Ничего хорошего

“Матиас, любезный брат Матиас…” Солнце залило комнату от стены до стены, и его постель не была исключением. Болели глаза. Ломило в висках и горел лоб, но сил подняться не было. Даже отвернуться. Даже закрыться рукой. Матиас обвёл языком губы. Кажется, в прошлое пробуждение ему дали воды, но сейчас пить хотелось едва не больше, чем укрыться от света. “...что ты…” От первой же попытки сжать кулак пальцы скрутило болью, жгучей, но какой-то привычной. Матиас знал, что нужно немного потерпеть, и станет легче. “...Мортис тебя побери…” Он не помнил, какой ныне день и сколько прошло времени. Солнце припекало, но кто разберёт, что для Аркс норма? “...такое?” Воспоминания смазывались. Матиас цеплялся за ускользающие образы, но тщетно: чем больше он старался, тем ощутимее тяжелела голова. Множество раз, повинуясь этой тяжести, он закрывал глаза и проваливался в мешанину образов, выныривая из которой обнаруживал себя в той же залитой светом кровати. В очередное пробуждение, услышав шорох дверных петель, Матиас притворился спящим. Казалось бы, получилось неплохо, но его посетителя не убедило: не потрудившись придержать дверь, он отвратительно бодро проскрипел: — Доброе утро, Матиас. Что снилось на этот раз?

***

Не то чтобы Бальзамин сомневался в словах вестницы, но время шло, а мальчишка спал. Пыльный мешок, называющий себя великим учёным, не уставал повторять, что стоило доверить пленника его заботам, лорд — всё чаще задумывался после этих слов. Пока они не пытались вторгнуться на его территорию, но… Время шло. Слуги делали свою работу привычно: мыли, раз в неделю причёсывали и заново переплетали седые отросшие волосы, меняли одежду и постель. Порой пленник приходил в себя и порывался встать, порой — в полудрёме отвечал на вопросы и засыпал, не договорив. Глупые дети воспринимали его как куклу, которую никогда уже не починят. Изредка, застыв в одиночестве у изголовья, Бальзамин подумывал, не накрыть ли лицо Матиаса подушкой. Несколько чаще — сдерживал желание бить это тело, пока оно не попытается дать сдачи или не сдохнет. Вероятно, было крайне самонадеянно отказываться от помощи флегматичной курицы. Вероятно, разумнее всего пожертвовать репутацией и обратиться, за неимением альтернатив, к Архазару. От позора сдерживало одно: Бальзамин своими глазами видел, из каких ошмётков собирал себя слишком уж совестливый мэтр Матиас. Благо, если оклемается до середины зимы. Оттого он и не ожидал ничего особенного, заглянув к нему в перерыве меж наставлениями: юные и без того разочаровывали с утроенной силой. Однако на дежурный вопрос мэтр не замямлил что-то об очередном кошмаре, а изо всех сил изобразил, что дремлет. Хороший потенциал для лжеца, как минимум благодаря упорству. Помедлив, Бальзамин под скрипы суставов и кровати грузно уселся рядом и уложил ладонь Матиасу на грудь. Мальчишка продержался меньше минуты: сперва сдерживал мигом пробившую дрожь, затем — распахнул глаза. — Тихо-тихо, — непривычно мягко произнёс он, наблюдая за попытками вывернуться и мечущимся в панике взглядом. — Так нужно, юноша, раз уж вы решили почтить вниманием этот бренный мир. Живым полагается быть терпеливыми, хоть в этом ваша крылатая подружка права. Терпение и выдержка — добродетели, посему дышите, начинающий вы наш праведник, не забывайте дышать, и воздастся вам. После плотного общения с Аматиел благостная чушь лилась потоком и не отвлекала от обследования. Поводок пустоты ослаб настолько, что самому Бальзамину дышалось легко и свободно, не в пример пациенту, а уж картина складывалась и вовсе пристойная: кроме слабости мышц почтенному мэтру особо не на что было жаловаться. — Что ж, — заключил он, не спеша отнимать руку, — неплохо. Вы уже в состоянии осознавать, что вам говорят? Матиас беззвучно шевельнул губами, и в памяти всплыли образы разобранного на составные части существа. Злость на миг всколыхнула ровный поток пустоты. Бальзамин сощурился. Поднял ладонь, касаясь кожи только подушечками пальцев, когтями… резко вдавил. На этот раз зарёванный мальчишка дёрнулся куда заметнее, захлёбываясь скулежом и еле различимым шёпотом. Пришлось убрать руку и наклониться, чтобы различить “не надо, хватит”. — Хорошо, — покладисто согласился Бальзамин, распрямляясь. Взбил подушку, уложил Матиаса повыше и удобнее, чтоб не запал язык, и вжал палец в плохо выбритую щёку. Повторял он это на протяжении получаса. Вдалеке слышался гул голосов бальзамиров, решающих, что страшнее: разбежаться по делам или дождаться наставника; кто-то громыхнул дверью. Бальзамин хмыкнул, занятый куда как более любопытной работой. — Пожалуйста, — зашептал Матиас, когда он в очередной раз оставил его в покое, — не надо больше, я слушаю вас, я всё понимаю, только прекратите… Мокрый от пота, он глотал плотный тёплый воздух и неловко подёргивал руками в попытках опереться и сесть, а то и, вероятно, скатиться с кровати. Поведение любого вменяемого мага, обнаружившего в своей постели Феарарона Сильского, — мог бы пошутить Бальзамин, если бы не видел состояния пленника прежде. — Хорошо, — согласился он вновь, но на этот раз и впрямь убрал руку. Не вслушиваясь в хлюпанье носом, поднялся. Задёрнул шторы, дал пациенту напиться и утёр лицо, вернулся к окну и задумался. Вернуть нормальное питание, заставить младших лекарей не халтурить и работать в полную силу, наблюдать за почками и держать происходящее в тайне от лорда как можно дольше — и, возможно, получится поставить мэтра на ноги. А там уж… Похмыкав и поскрипев, он нехотя открыл оконную раму и глубоко вздохнул. Обернулся, заметив, как отчаянно и не особо результативно рванул в сторону Матиас. По-доброму улыбнулся. — Смею надеяться, кх-х, что вы не солгали, — протянул он, откашливаясь в кулак и милостиво проходясь в двух шагах от постели. — От трезвости вашего рассудка зависит ваша дальнейшая судьба, юноша. Вам, кх-кхх, понятно? Дождавшись кивка, он дал пустоте волю и сухо, отрывисто заговорил: — Лорд просил передать вам свои извинения. А мне высказал надежду, что вы скоро поправитесь. Сейчас для вас два варианта, юноша. В первом я выхожу отсюда и сообщаю ему о вашем состоянии. Он решает, как с вами поступить, но исход один: лорд забирается в вашу голову каждый раз, как захочет что-то уточнить. Во втором он делает это же, — улыбнулся старик перекошенным краем рта, — но бережно и с почтением, как и полагается, когда берёшь чужую собственность. Если вы станете моим учеником, лорду придётся со мной считаться, а мне — заботиться о вашей сохранности. Заставить я вас не могу. Моё дело — предложить помощь, — хмыкнул он, вспоминая Аматиел, — ваше — решить, принимать её или нет. Поверьте, в вашей жизни этот выбор — не самый худший. Матиас не подвёл: несмотря на давление пустоты задумался, кусая губы и кое-как переплетая и заламывая пальцы. Хотелось поторопить и посмотреть на реакцию, но Бальзамин сдержался. — Что входит в обязанности ваших учеников? — сипло, будто и не пил, спросил пленник. Бальзамин улыбнулся: — Прежде прочего — искать новое, изучать старое и подчиняться лично мне. Остальное для вас значения не имеет. — Кровавые ритуалы? Потрошение живьём? Чёрное колдовство? — Разве что сами захотите, — легкомысленно отмахнулся старик, — но магия, чёрная или нет, такая же часть обучения. — Я с почтением прошу вашего наставничества и милости обучения, — медленно, выуживая слова из памяти, произнёс Матиас, и Бальзамин, гулко ухнув от удивления, кивнул: — Дарую и принимаю. Нет, стоило внимательнее смотреть, что за книги таскал ему Кайло.

***

Соблюдение формальностей, пусть и сокращённых и изрядно опередивших время, сковывало Бальзамина некоторыми обязательствами. Нормальные ученики не спешили пользоваться правом требовать себе задание, но из этого, верно, в силу ментальных повреждений, ученик получался сомнительного качества. Что ж, Бальзамин просьбу не отверг и прислал молодому бальзамиру помощника. Вернее, помощницу. Как именно Франческа помогала Матиасу, он не спрашивал, но декаду спустя обнаружил сонную девицу у него под боком. Не верить в то, что “их милость замёрзли” старик и не думал, но заинтересованно ожидал, что же из этого получится. Восстановление шло недурно, и на очередную просьбу — принести ингредиенты для укрепляющего отвара, — Бальзамин ответил очередным же согласием. Не обращая внимания на вытирающую пыль девицу, он сообщил: — Можете получить всё, что, кх-х, угодно, Франческе будет разрешено. С завтрашнего дня я официально объявлю вас своим учеником. — Чем мне это грозит? — казалось, в шутку спросил Матиас, растирая пальцы и настороженно глядя старику куда-то в область бороды. — Нужно целовать руку вашего лорда и прилюдно помолиться некромантской Матери? — Обязательно, но кх-х-ак-нибудь, кх-кх, потом. Зависть — сложное чувство, юноша. Будьте осторожны, завидовать вам будут теперь многие. Матиас фыркнул, выразительно взмахнув непослушным запястьем, но Бальзамин его иронию не поддержал. — Ваш новый статус может не понравиться гордецам и неумехам, Матиас. Не то чтобы вам полагалось, минуя отбор и годы обучения, становиться личным учеником. — Я и не настаиваю… — Оттого, — покашливая в усы, изобразил Бальзамин приступ глухоты, — приготовьте всё своё обаяние и остерегайтесь некомпетентности. И будьте дружелюбнее. Говорят, порой это помогает.