День "С"
16 марта 2023 г., 11:09
***
Сегодня должна была свершиться справедливость. Я стоял напротив своего зеркала и внимательно осматривал каждый сантиметр голого торса. Моё тело, мои волосы, мои мышцы — всё говорило о сладостном предвкушении великого правосудия над очередной несправедливостью этого несчастного мира, в частности — над одной его обитательницей. Возможно, я простоял бы так очень долго, но мои часы, висящие в дальнем углу квартиры, пробили 12 часов дня. Отступать более было невозможно — всё должно закончиться сегодня. Я быстро надел свою белую рубашку и пиджак; галстук, пожалуй, сегодня будет излишним элементом. Мои глаза снова уставились на отражение в зеркале. Из него на меня смотрел парень с большими мешками под глазами, небритым лицом, нечёсаными волосами и неприятно розовыми губами. Стоило приподнять уголки рта, изображая подобие улыбки, как показывалась поверхность слегка жёлтых зубов. Все они были на месте, но немного кривоватыми — сказывался образ жизни. Мне стало неприятно. Я быстро застегнул пуговицы пиджака, поправил рукава и подошёл к чемоданчику, что удачно расположился на кровати в открытом состоянии. В нём было всё необходимое для моей справедливости — небольшой обрез и пару патронов. На секунду я замер, поймав себя на мысли о том, что меня обязательно повяжут ещё до спуска в метро, но, быстро взяв себя в руки, мотнул головой и закрыл чемодан. — Справедливость не остановить, — с этими словами ручка удобно поместилась в руке, и я вышел из квартиры, закрыв её на ключ и оставив его висеть в замке. Возвращаться мне было незачем.***
До метро от моей квартиры было недалеко — приблизительно минут 15 пешком. Я никогда не упускал возможность иной раз прокатиться на этом подземном транспорте, ибо во мне утвердилось два положения: первое — там намного свободнее, чем в автобусе; второе — оно идеально подходило под сезон, отвечая всем температурным требованиям моего организма. Конечно, летом человеческого мяса и тут скапливалось предостаточно, но всё же прохлада и относительно меньшая плотность людей мне нравились. Я шёл, держа в руке чемодан, и смотрел куда-то вперёд. Вообще, мой взор — это лишь иллюзия зрения, ведь сейчас смотреть нужно было во внутрь. Когда мозги начинали активно работать, мне осталось лишь наблюдать цветные картинки, мелькающие в глазах, и не особо задумываться над тем, что передо мной. Процесс мышления полностью занимал моё внимание, а потому взгляд окружающие могли бы характеризовать, я так думаю, как «пустой»; вроде того, что каждый видел на портрете Достоевского, где он сидит и смотрит в неизвестность, отдавая предпочтение своему внутреннему. Сравнивать себя с великими умами прошлого — это ещё одно моё любимое занятие. Жалко, что в истории я не нашёл чего-то похожего на то, что собирался совершить сегодня. Наконец, большая буква «М» показалась над входом или, вернее сказать, спуском в метро. Я невольно взглотнул и сжал ручку чемодана крепче. Мои ладони начали потеть, а лоб покрылся влагой ещё до того, как мои ноги подвели меня непосредственно к ступеням. Спуск показался ужасно большим на первый взгляд, на что мои нижние конечности ответили дрожью, а сердце — тахикардией. Пересилив секундную слабость и нездоровое восприятие, я сделал первый шаг. Затем — ещё один, затем — ещё. Это походило на простую манипуляцию со стороны, но в голове я крутился на настоящем аттракционе. «Почему именно сегодня мне снова приходиться испытывать это?» — было единственной мыслью, которую я отчётливо мог слышать и осознавать. Мгновения спуска были невыносимы — где-то на середине мне захотелось уйти, но я не мог: справедливость ещё не совершилась. Переборов желание отступить и тошноту, ноги продолжали преодолевать ступеньку за ступенькой до тех пор, пока я не почувствовал сладостное гладкое железо решёток под ногами. Это была победа. Я выдохнул, вытер свободной рукой пот со лба и пошёл вперёд по подземному переходу. Людей не было — местная станция не пользовалась особой популярностью, особенно — в полдень. Пока мои ноги несли меня к входу, я считал лампы на потолке. Занятие, конечно, странное и, наверное, бесполезное, но таким образом мне удалось немного успокоиться и привести в норму работу своих потовых желёз. Я почувствовал себя лучше. Справедливость будет торжествовать сегодня. Дойдя до тяжёлых входных дверей, я протянул свободную руку к железному карману. Прохлада металла освежала. С большей уверенностью я толкнул рукой дверь и прошёл в небольшое преддверие, где располагались кассы, пункт надзора и небольшая кабинка смотрителя. Прежде чем пройти дальше, необходимо преодолеть п-образный металлодетектор. Я посмотрел на конструкцию-препятствие и снова взглотнул: чемодан в моей руке и его содержимое явно будут отмечены этим прибором сразу же, как через него пройду. Думать над вариантами было некогда — смотритель уже с неприкрытым подозрением уставился и на меня, и на мой багаж. Ничего лучше, чем просто выдохнуть и пройти, я не сообразил, а потому спустя секунду движения сквозь аппарат, он яростно запищал, оповещая всё окружение о том, что железа со мной — или во мне — слишком много. Смотритель незамедлительно прошёл ко мне, щурясь и наклоняя голову так, будто бы о моих преступлениях — если бы я их действительно совершал — знал каждый человек на земле. — Здравствуйте-с. Что несём? — он посмотрел на чемодан в моей руке. Я молчал, но моё тело снова было неподконтрольно — капли пота стали понемногу выступать на моём лбу, а руки невольно дрожать. В ответ мотнул головой, на что смотритель, в свою очередь, слегка рассмеялся и, косо смотря, проговорил: — Что ж, пройдёмте в смотровой пункт, раз не хотите общаться, — он указал рукой на серую железную дверь. Сопротивляться смысла не было, а потому, следуя за работником, я вошёл в маленькое помещение с жёлтым полом и бежевыми стенами. Всё, что здесь располагалось — стол, стул, аппарат досмотра и, конечно же, женщина лет тридцати, которая здесь работала. Когда мы вошли, она поздоровалась со мной и предложила поставить свой чемодан на ленту «вещевого рентгена». Вытерев свободной рукой пот со лба, я подошёл к аппарату и поставил его. Он начал медленно двигаться к проёму, который закрывался чёрными резиновыми полосами. Работник стоял немного подальше от женщины, которая сейчас руководила процессом проверки, а я встал позади неё, с волнением смотря на монитор и ожидая, когда появится «инструмент» справедливости. Это была вечность. Момент ожидания затянулся. Я мог чувствовать напряжение в комнате и некоторое волнение всех здесь присутствующих. Взгляд смотрителя явно был обращён на мою спину, а потому тело самостоятельно слегка дрожало. Мне было неприятно — тошнота снова подкрадывалась. Спустя несколько секунд — или часов — чемодан показался на мониторе аппарата, являя жёлто-красный силуэт обреза. Ждать было некогда: на рефлекторном уровне я приблизился к женщине и сильным движением руки схватил экран одной рукой и направил его прямо ей в лицо. Осколки тут же полетели во все стороны, а она упала без сознания, истекая кровью с некоторыми острыми частицами в своих глазах. Брызги попали на рубашку, но это было не самое страшное — смотритель выхватил дубинку и ударил меня по ногам. Я упал на колени, собирая ноздрями воздух и стараясь противостоять нахлынувшей боли. Работник, не теряя времени, решил завершить начатое, целясь новым взмахом мне в голову. Одно мгновение — я хватаю его за ногу, уклоняясь от удара. Он падает на спину и охает, пока мне удаётся доползти до чемодана, стоявшем на «выходном» конце аппарата, и взять его рукой. Не успел смотритель опомниться и оценить обстановку, своё положение, как я встаю, обхватывая боковые стороны багажа, и замахиваюсь. Ещё мгновение — мощный удар всей поверхностью чемодана приходится на его неаккуратный череп; из носа начинает струиться кровь. Ещё удар — слышен хруст; кажется, я сломал ему челюсть или выбил зубы, а возможно — и то, и другое. Удары продолжались до тех пор, пока у меня хватало сил заносить чемодана над собой; постепенно оголялась лицевая часть его черепа, хрящи носа были сломаны, наблюдались множественные гематомы на коже, где она ещё была способна удерживаться. Вскоре я выдохся и упал рядом с мёртвым телом смотрителя. Его теперешнее состояние головы говорило лишь о том, что жизненные трудности остались позади и что он мог со спокойной душой скитаться по загробному миру. Глаза, нос, лицевые мышцы, зубы — всё перемешалось между собой и походило на кашу. Мне стало плохо. Преодолевая рвотные позывы, я сел, стараясь не смотреть на результат своей жестокости. «Было ли это необходимо? Сошёл ли с ума?» — эти вопросы нужно было оставить на потом, ведь сейчас у меня была задача намного важнее глупых моральных переживаний. Справедливость. Я встал, стряхивая с рукавов пиджака и рубашки невидимые частицы и размазывая кровь. После убийства смотрителя пятен стало намного больше, они образовались каким-то образом даже на штанах. В таком виде меня явно могли заподозрить другие пользователи метрополитена, но, с другой стороны, мне оставалось только дождаться её и нужного вагона. «Если не светиться, то вполне смогу попасть туда, куда мне нужно», — рассудил я и направился к выходу из пункта надзора, прихватив чемодан. К слову, он тоже покрылся кровью. Выйдя обратно в преддверие, я перепрыгнул через пропускные воротца — на этой станции кассир не мог наблюдать из своей кабинки за проходом пассажиров — и мерными шагами направился к лестнице, которая спускалась непосредственно к месту остановки вагонов метро. На этот раз обошлось без попыток мозга превратить мой путь в адские страдания, а потому уже через несколько секунд мои ноги шли по плитке станции. Мне всегда было интересно смотреть на тех людей, которые пользуются подземным поездом — это занятие хорошо убивало время и позволяло вдоволь поиздеваться над объектами моего внимания в голове, высмеивая их внешний вид, повадки и тому подобную чепуху, которую редко кто замечает. Однако в настоящий момент я предпочел встать около одной из колон и наблюдать оттуда, ожидая цель. Почему у меня была уверенность, что сегодня она воспользуется именно этой станцией, именно в это время? Всё просто — я уже на протяжении долгого времени следил за ней, отмечая всё, что нужно мне. У меня было точное расписание на все дни недели, исключая неожиданные обстоятельства и возможности использования другого транспорта. Она редко изменяла своим привычкам, а потому я был уверен в том, что сегодня она воспользуется этой станцией. Оставалось только дождаться. Прошло около десяти минут. Я заметил её, когда она спускалась по лестнице. Странно было то, что до сих пор никто не поднял тревогу по поводу исчезновения смотрителя — видимо, кассиры здесь были весьма ленивыми людьми. В любом случае, она спустилась и прошла немного вперёд, завернув за первую колону от лестницы; я же находился за третьей. Моё сердце начало биться быстрее, а пот снова выступил на лбу и ладонях. Я крепче сжал ручку чемодана. Скоро всё закончится. Метро подъехало через 4 минуты. Я выглянул из-за колоны и посмотрел на неё. Она села в первый вагон, а потому поспешил туда же. Двери закрылись сразу после меня, и я устроился на сидении в задней части. Крепко обхватив руками свой чемодан, мои глаза устремились на неё. Она выбрала место где-то посередине и сейчас со спокойным скучающим лицом смотрела в свой телефон. Я выдохнул — с нашей последней встречи её внешность ничуть не изменилась: те же светлые кудряшки на голове, тот же милый маленький нос, немного вздёрнутый, но такой подходящий к строгому характеру; аккуратные брови, карие глаза, серьги в виде золотых весов, утончённый подбородок и ярко накрашенные губы. Носит она белый пиджак с чёрной водолазкой, узкие джинсы и спортивные кеды. Я никогда не понимал этого странного сочетания, но ей такой стиль очень был к лицу. Худенькие пальцы мерно тыкали по экрану телефона, а моё сердце готово было разорваться от боли. Медлить более было невозможно. Я уложил чемодан на колени и открыл его. Хорошо, что в вагоне находилось немного людей — это позволяло мне без всяких зазрений совести свободно собирать «инструмент» справедливости. Я вынул сам обрез и два патрона. Убивать себя в мои планы не входило, но выпустить двойной заряд в голову ей — привлекательная мысль. Патроны скользнули в отверстия обреза, и я защёлкнул его. Звук был потрясающим. Отложив чемодан на сидение, я встал и медленно пошёл по направлению к ней. Вагон для меня постепенно начал растворяться вместе с другими пассажирами. Я шёл сквозь тьму и видел только её, сидящую во мраке. Мои ладони обильно потели, вся рубашка промокла насквозь, а лоб сверкал от количества пота на нём. Ноги с каждым шагом становились всё тяжелее, и переставлять их было очень трудно. Я терпел и старался изо всех сил держаться в сознании. Зубы были сжаты до предела, а из носа, мне показалось, вытекла небольшая струйка крови. Напряжение было запредельное, но я понимал, что если сейчас повернуть назад, то меня ждёт вечность в мучениях. Всеми возможными силами я старался очистить мозг от лишних мыслей, а нутро — от лишней чувственности. «Я здесь, чтобы вершить справедливый суд; чтобы покарать преступницу, а не чтобы разводить моральные дилеммы. Моя цель — справедливость», — эти слова были искусственно введены мной во внутреннею среду. Наконец, ситуация начала понемногу проясняться, и взору открывались новые углы реальности всего происходящего. Пассажиры, кричащие при виде обреза и кровавой одежды; бегущие люди, мелькающий тоннель в стёклах вагона — всё это теперь ясно виделось мне, как и её лицо. Она сидела и просто смотрела на меня, неспособная, видимо, на какое-либо движение. Её глаза выражали страх и смятение, но, кажется, в них была и нотка презрения, насмешки. Это очень сильно меня злило. Я подошёл к ней и встал напротив, держа в опущенной руке обрез, тяжело дыша и смотря прямо ей в глаза. — Ты… Неужели, ты решился на такую низость? — её голос слегка дрожал, выдавая беспокойство и волнение за собственную жизнь. — Ты же понимаешь, что это неправильно, верно? Когда-то я была уверена, что знаю тебя, но сейчас… В твоих глазах читается лишь ненависть ко мне. Как ты мог тогда говорить о чём-то высоком ко мне, если сейчас испытываешь лишь злость? Её слова больно царапали сердце. На мгновение я даже был готов упасть на колени перед ней, но, пересилив себя, продолжал стоять и слушать последние слова преступницы. — Если ты хочешь меня убить, то сделай это уже. Мне надоело ждать, — она расплылась в насмешливой улыбке, но её сверкающие лоб и дрожание выдавали в ней первобытный страх смерти. Она была уверена, что я не выстрелю. На долю секунды мне показалось также, но я поднял обрез и направил его прямо ей в лицо. Без всякого сожаления, мысли курок был нажат. Мгновение — её голова разлеталась на множество кровавых ошмётков, прямо как арбуз, который ударили большим молотком. Кровь брызнула мне на лицо, на пиджак и рубашку, штаны, обувь, на стекло и пол вагона — всё было в её грязных остатках. Теперь от неё осталось лишь безжизненное тело с торчащей нижней челюстью и красным языком; всё, что у здорового человека находится выше, разлетелось по округе: кусочки мозга мерно сползали по стеклу вагона, глаза в виде полупрозрачных белых лужиц смешались с тем, что было на полу; лоскуты кожи и цельные куски плоти покрывали сиденье. Кровь продолжала струиться из того, что, наверное, было пищеводом, заливая постепенно её одежду и близлежащую поверхность. Я выдохнул, выронил из рук обрез и сел рядом с её телом. Меня не волновало, что повсюду стоял крик, и люди прижимались к концу вагона. Моя рука обхватила мёртвое тело, и оно прижалось к моему. Она была ещё тёплая, не остывшая, и единственное, что в ней выдавало трупа, — отсутствие полноценной головы, черепа. Я закрыл глаза, гладя её руку, и улыбаясь. Мне было всё равно теперь — что будет дальше, что со мной сделают; я наслаждался моментом пребывания с телом любимого когда-то человека и был рад тому, что справедливость совершилась. — Всё могло бы быть по-другому, если бы ты думала тем, что сейчас сползает по стеклу… Я всегда любил тебя, дура, но ты… Ты постоянно игнорировала меня и мои чувства. Вот к чему привело всё это… — я выдохнул, открыл глаза и посмотрел на потолок вагона. Судя по всему, мы приближались к станции — вагон начал понемногу замедляться. Люди продолжали кричать и, как транспорт окончательно остановился, а двери открылись, бросились бежать. Паника окутала первый вагон, а затем — весь остальной состав. Мне было всё равно — я сидел и обнимал труп. Думать мне не хотелось, а терзаться — тем более. Окончательно расслабившись и вытянув ноги, я улыбнулся вновь и посмотрел на остаток головы. — А, знаешь, так мне нравится даже больше: молчишь, не жалуешься, да и те проблемы с головой, которыми ты постоянно оправдывалась, теперь не будут тебя мучать. Одни плюсы, — я обнял её тело двумя руками и прислонился головой к нижней челюсти, измазав всё лицо в крови. — Я счастлив. Спасибо тебе за это, дорогая. В это самое время в вагон забежало двое полицейских с пистолетами наготове. Как только они проникли в вагон, я тут же убрал руки с трупа и встал. — Finita la commedia, я полагаю, — мои руки поднялись наверх, а ноги начали дрожать. Всё было кончено: справедливость торжествовала, а я был счастлив. Много ли ещё нужно для того, чтобы быть живым?
