоком... вместе с Флоком было не так страшно, как могло быть без него.       — Они тебя любят, — сказала Ида.       — Кто?       — Все... они. Прямо-таки благоговеют перед тобой. Господин Флок то, господин Флок сё... Тебе, должно быть, приятно.       — Я совру, если скажу, что нет. Из незаметного солдата превратиться в лидера Новой Элдийской Империи, и всё это за один день...       — Сильно.       — Да, сильно. Тот трусливый мальчишка из Шиганшины пятидесятого ни за что бы не поверил, если бы ему сказали, кем он станет в будущем.       — Ты только не зазнавайся, — предостерегла Ида. — Я знаю, к чему это приводит.       — К чему?       — К тому, что рано или поздно падаешь лицом в грязь.       — Я понимаю, кто есть надо мной. Понимаю, что я просто-напросто пешка, но, пожалуй, несколько весомее других. Эрен Йегер — вот кто правит бал.       — Не поспоришь... К вам сейчас сбегаются все армейские?       — Куда им деваться? С несогласными разговор короткий. Больше нет военной структуры в привычном её понимании. Остались только мы, Йегеристы... Заходи. — Флок открыл дверь дальнего кабинета и пропустил Иду вперёд. — Здесь не так слышно, как они орут.       — Да, это хорошо... Флок, я была в лазарете.       — И?       — Тофа без ноги осталась. Ты знал?       — Нет. Титан?       — Да. Откусил. А брата у неё сожрали.       — Если ещё раз пойдёшь к ней, передай ей мои соболезнования.       — Да...       — Луизу видела? Как она поживает?       — Она умирает. Без шансов. Говорят, что долго не продержится. Мне её жалко, Флок... Очень жалко. Бедная девочка.       Флок подавленно вздохнул, опустил голову.       — Сегодня пало много достойных людей.       Ида кивнула. Уселась на край стола и скрестила руки на груди.       — Узнала что-нибудь об отце?       — И да, и нет, — понурилась она, — но скорее да, чем нет. Мне дали взглянуть на списки свезённых в Шиганшину полицейских, и я нашла его среди них: ему повязали чёрную повязку. Нашла я его и в другом списке... в списке пропавших без вести. Я как раз, пока в лазарете была, поговорила с полицейскими, которых по ошибке повязали. Они сказали, что спаслись только потому, что отдалились от группы. А ещё сказали, что в последний раз видели отца вместе с командором Найлом. И... я... В общем, тогда, когда мы приказали Йегеристам выпустить всех повязанных... у меня не было времени искать отца: надо было снаряжаться. И, может... может, я могла что-то сделать? Как-нибудь... увести его и... не знаю...       — Ида... А вдруг он и впрямь был отравлен? Куда бы ты его повела?       — А если не был?..       — А если не был, то всё ещё может быть жив. Недавно Штефан приходил и рассказывал, что один раненый сам дошёл до лазарета. Это был какой-то парень из Разведки. Он спрятался в доме, когда коалиция начала обстрел, и попал под обвал после того, как обрушились Стены. Но ему повезло: помимо сотрясения больше ничего не схлопотал. Это я к тому, что... наши ещё не всю территорию прочесали. На рассвете со всех округов прибудут солдаты — погибших опознавать, мёртвых и выживших помогать искать. Осталось совсем немного подождать.       — Флок...       — Вдруг твоему отцу тоже нужна помощь?       — И он прямо сейчас помирает под обломками? — нервно усмехнулась она.       — Ему скоро помогут! Большую часть солдат не нашли в первый день, но найдут во второй. И ранеными, и...       — Если он превратился в титана... его теперь точно никто не найдёт. А я, пока загривки им взрывала и рубила... не то чтобы всматривалась в лица. Я могла сама убить его... или мог кто-то другой. А если так, то...       — Давай подождём. Я понимаю, что это тяжело... но сейчас переживать нет никакого смысла.       — Знаю... — страдальчески простонала Ида, закусив щёку. — Знаю, знаю... Но от этого совсем не легче.       Отца больше нет — это было очевидно. Очевидно, однако же в ней бессознательно разрасталась иррациональная вера в его чудесное спасение. В то, что он взял выходной и остался дома вместе с матушкой, в то, что те уцелевшие, но покалеченные полицейские обманули её. В то, что он сейчас переводит дух в лазарете, либо же, по версии Флока, борется за жизнь под обломками.       Но разумом Ида понимала, что всё это было сплошным наваждением.       А как прошла их последняя встреча? Точно так же, как проходила и любая другая: разругались с треском и фанфарами. Ида тогда как раз возвратилась домой после сражения в Либерио, и отец вместо того, чтобы поздравить победительницу дочь, заладил про уход из Разведки. Ида рассвирепела, учинила скандал и уехала не попрощавшись.       Она теперь жалела: жалела страшно, чувствовала обременительную безнадёжность. Не знала, правда, о чём жалела сильней и болезненней: о том, что не помирилась с отцом и не попросила у него прощения, или о том, что ему не суждено было узреть её вклад в процветание Элдийской Империи. Похвалить её, возгордиться ею... Сделать то, чего она ждала от него всю свою жизнь.       Совсем недавно Ида думала, что предложение Флока не позволит ей добиться отцовского признания. Что признание ей дарует лишь бунтарство, за которое она возьмётся всеми руками и ногами, за которое будет ответственна с самого начала и до самого конца.       Теперь ей так не казалось. Движение Йегеристов и участие в нём было тем, что могло помочь ей достичь вожделенной цели. Супружеская связь с лидером движения — беспроигрышный вариант. Естественно, было бы куда слаще, если бы она и на первых порах действовала с Флоком и его товарищами на равных. Естественно, она всё ещё гневалась на Флока за то, что он лишил её этой возможности. За то, что не позволил ей обезопасить отца. Естественно. Но Ханджи и её ребята не дали бы ей разыграться так, как даст разыграться Флок. Она покажет им всем! Уничтожит аристократию и социальные слои в целом. Вот оно, истинное бунтарство! Вот она...       Зависимость. Зависимость от славы, власти и треклятого богатства. Зависимость от Флока. И была ли она такой пленительной, какой Иде хотелось, чтоб она...       — Так о чём ты хотела поговорить? — внезапно сказал Флок. — Ты передумала?       — Передумала? А я разве принимала решение?       — Но теперь ведь приняла, так? — Сложа руки за спину, Флок медленно прошёлся по кабинету. — Для того ты и искала меня, чтоб его озвучить?       Ну, пленительная так пленительная.       — Я согласна.       Ида не видела его лица, но отчего-то была уверена, что он улыбался.       — Вот как... Почему не согласилась сразу?       — Ты же меня знаешь, лихорадка нашла какая-нибудь... Сейчас уж сошла. Я подумала тогда, что мне места у вас не найти, что я опять нахлебницей стану, как мне отец завещал... А потом поняла, что и с меня не убудет, что я вам очень даже пригожусь. Обещаю, что со мной все аристократы взвоют... — промолвила она и воспылала тою непревзойдённой страстью, какою пылала в самые ненасытные порывы тихого бунтарства.       — Теперь-то я тебя узнаю, — с сердечностью проговорил он, развернувшись к ней. — Давно ты такой не была.       — Такой — это какой?       — С шилом в заднице.       — Это комплимент?       — Думаю, что да.       — Тебе нравится?       — Мне — да.       Ида ухмыльнулась. Она до того долго думала о пленительной зависимости, о пленительности и зависимости, что два этих противоположных понятия стали неотрывно друг с другом связаны.       — Когда женишься на мне?       — Тебе не терпится? — Флок удивился: брови вздёрнул.       — Просто спрашиваю. Ты тогда это так сказал, будто бы прямо там собирался кольцо мне надеть на палец.       — Ещё рано. Подождём, пока Эрен с материка вернётся. Как устаканится всё, так и поженимся, — отрезал он. — А Жан с Микасой что? Тоже присоединиться согласны?       — Этого я не знаю. С ними же завтра об этом и поговори.       Она клялась. И клятву, несмотря ни на что, держала. Может, потому и не состоится у них никакой свадьбы? Раз уж этот подпольный отряд по спасению человечества и впрямь помешает Эрену Йегеру...       — Поговорю.       — Значит, я теперь Йегеристка?       Йегеристка...       — Получается, что так.       — И что, у меня не будет никакого... обряда посвящения? — расхохоталась Ида.       — Что ты под ним подразумеваешь? — Флок подошёл к ней всё тем же размеренным шагом, всё с тою же подчёркнутой невозмутимостью.       Флок всегда был таким. Шутить, безусловно, умел, но редко тогда, когда того требовали обстоятельства. Чаще он выглядел поразительно чёрствым, безмерно суровым и неприступным... И Иде нравилось это. Нравилось нарочито равнодушное выражение его лица. Нравилось наблюдать за тем, как оно, безучастное, стремительно преображается, рдеет и бледнеет, как строгие черты его смягчаются по одной лишь её указке, под одним лишь её влиянием: под её влиянием совершалось всё. Под её глубокою, но зыбкою независимостью.       Но сейчас она не хотела, чтоб это было так. Хотела, чтоб это было по-другому. С обещанным себе кротким бунтарством под пеленою пленительной зависимости. Только так и никак иначе       Она хотела его любить.       — Что пожелаешь. Что... душе твоей угодно.       Флок взялся за её лицо. Бережно, осторожно — так, как не брался за него раньше. Воззрился на неё бездонными немигающими глазами. Всматривался он долго, пронзительно... будто бы выловить в ней что-то пытался. А Ида обычно нетерпеливой была: не любила, когда её ждать заставляли. Но теперь отчего-то ждала — тихо, притаившись. Даже прерывистое дыхание задержала, лишь бы Флока не спугнуть. И неторопливость эта казалась непреложно правильной, естественной... Казалась тем, ради чего она ответила ему взаимностью.       Он поцеловал Иду. Поцеловал крепко, с упоением и благоговением... Именно так, как ей было нужно. Подхватил её под бёдра, придвинул вплотную к себе и впечатался в край стола ляжками. Она подсобила: прижалась к Флоку, окольцевала ногами его поясницу, а руками — обвила ему шею.       Флок уже расстёгивал пуговицы её шинели, одну за другой. Обхватывал, гладил и расцеловывал: лоб, нос, щёки, губы, шею и ключицы — расцеловывал всю.       А Ида... Ида не делала ничего. Лишь неустанно жалась к нему, тонула в пламени огненно-рыжих волос, подмахивала и одобряюще постанывала. Наслаждалась скромным бунтарством под пеленою пленительной зависимости. Наслаждалась чувственностью и медлительностью. Наслаждалась... им.       — Я люблю тебя... — вдруг прошептал он то, что никогда не шептал, снова отпрянул и снова прильнул, безудержно поцеловал.       Она слышала горячую любовь Флока в его возбуждённом ропоте и шумных вздохах, явственно ощущала её во всех его преступных касаниях и рваных движениях.       Слышала. Ощущала...       И всё ещё хотела любить.