Гордость

Хорошо.       Тихо.       Ни титанического топота, ни неистовых воплей, ни взрыва громовых копий, ни оружейных выстрелов...       Слышался лишь океан, несуразно слабыми волнами бьющий о пристань. Океан гладкий — неестественно спокойный. Слышались лишь далёкие голоса ребят, разговаривающих с механиками Адзумабито. Слышался лишь безмятежный ветер.       Стояла поздняя ночь.       Свесив ноги к воде, Ида сидела у причала — отчуждённо и на подозрение неподвижно. Так и подумалось бы со стороны, что или померла она, или уснула... Но пальцы, неспешно переминавшие хольцеровское кольцо, выдавали в ней жизнь.       Ида вспоминала сон — тот долгий, томительный сон. Вспоминала отца из него, откровенно несчастного и исхудавшего. Вспоминала съеденные трупы товарищей, танцующую Анну, белую комнату, укоризненный взгляд отца, его оторванную руку. Вспоминала...       Флока. Мертвецки бледного Флока. Вспоминала, как он захлопнул дверь и как всё погрузилось в могильную тьму.       На пронзительный крик её сбежались все, кто не высунул нос на палубу. Микасе пришлось объясняться, что это не она её тут изощрённо пытает, а что это ей кошмар приснился. Ида зарделась и попросила оставить её наедине с собой.       Больше не спала. Не хотела.       Боялась.       Терзала себя. Изнывала в неведении, забрала ли отца безутешная матушка. Если да, то устроила ли похороны? А как скоро ей доложат, что её единственная дочь предала Элдийскую Империю? Может, доложили уже? А если и доложили, то как ей оправиться от двойного горя? Даже тройного: не факт ведь, что род Хольцеров после непримиримой выходки одной из его наследниц продолжит быть почитаемым. Нет, почитаемым он давно не был из-за своеволия матери Иды. Поэтому неизвестно, будут ли Хольцеры считаться аристократами в принципе.       Не будут, конечно же. Либо как свиней зарежут, либо за решётку посадят. Уж те, что выжили в порту, об этом позаботятся.       Аристократия, признание, свобода, независимость, бунтарство... Отныне всё оно не имело смысла. И теперь она искренне недоумевала, как могло хоть когда-то иметь. Это ведь такие мелочи. Сущие пустяки.       Но прошлого не воротишь. Что посеешь, то и пожнёшь. Что имеем — не ценим, а потерявши...       «Какая же ты эгоистка, Ида!»       Дышать становилось тяжелее. Что-то, чего не было видно, сдавливало ей грудь. Ида не могла описать это что-то ни болью за свершившееся, ни чувством вины. Что-то это было между, и что-то это охватывало всё — всё, чему подвергалось её неукротимое существо, полное неопределённости и противоречий, мечущееся из крайности в крайность.       И теперь, когда стало поздно, не было ни противоречий, ни неопределённости: перед нею, штрих за штрихом, мазок за мазком, прорисовывалась абсурдная, но до смешного понятная картина. Непривлекательная — от обнажённых нравственных скитаний и пороков.       Всё, что представлялось ей противным, её недостойным, вдруг оказалось непревзойдённо желанным и необходимым: комфорт за Синой, консервативные устои, денежная состоятельность, обилие женихов, родительская непреклонность, зависимость пленительная и непленительная, горячая любовь Флока, возрождение Элдиийской Империи... Всё, что представлялось ей непревзойдённо желанным и необходимым, оказалось ей противным и её недостойным: свобода, независимость, эгоизм и бунтарство. Всё, перед чем она благоговела, утратило значение; приобрело его то, что она так недавно имела, но чего иметь уже не могла.       Она сама погубила отца. Сама накрыла его белым покрывалом. Сама угробила жизнь собственную и жизнь близких — отнюдь не Флок. Она погрязла во лжи. Потерялась. Не знала, куда ей было приткнуться, а потому и притыкалась ко всему да по чуть-чуть.       Ей не были родственны идеалы Флока — идеалы Йегеристов. Ида так же, как и они, любила Элдию, была её патриоткой, но не признавала их самоотверженного рвения пасть за её честь. Не признавала и самоотверженного рвения Ханджи с ребятами, что не желали мириться с радикальными действиями Эрена Йегера. Она сновала меж двух костров чрезмерности: загоралась то одним, то другим, но не позволяла разгораться в себе ни единому.       За Флоком она пошла потому, что хотела жить — дело было ни в авторитете, ни в свержении аристократии, ни в любви, ни в привязанности и ни в пленительной зависимости. За Ханджи она пошла не только потому, что хотела жить, но и потому, что не было иного выбора.       Флок не предавал Иду — это Ида предала Флока: приняла его предложение ни от волшебного предвкушения женитьбы, ни от жертвенной верности Элдии. Ида запуталась. Ида не понимала, чего хотела. Флок понимал всегда — всегда был честен с собою, никогда не лгал ни себе, ни другим, в отличие от неё. Сколько раз врала она — не сосчитать. Врала в той же степени, в какой не врал Флок.       Ей казалось, что она была выше него. А ему не казалось — он вполне знал, — что давным-давно её превзошёл.       Ида утверждала, что смогла бы всё, если бы он десять месяцев назад посвятил её в планы Эрена Йегера. За родительское-то признание и вожделенную независимость и не такое бы сотворила, правда? Однако так ли это на самом деле? Она бы не сдала его Ханджи — это неоспоримый факт. Но что насчёт всего остального? Неужто смогла бы разделить тяжесть грехов вместе с ним?       Ида сомневалась. Не забывала в страхе округлившиеся, точно бы чем-то озарившиеся глаза Анны. Не забывала разочарованное лицо Рихарда. Не забывала разъярённые вопли Штефана. Не забывала перерезанную глотку Луки и расшибленную голову Хельге. Её бросало в дрожь. От мимолётной мысли о причинённых ею страданиях, о бесцельно украденных жизнях. В ней не было той слепой озлобленности, какая нужна была расчётливой убийце. Какая нужна была человеку, ответственному за геноцид.       Ида убедилась, что ей не по плечу. Так отчего же тогда винила Флока за то, что он не преминул осторожностью и опасениями?       «Считаешь, это просто?!»       Даже не задумывалась.       «Что с тобой бы произошло, знай ты обо всём с самого начала?!»       Над этим не задумывалась и подавно. А теперь уж и толку не находила: ни Флока, ни Йегеристов не было. Йегеристов — поблизости. А Флока...       Флока не было совсем.       Ей хотелось, чтобы он был жив. Теперь она без задних мыслей приняла бы его предложение, познакомила бы с матушкой и батюшкой, устроила бы им роскошную аристократическую свадьбу и созвала бы на неё кучу гостей. Зажила бы с ним душа в душу, родила бы ему двоих, троих рыжих ребятишек... Столько, сколько надо было бы! И семьёй бы они той явились, какая была бы образцом благополучия другим семьям.       Но на мысли об этом её наводила не неземная любовь к Флоку — вовсе нет. Скорее робкая признательность за давнее спасение, обезоруживающие сожаления об упущенном. Привязанность, которую не доводилось испытать к кому-либо в той же степени. Благодарность за то, кем он помог ей стать. Ида расцвела: осмелела, резво раскинула Крылья Свободы, почувствовала себя... собой. Нашла себя. А теперь — вновь потеряла. Оттого, что не знала, как бороться с желанием ненавидеть, сменившимся желанием любить.       Она хотела его любить — любить Флока Форстера. Таким, какой он есть — без приукрас. Любить так, как никогда не хотела и как никогда не любила. Отдала бы ради этого всё. Всё, лишь бы повстречать его, лишь бы притронуться к нему, лишь бы ощутить его запретные касания, доверительные объятия и безрассудные поцелуи. Ощутить его всего — такого своего, родного... Ощутить и наконец-таки полюбить. Ах, как хотелось любить!..       Она ошиблась, но больше не ошибётся. Покажет ему, как хочет его любить. Покажет ему, что любит его. Сделает что угодно, если он вернётся к ней. Сделает что угодно, если он снова поцелует её, прижмёт к груди, приласкает... Если он придёт! Придёт, придёт, придёт...       Но почему? Почему он не шёл? Почему не откликался на её зов? Почему не слышал её?       Где он? Где он был? Где был Флок, где был её отец? Почему они оба молчали? Почему их кольцо у неё на пальце? Почему они всё ещё не пришли? Она их ждала!       «Какая же ты эгоистка, Ида!»       Нет...       «Ида Хольцер предала нас!»       Нет, это не было правдой... Было наглой ложью! И она бы доказала им — доказала бы им всем! Каждому — своё. Доказала бы, если бы повидалась с ними. Хотя бы немного повидалась, хотя бы чуть-чуть! Хотя бы...       «Ну, Флок... теперь мы с тобой до конца вместе держимся».       Нет. Они были правы.       И доказывать было нечего.       — Я подсяду?       Ида оторопела. Вздрогнула, чертыхнулась.       Жан.       На кой она ему сдалась?       — Прости, не хотел пугать.       Примостился рядышком, без разрешения.       — Зачем спрашивал, если и без того сел? — огрызалась Ида, с дёрганой торопливостью водя пальцами по влажным щекам: и не заметила вовсе, как расплакалась.       Сдулась.       — Уйти мне, что ли?       — Оставайся уж, чего теперь? — махнула рукою она. — Хоть кто-то да и будет...       — Чего?       — С ума схожу одна тут сидеть — вот чего.       — А... — с сочувствием выдохнул он. — Это ты из-за Флока так?       — Что из-за Флока?       — Плачешь.       — Не плачу я.       — Плачешь, — упрямился он.       Ида в раздражении отвернулась, скривилась. Зажмурила глаза, встряхнула головой и, точно бы передумав, обратилась к нему, огорчённая и вся ото слёз раскрасневшаяся.       — А знаешь, да! Плачу! Но будто плакать больше не о ком! Стольких своих в порту перебила...       — Не ты одна.       — ... отца схоронила, предательницей оклеймили... Предали! Он-то и предал, Флок! А я что? Я — ничего! Никого не трогала, зла никому не делала... Да! А ты что пришёл? Приласкать?! Ну, приласкай! Толку, правда, никакого не будет... Чего пришёл — непонятно!       — Чё ты как с цепи сорвалась?! — взъелся Жан. — Прийти, что ли, нельзя уже?! Причина, что ли, какая нужна?! Ну так нет её! Приласкать... Щас приласкаю, если хочешь! Уйду!       — Жан... — виновато прошептала она.       — Чего?       — Спасибо. Ну, за то, что... позаботился обо мне тогда. На корабль отнёс. Без тебя бы меня...       — Ну, не бросать же тебя... — замялся он. — Всегда пожалуйста. А насчёт отца... насчёт отца соболезную.       Ида погрустнела, но нашла в себе силы мимолётно улыбнуться.       — Тебе снился кошмар?       — Откуда знаешь?       — Микаса сказала.       — Микаса... — вдумчиво повторила Ида. — Ясно.       Микаса тоже о ней позаботилась — не меньше Жана, как бы не больше. Жизнь ей спасла. Дважды. А ещё руку перевязала, спать уложила, нянькой пару часов отработала... Кого Ида и презирала, так явно не эту Микасу.       Хоть и понимала, что иной Микасы никогда не было.       — О чём он был?       — Кто?       — Не кто, а что. Кошмар.       — О том, о чём я бы не хотела говорить, — без промедлений отозвалась она.       — Ясно, — сдержанно произнёс Жан. — Мне тоже снился, а я просто вздремнуть лёг. Так и не поспал нормально.       — Поспишь. Ещё вся ночь впереди.       — Может, уснуть не получится.       — Ясно. Может. А что в нём было?.. В этом твоём кошмаре.       — То, о чём я бы не хотел говорить.       Ида насупилась.       — Ну и ладно. Ясно.       — Ни хера не ясно, — нагрубил Жан. — Я так и не понял, за что тебя Флок повязать приказал.       — Я же вам ещё раз объяснила всё... Они мне с самого начала не доверяли.       — Неужели только в этом дело?       — Ну... я захотела спуститься к Армину и Конни, когда они за механиками прискакали. Сказала ему, что обдурю их...       — Сдать нас удумала, что ли? — грозно поморщился он.       — Нет же! В том-то и дело, что дурить я никого не собиралась. И помогать никому — тоже...       — А на хера тогда?       — Не знаю... Мне будто бы сбежать отовсюду захотелось. Видеть то, как они осторожничают, чувствовать их недоверие... Я не выдержала.       «Мне кажется, ты для этого слишком труслива».       — Да у тебя, видать, крыша поехала.       Ида смерила его осуждающим взглядом, но отрицать не стала: быть может, он был прав.       — А дальше ты пристрелила Хельге? После того, как в комнату ворвалась Микаса.       — Да. Потому что, если бы я не выстрелила, он бы...       — Убил тебя?       Но кто сказал, что Хельге расправился бы с ней? Разве Флок позволил бы ему? Разве Флок не предупреждал их, что убивать её нельзя? Она ведь тогда ещё ничего не сделала... Всё было на уровне подозрений! Могла и дальше смирно стоять себе — доказала бы свою преданность.       Нет...       Да как же так?       — Не знаю... Может, и не убил бы... Но я... я не могла рисковать! У меня не было выбора! Я... я себя защищала и...       — Тихо, — перебил её Жан, — успокойся. Я же не обвиняю тебя. Я всё понимаю. Нельзя знать наверняка. Да и Микаса... Микаса бы тебя точно убила, если бы ты не дала им отпор. Поэтому... ты в любом случае себя защищала.       — И впрямь, я даже не подумала об этом... О том, что Микаса убить меня могла... Значит, получается, так бы она и сделала... И меня бы здесь... не было. Это правда, но... должна ли я была...       — Не знаю. Никто не знает. Нет правильного ответа. Может, нас вообще быть здесь не должно. Может, мы должны были на Парадизе остаться... а не предавать Родину. А может, и правильно делаем, что Эрена остановить пытаемся... Не знаю. Уже ничего не знаю, — прищурившись, в сердцах проговорил Жан. Как-то резко даже, возбуждённо — в словах его сквозила решительная безнадёга. Он согнулся, упершись локтями о колени, а затем снова выпрямился, будто было ему тревожно, будто что-то его тяготило. — А ты... ты сделала выбор. Смирись. Поздно что-то менять.       — Поздно... — упаднически промолвила она.       — Да, поздно... Я вот одного только не понимаю: как это тебя так угораздило?       — Не знаю... Не знаю, Жан, не знаю... — Ида сгорбилась, накрыла лицо рукой. — Я ведь... жить всего-навсего хотела... А он умер, считая меня предательницей... Так и не узнал, что я никого не предавала... Что я и правда хотела Элдию восстанавливать...       — Ты серьёзно думаешь, что он умер?       — А?.. — встрепенулась она.       — Вот этот-то рыжий хер? Вот он-то... умер? — прыснул Жан. — По-моему, он самый везучий в мире человек. Не считая тебя. Из какого дерьма он только не выбирался... В Шиганшине выжил, подпольную шайку организовал, высшие чины повязал, Зика нашёл, из-под обломков целым и невредимым выбрался, с громовым копьём прорвался... Думаешь, выстрел станет для него помехой? Наверняка Йегеристы помогли ему, отвезли его в больницу, а он сейчас спит, в ус не дует!       — Идиот или как? — усмехнулась Ида, надменно вздёрнув подбородок. — Не работает. Если утешить вдруг пытаешься.       — Больно надо мне оно, утешать тебя... Я говорю то, что у меня на уме. Твоё право думать иначе.       — Ясно... — сказала она и понурилась.       Настала тишина. Невозмутимая, будто бы естественная под таинственным покровом ночи. Такая тишина, в какой молчать было в высшей степени приятно. Иде. Судя по всему, не Жану.       — Как твоя рука? — небрежно вопросил он. — Болит?       — Болит, — нехотя признала она, коснувшись перебинтованного предплечья. Ныло, если не притрагиваться. А если притрагиваться — пронзало жгучей болью. Не острой, как то было на первых порах.       — Двигать можешь?       — Могу. Ранение не такое серьёзное. С лёгкими задачами и сейчас бы справилась. Ну, например... ложку бы смогла подержать, поесть даже. Если бы левшой была — и письмо бы написала. Как курица лапой, правда...       — Ага, только вот УПМ ты едва ли сможешь нормально пользоваться.       — Смогу. Утром как новенькая буду.       — Придурошная, — фыркнул Жан, и Ида закатила глаза. — Не будешь. Ты с этим не играй: всё куда серьёзнее, чем кажется. Как ты можешь быть настолько уверена? В том, что справишься. Всякое может случиться. Да и в порту ты все мозги нам вынесла тем, что тебе выжить главное. Так что же ты...       — Жан, — прервала его Ида, — с каких это пор ты ко мне в няньки заделался? Ты прям как он... Заботишься, что ли? Тебе-то какое дело, а? Мне казалось всегда, что ты меня ненавидишь...       — Я? — опешил он. — Тебя? Приснилось тебе, что ли?       — Нет, правда! Ты злым таким иногда бываешь, будто тебе тошно видеть меня, будто я тебя раздражаю или ещё чего...       — Я мог к тебе разве что с недоверием относиться — это максимум. Я... не ненавижу тебя. Не бери в голову — характер у меня такой. Но иногда... иногда могу быть и ласковым... очень даже, — обиженно прибавил Жан.       — Флок тоже ласковым бывал... иногда, — мечтательно вставила она. — А сейчас... сейчас доверяешь мне?       — С чего бы и нет? Ты стольких Йегеристов перебила, что и не сосчитать. Может, больше Микасы.       — Не так уж и просто мне это далось, — утвердила Ида. — То есть... совсем.       — И к чему ты это сейчас сказала?.. Оно не очевидно разве? Что, кому-то легко пришлось? Бред...       Ида вспомнила, как начала распинаться перед Анной, Рихардом и бывшими товарищами, как Рихарда с бывшими товарищами убили нынешние и как она не успела оправдаться. Вспомнила, как не нашла в себе сил прикончить Анну, как заплакала перед выбором: либо она, либо приятели. Вспомнила, как поймала воинственный взгляд Анны, как всмотрелась в её испуганно расширившиеся глаза, как в глазах этих промелькнула искра, и как она, так и не разросшись, потухла.       Анна была ребёнком. Наивным, невинно влюблённым. В ней только зарождалась жизнь. Она только начинала жить. И, невзирая на это, была храбрее и увереннее многих. Сумела отбросить губительные сомнения, приглушила сострадательность и осталась верна себе и своим идеалам до...       Нет. За те считанные секунды в ней что-то переменилось. Преобразилось что-то, что выдало того самого беззащитного ребёнка: что-то в перекошенном от ярости лице, что-то в том бойком взгляде... Но отточенное лезвие Микасы оказалось действеннее и быстрее любого духовного просветления.       — А ты ведь колебался, не так ли? — внезапно поинтересовалась Ида, и Жан вскинул бровь. — К Ханджи не сразу вышел, да и препирался с ней долго.       — Да... — точно стыдливо произнёс он. — Я задумался над тем, что мне пообещал Флок. Над безопасностью — собственной и родственников. Это ведь и есть главное, а? Жить хочешь не одна ты. Да и сражаться я устал... Просто покоя хочется, а не этого всего. Мог как ты припеваючи зажить, без забот и хлопот... Но оказался здесь. Не смог в стороне отсиживаться.       — Я хоть и терпеть не могу аристократов, но явно не согласна с тем, что они живут без забот и хлопот, — впряглась Ида. — Я тебе — живой пример. Аристократы всю жизнь мне испортили: постоянно бегать от них приходилось, изворачиваться как-то... Как раз поэтому раньше я хотела жить так, как живёшь ты. Или как живёт Флок.       — Раньше?.. А теперь?       — Теперь считаю, что каждому своё.       — Может быть, ты и права... Жизнь чужих всегда сладка... а своя дерьмовой кажется. Всё-таки... я не жалею, что пошёл за Ханджи. Ну, как... я по-другому не мог. Но я... скучаю по тому, что было раньше. Потому что понимаю, что снова так не будет никогда. Что нам делать, если выживем? Куда идти? Мы предали Родину. Наших родственников будут преследовать, пока со свету не сживут...       — Может быть, королева Хистория окажет им протекцию? Вашим уж точно. Моим — едва ли...       — Если Хистория сама нас голыми руками придушить не захочет. Родственники теперь — единственное, за что я беспокоюсь. А так... пожалуй, больше ни за что. Я бы не простил себе, если бы остался на Парадизе.       — Почему?       — У меня есть... свои причины. Поэтому.       — Ты... честный человек, Жан. С собой в первую очередь. И Флок таким... был. Он всегда знал, чего хотел. У него всегда была цель. Он никогда... не предавал своих идеалов.       — А ты? Предавала разве? По-моему, спасать свою задницу — тот ещё идеал. Которого ты, между прочим, отлично придерживаешься, — рассмеялся Жан.       А Иде не до смеха было. Она даже оскорбилась как-то, ногу на ногу положила.       — Я обманывала себя всю жизнь. Себя и других. Не знаю, каков мой идеал, чего я теперь хочу. Нет, наверное, знаю... Флока обратно... это уж точно. Отца — определённо. Хочу вернуться в те дни, когда не было этого всего... Когда проще было всё. Когда я с родителями ссорилась... Всё бы сейчас отдала, чтобы отец на меня накричал! Чтобы в комнате меня заперли, чтобы... эгоисткой назвали!       — У тебя всё ещё нет идеала. Ты хочешь того, что невозможно вернуть. Грубо, знаю... но это правда. Самая настоящая.       — Ты прав. Не вернуть. И идеал у меня вряд ли появится. Я запуталась и не распутаюсь. Никогда. Во мне нет гордости. И я... не то чтобы бросалась грудью на амбразуру за неизвестных мне людей, которые ещё и наверняка ненавидят меня за то, что я родилась на Парадизе. Так что... Я тебя не особо понимаю, Жан. Не понимаю вас и вашей самоотверженности.       — Если не понимаешь, то почему хочешь с нами?       — Потому что хочу понять.       — Серьёзно?       — Я хочу исправиться.       — Как-то поздно ты исправиться захотела — с простреленной-то рукой...       — Я всё ещё хочу сделать что-то значимое. Что-то... благородное. Что-то... для других. Чтобы запомниться. Чтобы себе показать, что могу... Отец не увидит, поэтому только себе и остаётся. Понимаешь? Чтобы... самой что-то сделать, как-то... отличиться, да? Раз уж нам дорога на Парадиз закрыта... раз уж я ничего для Элдии сделать не могу... сделаю для этих незнакомых людей.       — Что бы ты не говорила, а это всё равно эгоистично. Не сдались тебе эти люди с материка — признай. Ты для себя это делаешь.       — А ты? Не для себя разве?       — И я для себя. Но я... действительно хочу помочь этим людям. Тут я не совру. Эрен переборщил, пускай они с Флоком и... пускай они с Флоком и правы. Да, однозначно правы. — Жан это с такою непоколебимостью сказал, будто и не приходилось ему подступать к этому неоднозначному и противоречивому умозаключению. — Я признаю их правоту.       — Жан... — страдальчески протянула Ида, — не знаю я, кто прав, кто виноват... Скажи, неужели я не заслуживаю шанса? Я ведь... и правда хочу понять вас.       — Заслуживаешь, конечно. Заслуживаем все мы. Но ты учесть должна, что шанс этот последний. Другого такого не будет.       — Знаю. Понимаю. Последний и прошу.       — Ладно, — снизошёл он, словно бы от него что-то и зависело, словно бы он командором Разведкорпуса был и мог или принять, или отвергнуть Хольцер Иду. — Не бросать же тебя, дуру...       — Да, не бросать же...       — Но я всё равно против, хоть ты усрись, — буркнул Жан.       — Да почему?..       — Да безрукая ты потому что. Не боец.       — Да с хера ли?! — вспылила она. — Я же сказала, что справлюсь! Что опять-то не так тебе?!       — А то, что на меня рассчитывать не всегда можно, понимаешь?! Что это совпало так, что мы рядом тогда были!       — Это ты так решил, что я на тебя рассчитываю? Здорово. Я-то ведь ни на кого не рассчитываю!       — Ну и правильно, так точно первая помрёшь.       — Кто вообще сказал, что мы сражаться будем? Может, Армин и Микаса договорятся с Эреном! Может быть.. да что угодно быть может! А ты...       — Что угодно — вот именно. А ты хер пойми какая туда рвёшься! Мне кажется, ты по жизни одни проблемы создаёшь. Цель у тебя такая. Всем поперёк горла встанешь. Заноза в заднице — и никто ты больше! Ладно бы на уступки ещё шла, но...       Ида расхохоталась — звонко и необузданно, будто бы истерически, и не было в исступленном хохоте этом привычного ей задора и свойственной ей беззаботности.       — Ты!.. — Он перепугался. Нахохлившись, взмахнул руками. — Чё ржёшь? Сумасшедшая!..       Она всё громче и громче становилась, а смех её всё безрассуднее, надрывистей...       — Д-да ты... прям как он!.. Т-так... на него похож!.. Слово в с-слово!.. — И разревелась горькими, безудержными слезами.       — Эй!.. — Жан казался растерянным, до неправдоподобного взволнованным и смущённым... неловким. И Ида увидела сквозь застелившую глаза пелену, как он рот открыл, в недоумении почесал затылок и опять оживлённо зажестикулировал. — А рыдать-то зачем?..       — Н-не знаю!.. — выпалила она и тихо, едва слышно сказала, шмыгнув носом: — С-скучаю...       Жан вздохнул досадливо, с некоторой тоскою. Осторожно, как-то несмело даже придвинулся к ней, обнял за талию — всё так же аккуратно, почти что боязливо. Ида сама поддалась ему: голову на крепкое плечо положила, вжалась в него лицом, а широкую ладонь невредимой рукой сдавила, пальцами с ним переплелась. По ощущениям он не такой, как Флок: больше, выше и сильнее. Но было в нём что-то и от Флока, веяло от него чем-то непреодолимо любимым и родным.       Она не знала, чем.       — Ты... рыдать только перестань! Этого ещё не хватало... — продолжал ворчать он, прислоняя её к себе. — Спать иди лучше. Не то без руки на утро останешься.       — С-спасибо, Жан... Спасибо, Ж-жан, спасибо... Т-ты ведь... н-никуда не уйдёшь, да?.. Не уйдёшь?!       — Не уйду.       — Не уходи...       Флок всегда рядом был и никогда не оставлял. Поддерживал, переступая через присущую ему холодность, унимал глухую сердечную боль и любил.       Любил... но она этого не ценила, кажется, никогда.       Зато ценила сейчас.

***

— Уверена, что полетишь с нами? — спросила утром Ханджи раз, должно быть, в пятидесятый. — Точно уверена?       Ида укоризненно вздохнула. Она уж снаряжение в путь-дорогу подготавливала: стандартный УПМ проверяла, механизмы смазывала, рукоятки полировала, ремешки перетягивала и поправляля... Сама всё, от начала и до конца, с простреленной рукой, что болела — болела страшно, если думалось о ней. Если не думалось — терпимо. Справлялась, как и обещала Жану, но не была уверена, что справится в бою, если таковой настанет.       Теперь уже ни в чём не была уверена.       — Да, — отозвалась, однако же, она. Пренебрежительно, топорно, не удосужившись заглянуть командору в глаза. — Уверена.       — Точно? — всё никак не унималась Ханджи. — Ещё не поздно сесть на корабль.       Ида не смотрела на этот треклятый корабль, стоило ей только покинуть его после бессонной ночи. Так и не повернулась к нему — ни единожды. Потому что не хотела.       Потому что ей было тяжело.       — Вы отговариваете меня, командор? — вкрадчиво, с некоторым вызовом проговорила она. Замерла. Прекратила дёрганые движения, что с недавних пор у ней дёргаными были — нервными. Раньше аристократические замашки сквозь армейские, чужеродные, просачивались, а теперь ни тех, ни других не было: сплошная, беспеременная рассеянность.       — Нет, вовсе нет! — замотала головою Ханджи. — Это я так, за тебя и за ребят тревожусь. Но за ребят в первую очередь, естественно: человек ты не то чтобы постоянный, без обид.       Ида вспыхнула: глаза широко распахнула, рот широко раскрыла, а на выходе...       — Я понимаю, — потупилась она, уставившись на носки исцарапанных ботинок. Но вдруг, будто бы воодушевившись, взяла ладонь командора в свою, притянула её к себе. — Послушайте, Ханджи... мне и самой кажется странным всё то, что сейчас происходит. Я до сих пор не отошла от... отца и битвы в порту, но... клянусь, Ханджи! Клянусь, что Вы можете на меня положиться! Вы и ребята... Я не передумаю. Никуда не уйду. Хотя бы потому банально, что мне... некуда идти.       — Ты всё ещё можешь уплыть на корабле с госпожой Киёми.       — Ага, а ещё вместе с марлийскими детьми и Женской Особью... Да и куда к тому же? В Хидзуро? Чем я там заниматься буду?       — Там ты жива хотя бы останешься. При том условии, что мы остановим Дрожь Земли. Да и... про руку не забывай. Неправильно распределишь нагрузку — не то что больнее станет, а в принципе шевелить ей не сможешь.       — Это мелочи всё, — пробурчала под нос Ида. — Переболит. А Дрожь Земли сама себя не остановит.       — Не мелочи.       — Мелочи.       — Не ме...       — Мелочи.       Ханджи сдавила ей ладонь, скептически нахмурилась. Поддела пальцем очки, отодвинула их, почесала переносицу и, добро ухмыльнувшись, постучала по плечу Иды, слабо ударив её кулаком в грудь.       — Что хочешь, то и делай: твоё право. Не отступай, не умирай — всё, о чём я тебя прошу. — Командор развернулась, зашагала бодрой, но вместе с тем и словно неуверенной походкой. Остановилась. — Ах да, не забудь подкрепиться с ними как следует. — Она кивнула туда, где завтракали ребята из сто четвёртого с марлийцами. С марлийскими элдийцами... — Чего одна стоишь? Давай-давай, ешь иди. И так как скелет в последние дни: страсть какая, не узнать тебя! Поняла меня? А так... всё на том. Просьбы мои кончаются.       Ида тепло улыбнулась: ей всегда импонировала материнская забота Ханджи. Командор была забавным, лёгким на подъём человеком, но в той же степени и страшным, пугающим... хоть и до Эрвина Смита ей было весьма и весьма далеко.       Убедившись, что УПМ работает исправно, Ида отправилась к ребятам. Лишь Жан и Микаса поприветствовали её дружелюбными, зазывающими взорами. Армин с Конни настороженно покосились в её сторону, а Бронированный и Перевозчик и вовсе вниманием не удостоили. А Ида помнила его, Перевозчика. Помнила, как тогда, четыре года назад...       Нет. То был пройденный этап.       Достаточно.       — Держи, — бросил Жан, всучив ей бутерброд с батончиком, — для тебя приберёг. А то тут некоторые двойную порцию заграбастать хотели...       — Чего добру пропадать? — откликнулся Конни. — Я думал, все съели, а оно просто так, никому не нужное, лежало...       — Спасибо... — изумлённо прошептала Ида. Они такими весёлыми, резвыми и беспечными казались, что чудными выглядели на фоне угрюмых марлийцев. Марлийских элдийцев. А рано утром на всех них и лица не было...       — Как твоя рука, Ида? — поинтересовалась Микаса, передав ей бурдюк с водой. Ида не знала, за что ей хвататься: за бутерброд, за батончик или за бурдюк. Вначале аппетита не было, а тут отчего-то приспичило... Может, оттого и радостные, что сытно позавтракали?       — Уже лучше, спасибо!       — Я говорю ей, что калекой нельзя, а она не слушает, — непрестанно жаловался Жан.       — Да брось ты уже! Прицепился...       Ида взбодрилась немного, перестала о Флоке беспрерывно думать и кольцо хольцеровское навязчиво потирать. Она не знала, взаправду ли считала их в прошлом товарищами, но знала одно: теперь она с чистым сердцем могла называть их друзьями.       Они были единственными, кто у неё остался.       — Скоро отбываем? — спросила Ида, приступив к батончику: бутерброд уж слопала. Запивала водой, причмокивала... и не скажешь ведь, что аристократка.       — Кажется, скоро заправку начнут, — пояснил Армин. — С минуты на минуту. До прихода титанов укладываемся.       — А... угу, — промычала она и, прекратив жевать, обратилась к друзьям. — Слушайте, ребята, я... так подумала и... некрасиво это всё получилось. Ну, и в порту, и вообще... Я... хотела бы... извиниться перед вами. Спасибо вам сказать и...       Выстрел. Ещё один. Ещё и ещё — серия выстрелов, череда металлических отзвуков. От неожиданности Ида выронила и открытый бурдюк, и недоеденный батончик.       Быстрее всех среагировала Микаса — на аккермановских инстинктах. По свисту тросов Ида поняла, что она перешла на УПМ. Послышался характерный при хвате гарпунов скрип — попеременно затихающий, попеременно разрастающийся. Донёсся глухой стук. Второй, но гораздо тяжелее.       Все давным-давно устремились туда. Уж зашагали, заохали и заахали... А Ида стояла. Столбом. Будто ноги пригвоздило. Стояла и вспоминала, а что и отчего вспоминала — понять не могла.       «Эй, друг... как тебя зовут?»       — Флок! — закричала Ида, не видя за летающей лодкой ни Флока, ни того, что там, далеко-далеко, стряслось. — Флок!       И она рванула. Рванула в толпу до отвращения ничтожных, чужих и неприятных ей людей, судорожно растолкала их протиснулась вглубь. Кто-то позвал её по имени, осаждающе дотронулся до плеча, но она не поняла, кто это был — не могла сказать даже, мужчина или женщина.       — Флок!       Флок беспомощно распластался на земле. Полуживой, с простреленным марлийской девочкой плечом, с раненной гарпуном Микасы шеей. Отовсюду хлестала кровь — хлестала и превращалась под его немощным телом в багровую лужу, что с каждым мгновением расплывалась всё сильнее, сильнее и сильнее...       — Флок! — Она бросилась к нему, опустилась перед ним на колени, взяла его осунувшееся, мертвецки бледное лицо в ладони, провела по холодным и влажным щекам подрагивающими пальцами. — Флок! Живой, живой!       «Живой! Да покалеченный...»       Она легкомысленно улыбнулась ему и заплакала, безутешно заплакала — так, будто боролись в ней безрассудство и сознательность.       «Ну, Флок... теперь мы с тобой до конца вместе держимся»       — Флок, родной! Родной!..       Склонившись к нему, она принялась расцеловывать его — всего-всего, без остатка. Прильнула к мокрой чёлке, приподняла её и поцеловала сморщенный лоб, расслабленные брови. Двинулась к скулам, к носу... к губам.       — Флок!       Накрыла его засохшие, окровавленные губы своими. Точно бы поцарапавшись о них, продолжила ненасытно целовать. На языке — металлический привкус. Что-то густое, противное мешалось с её слюнями, проникало в неё, тонкими дорожками стекало по подбородку...       Когда Ида отпрянула, то заметила, что и по его подбородку оно струилось, стекало в тёмную лужу.       «Выходи за меня!»       — Флок, я... подумала над твоим предложением, и я... в-выйду за тебя! Хочешь, сейчас прямо?.. М-матушка... матушка с б-батюшкой против не будут!       — Ида... — сочувствующе прошептал Кирштайн.       Флок едва дышал: сопел, пытаясь вдохнуть как можно больше, но у него не получалось. Он редко моргал, смотрел на Иду надменным и бесстрастным взглядом.       «Ты меня не любишь».       — Д-да что ты такое говоришь?! Я люблю тебя, очень л-люблю! — неустанно повторяла она, водя губами по его перепачканному подбородку, слизывая с него кровь, всё идущую и идущую... — Люблю тебя, Флок, п-правда! Люблю, очень л-люблю...       «Я люблю тебя...»       — Я тоже л-люблю тебя, Флок! Т-тоже люблю!..       Земля затряслась. Ида отвлеклась: Кирштайн переглянулся с ней, подпрыгнул и побежал к командору. До отвращения ничтожные, чужие и неприятные ей люди носились в панике, всполошённо переговаривались между собой и механиками. А она... она...       — Я люблю тебя, Ф-флок! Люблю!.. Скажи уже что-нибудь, с-скажи! П-пожалуйста, ну же, скажи! Я так л-любить тебя хочу, так хочу!..       Флок молчал. Пронизывающе, остро взирал на неё, вяло шевелил челюстью и синеющими морщинистыми губами. Но молчал.       А она всё плакала: плакала, плакала, плакала... усеивала нескончаемыми слезами его болезненное лицо, разбавляла ими вязкую кровь, попадала Флоку в нос и глаза, заставляла его малость хмуриться.       — Пожалуйста, Флок, р-родной, поднимайся! М-мы... Т-ты, я... и мы...       «Ида Хольцер предала нас!»       — Нет... — суетливо затрясла головою она, — нет, нет, нет... Я не п-предательница, Флок! Я не предательница, Флок, прости!.. Прости меня, п-прости! У меня не было выбора! У меня не было в-выбора, Флок! У м-меня не было выбора...       У Флока начала лихорадочно вздыматься и опускаться грудь, и что-то забулькало у него в горле. Он закашлялся и забрызгал её в упор кровью.       Но Ида и бровью не повела.       — Флок, п-пожалуйста, умоляю, вставай!.. Вставай, вставай!.. Прости!.. Вставай, прости!.. Я х-хочу тебя любить всегда! Всегда б-буду тебя любить! Только п-поднимайся! П-поднимайся, прошу, п-поднимайся...       Она сдавила ему рану на шее, а Флок лишь труднее задышал, отчаянней закашлялся.       Ида зарылась пальцами в его липкие рыжие волосы, бережно, неторопливо почесала кожу у затылка — именно так, как ему нравилось, — и уткнулась лбом ему в щёку. Доверительно зашептала:       — Н-нет, Флок, п-пожалуйста... Не б-бросай м-меня тут одну... Я не смогу... Не справлюсь... н-не оставляй... П-пожалуйста...       Задвигались его руки. Он окольцевал её запястье, но тут же отпустил. Ида обрадовалась и вновь впилась в его ледяные губы своими, вновь расцеловала ему искажённое, постепенно теряющее узнаваемый облик лицо.       — Флок... х-хочу любить... т-тебя-а-а... У меня не было в-выбора, н-не было выбора-а-а...       Раздался скрежет, в надвигающемся топоте слышимый лишь им двоим, и изнурённая рука Флока поползла, замельтешила...       — Ф-флок... р-родной, любимый, п-прости... Прости з-за всё... Я л-любить тебя б-буду, буду любить, а-а-а... В-выйду за тебя и б-буду люби-и-ить... П-прости, выйду и буду...       Ида притихла. Поморщилась, дрогнула.       Холод. Пробирающий, давящий...       Железный.       — Нет, — хрипло, равнодушно произнёс Флок.       Ида с обречённым стоном перехватила его дряблую, истощённую руку своей, больной, и попыталась отвести. Безнадёжно взвизгнула. А Флок напрягся весь, непреклонно растрачивая последние силы. Приложил. Нажал. Скрипнул пружиной.       Все одновременно обернулись. Оцепенели.       Жан подступил ближе, шаркая на ватных ногах. Рухнул на колени, присмотрелся: всё ещё живое, брезгливо дёргающееся лицо Флока заполонила тягучая кровь Иды и вытекшие из её размозжённой головы мозги. Флок задыхался и захлёбывался. Их волосы перепутались между собой, слиплись в мерзкую, грязную копну.       Рука неподвижной Иды лежала поверх, придерживая разряженный пистолет.       На свету поблёскивало хольцеровское кольцо.       — Застрелилась... — неверяще проговорил Жан и нервно рассмеялся. Ханджи виновато закрыла глаза и медленно опустилась на пол. — Застрелилась!..       Она умерла без гордости.