Ничего хорошего

Анасфено тошнило. Не было нужды открывать дверь и проверять лично: все, с некоторой периодичностью оказывающиеся в зиккурате бальзамиров, знали эти звуки. Конечно, их полагалось бы издавать больным и страждущим, но в таком сочетании — запертый кабинет, выдворенный прочь проситель, клятвы покарать способами, на которые никогда не решишься, — простора воображению не оставили. — Бестолковое ничтожество! Да он полы здесь драить недостоин! Впрочем, не так уж он мальчишку и винил. Может, тот и вправду ничтожество, не заслуживающее вдыхать воздух этого храма знаний, но и проситель ему достался препаскуднейший. Наглый, неуважительный… — …мессиру Архазару. Вы меня поняли, Бальзамин? Пожалуй, если у древней развалины пропадёт один гонец, тот ничего и не заметит. Сколько у него таких молодчиков? Ну а заметит… что ж, жадность — великий изъян души, как говаривали соседи с востока, можно и вернуть идиота. Если поторопят — по частям, а нет — так и в новом, куда более интересном и функциональном виде. И если Архазару что-то не понравится — что ж, Архазар волен обращаться с имуществом по собственному разумению, хе-хе… — Хе-кх-х, — выдохнул Бальзамин Второй вслух, заходясь надсадным кашлем. Проситель замолк, настороженно вслушиваясь в бульканье и клёкот. — Кх-х, юноша, кх, пишите. Жалуйтесь. Отчего же не пожаловаться, коли можете? — Могу, не сомневайтесь, — процедил проситель, придерживая правую, изломанную руку. — Я левша. А кровь — не моя. Бальзамин кивнул. Кровоточь сам гонец, Анасфено не исторгал бы сейчас содержимое желудка, а валялся бы без чувств. Позорная, досадная привычка. — Пойдёмте, юноша, — проскрипел хозяин зиккурата особенно неприятно, кивая в сторону тёмного коридора, и зашагал, не дожидаясь ответа. Седые патлы, выбившиеся из-под шапочки, шевелились, точно от сквозняка. — Разберёмся, кхе-хе, с вашими костями, а после жалуйтесь хоть Архазару, хоть самому лорду. Пару часов спустя он вернулся к кабинету, занятому нерадивым учеником. Внутри было пусто, в меру чисто и пахло специями и благовониями. Осмотревшись, старик, щёлкая суставами и хрипя от каждого движения, сел на край стола и нахмурился. Его предшественника, Бальзамина Альвара, можно обвинять в чём угодно, но не в глупости и дурном обучении: что-что, а лекарем тот был исключительным. Но как к нему попал этот… Анасфено, Феа понять не мог. Ещё до вступления в должность он наблюдал за этим длинным нескладным разгильдяем и только дивился, отчего ему прощается всё, что бы он ни натворил. Посредственный маг, как врач — и вовсе насмешка над профессией, но при первой же попытке от него избавиться Бальзамин получил отказ от самого Архазара. С чего старый кулёк песка снизошёл до заботы о рядовом бальзамировщике? Чем дальше Феа вникал в дела зиккурата, тем больше у него копилось вопросов. Ему не было дела до повального блядства и гулянок, но первым же приказом он запретил дуэли. Ученики обиделись. Ещё больше их расстроило обучение, сосредоточенное на практических задачах: пусть книжницы Архазара зарываются в теории, а лекари, прежде остального, должны уметь лечить. Конечно, и среди орд дикарей в бальзамирских мантиях попадались экземпляры, обладающие хотя бы зачатками разума. Со скрипом и откровенным нежеланием Феа зачислил в их ряды и Анасфено. При ближайшем рассмотрении тот оказался лентяем, разгильдяем, рассеянным, невоздержанным, неуважительным к учёбе, порой трусливым до неприличного, но, увы, не дураком. Казалось даже, что все его ужимки — маскарад, но… Бальзамин вздохнул. Любопытно, как предшественник с ним справлялся. Задать бы пару вопросов, но ничего не попишешь — сам же постарался, чтобы мэтр Альвар никого не побеспокоил в своём посмертии. Нет, Феа не жаловался. Он любил хаос зиккурата, пациентов с их нытьём и недовольствами, детишек со скальпелями и дурацкими чарами, интриги и яды в книгах и на полотенцах. И всё же порой — изредка — ему хотелось немного… нет, не нормальности, пожалуй. Профессионализма.

***

Обед, как и ожидалось, поражал унынием. С отъездом северян стало откровенно скучно: слишком мало людей для огромной залы, слишком много молчания. Лорд мается мигренью, но признаться — боится, конкурента-лича и вовсе нет… Настроение поднял Ллириелл. Зубастый недоумок полез за печёным кроликом и придвинулся слишком близко к Аматиел; дёрнувшееся крыло — и на коленях упырёныша оказались и мясо, и гарнир, и вино. Назревающую драку испортил Энрикс, чем, кажется, раздосадовал всех присутствующих. Аматиел тосковала по любовничку, отправленному и дальше отстраивать город, Ллириелл бесился от необходимости делить (а теперь и счищать с колен) трапезу с такими соседями, Бальзамин — отчаялся отыскать в этом балагане хоть кого-то вменяемого и скучал. Когда ангельская вестница изъявила желание покинуть обеденную залу, старик последовал за ней. — Вот уж не думал, что вы столь сведущи в сквернословии, — просипел он, подхватив “крылатую девку” под локоть и отводя в сторону от дверного откоса. Слепая, только что едва огнём не дышавшая, послушно подстроилась под стариковский шаркающий шаг. — Славно, славно. Такой вы мне нравитесь больше. Аматиел скупо и немного растерянно улыбнулась. Не позволяя ей нырнуть в привычную меланхолию, Бальзамин прошептал: — Верно, Аркс на вас благотворно влияет. А может, и дитя. — Тш-ш-ше… Если бы змеи могли говорить, то Аматиел была бы первой среди двуногих в их наречии. Сильные пальцы так сдавили запястье Бальзамина, что тот крякнул. — Ну будет вам, — примирительно зашептал он, осторожно разжимая нечеловеческую длань и подталкивая спутницу, — я лишь отметил, что зря Ллириелл дразнит, кх-х, ваше племя курами, а вас — так опрометчиво задирает. Хотел бы я увидеть вас в истинном облике, в полной силе… Ответа не требовалось: вряд ли старику удалось бы с кем-то поделиться впечатлениями. На счастье всех вокруг, Аматиел пришла в весьма скромном облике. Да и варево одного не в меру зарвавшегося юнца… — Как ваше самочувствие? Не ломит ли крылья? Не слоятся ли когти? Аматиел остановилась снова, на этот раз — точно пытаясь сквозь слои повязок разглядеть Бальзамина незрячими глазами и, возможно, добить, воззвав к совести. Старик дробно рассмеялся. — Никто не знает, до чего вы доведёте себя этой дурной затеей, а мне любопытно, хе-хе. Будьте же благодарны и не мешайте наблюдать. — Ничего не болит, — помолчав, чётко и раздельно произнесла вестница. По тёмным крыльям прокатывалась мелкая дрожь. — Самочувствие хорошее. Сон крепкий, стул — без нареканий, аппетит умеренный. — Да вы чуть не сожрали беднягу Лира, — мягко укорил её Бальзамин, позволяя себе не прерываться на покашливания и скрипы суставов. Уже куда легче потянув женщину за руку, покачал головой: — Гнев вам к лицу, да и причины понятны, но хотя бы постарайтесь не привлекать внимания. Иначе лорд может заинтересоваться, отчего его кроткая пташка начала звереть. Отвращение, с которым “воззрилась” на него Аматиел, переходило всякие границы. — Ничего, — тем же рубленым тоном процедила она, отдёргивая руку и отступая на шаг, — он мне не сделает. — Вам и вашим новообретённым частям тела — да, вероятно, не сделает. — И Люциуса не тронет. Он — первый наследник Аркс. — Лорд никогда не позволит дядюшке получить власть, — даже всплеснул руками старик. В плече щёлкнуло и заныло, но он только досадливо скривился. — Вы это знаете, Люц это знает. Не обманывайтесь. — Не угрожайте мне. — И не думал! Речь, кхе-хе-хе, всё равно не о нём. — Бальзамин мягко улыбнулся, не сбавляя темпа, и придержал, приобнимая, запнувшуюся Аматиел. — Неужели вы не задавались вопросом, куда же делся мэтр Матиас?

***

“Неправильно было звать её крылатой девкой”, — думал Бальзамин, оттаскивая в кладовку второго оглушённого стража. Этот, человек, выглядел куда хуже клыкастого коллеги, но отвлекаться на такие мелочи совершенно не хотелось. — “И на нежное создание Света, заточённое в башне зловещего колдуна, не тянет. Кобыла — она кобыла и есть”. Уговаривать помочь не пришлось: Аматиел молча выслушала все его скрипы, насмешки и покашливания, а затем велела проводить себя к пленнику. Тон её при этом мало чем отличался от обычного, а ярость улетучилась, как и не было. Бальзамин уже решил окрестить её кобылой флегматичной, как дурная случайность испортила весь образ. Обычно Бальзамин и близко не допускал идиотов к лекарскому крылу, но на этот раз в карауле таковых оказалось сразу двое. То ли звёзды сошлись криво, то ли его старые кости ухитрились прогневить несуществующих небожителей, но на месте привычных и понятливых Энци и Элрика стояли незнакомые господа, имевшие наглость отказаться пропускать к пленнику кого бы то ни было, кроме старого лекаря. Подавив раздражение, Бальзамин уже приготовился к беседе о коррупции и добрососедстве, как осознал вдруг, что его вмешательство не требуется. Аматиел проскользнула за порог, оставив на своего спутника двух крепко ушибленных стражников. Человеку хватило столкновения с ангельским крылом; на лбу и виске вампира темнела содранная кожа. Оставив бедолаг отдыхать под дурманный дымок благовоний, Бальзамин на миг призадумался. Девка справится сама, а он тем временем разомнётся с двумя пока ещё живыми телами… с другой же стороны, когда представится второй шанс влезть в голову несговорчивого мальчишки? Однако сны — не распахнутая дверь, а уговаривать Аматиел… К его удивлению, на категорично-мягкое “я иду с вами” Аматиел кивнула, словно другого и не ждала. Её не смущала ни пустотная магия, ни сомнительные бальзаминовы помыслы: стоило старику подойти поближе, как тяжёлое тёмное крыло смахнуло его, как пушинку, и накрыло с головой.

***

Всю жизнь контакты Феа с магией, какой бы та ни была, завершались одним и тем же: криками “мерзкое отродье” и выдворением подальше от колдующего. Он не видел течения пресловутых потоков или столпов света, льющихся с небес на избранных, но чувствовал, как на место, где было что-то, приходит его ничто. Он поднаторел в самоконтроле и научился слушать, он безошибочно чуял магию, но сейчас, в этом хаотичном мирке, точно оглох. Магии не было. Бальзамин проверял реальность с энтузиазмом взбешённого исследователя, отбегая от Аматиел так, что терял из виду, пинал трупы, бросался склянками и донимал прохожих. Дважды его отпихивали в сторону, затем — поколотили, но ни один паршивенький колдовской амулет не зудел резонансом, соприкасаясь с пустотой. Впервые он ощутил некоторое сострадание к магам, прошедшим через его заботливые руки. Это было отвратительно. — От-вра-ти-тель-но, — прошипел он сквозь зубы, дав Аматиел увести себя от городской толчеи в подворотню. — Что за искажённое место?! Вестница улыбнулась краем рта. Без крыльев, зрячая, она почти не выделялась, если не присматриваться к искрам в тёмных глазах да неправильным пальцам. — Нужно отыскать мэтра, — пробормотала она, оглядываясь на зажигающиеся огоньки фонарей. — Чем быстрее — тем лучше. Не знаю, не стоит ли разделиться. — В имперских байках разделившиеся герои всегда дохнут самым кошмарным способом, — ядовито бросил Бальзамин, а Аматиел улыбнулась немного шире: — Предлагаете в таком деле довериться имперским байкам? Впрочем, — прибавила она быстро, но не поспешно, — почему бы и нет. Если мэтр вырос на одних с вами историях, то лучше следовать их правилам. — Потому как, — продолжил невысказанную мысль Бальзамин, без привычного хруста разминая узловатые, с крепкими жёлтыми ногтями пальцы, — это не просто прошлое, а память конкретного человека. Со своими представлениями о мире. Кажется, понимаю. Вестница едва заметно опустила ресницы. Следующий час они бродили по городу молча, не тратя силы на перепалки. Аматиел, казалось, наслаждалась вновь обретённым зрением, Бальзамин — выискивал зацепки. К его глубочайшему сожалению выходило, что или мэтр Матиас обладал фантастической памятью, или очень любил этот городок: среди фасадов домов и лавок не находилось ни одного хоть сколько-то блёклого, на мостовой виднелись мельчайшие трещинки, а люди не желали сливаться в безликую массу. — Порой, — проскрипел он, заглядывая в окно лавки с тканями, — я велю бальзамирам заучивать тексты. Ясный рассудок идёт рука об руку с острой памятью, не так ли? Ученик, теряющий время над умирающим, становится не лекарем, а палачом. Но даже зная о наказании, эти бездарные дети ухитряются путать схемы и забывать последовательности действий. А здесь… Он перебрал пальцами гроздь дамских украшений, подцепил прелестную вышитую ленту в россыпи кровавых капель. — Могу спорить, что если мы встретим хозяйку этой ленточки, я смогу пересчитать веснушки на её носу. — Была родинка, — тихо поправила его Аматиел, — здесь, у глаза. Вы правы. Человеческие сны не такие. И воспоминания. Помните свою мать? — То, как пахли её волосы и руки, — кивнул Феа задумчиво. — Какие она любила цветы. — И о родном доме вы, скорее, расскажете, как скрипел посудный шкаф, чем сколько пятен от сучков было на его боку. — Может, два… Да, впрочем, верно. Они свернули за угол. Чтобы пройти мимо своры бродячих псов, пришлось стиснуть зубы, кулаки и волю: ныне бескрылая девка убеждала, что нужно лишь помнить о нереальности, но верилось с трудом. — От них даже воняет как от настоящих. — Рассудок человеческий вмещает в себя много, но не бесконечно. Старые образы стираются, эмоции блёкнут, сменяясь новыми, а здесь — так беспорядочно ярко, так много… Точно в сосуде с вином вдруг оказался весь пошедший на него виноград. — Чудная аналогия. Отчего же наш уникальный сосуд ещё цел? Не пора ли ему, столь многократно перегруженному, разлететься ко всем чертям и не морочить мне голову? Аматиел бросила на него короткий взгляд, и в который раз за недолгое путешествие Бальзамину стало неуютно. Глаза-полные-звёзд не пугали, но заглядывать в них слишком пристально не хотелось. Может, и прав был лорд, отняв у девки зрение. Может, и прав…

***

Существо, обнаруженное ими в пристройке за церковью, мало походило на человека. Бальзамин и вовсе не признал, равнодушно скользнув взглядом по груде освежёванной плоти, и только ухватившая за руку Аматиел заставила его сделать шаг назад. Существо. Возможно, просто “это”. Безликое, безгласное и безумное, копошащееся в буром месиве из кусков самого себя и лишь дёрнувшееся при звуке шагов. — Вот, выходит, — прервал затянувшееся молчание Бальзамин, со слабо различимым интересом наблюдая за действиями существа, — что значило “не думал, что так выйдет”. Не знал, кх, что у лорда столь любопытные пристрастия. Он закашлялся снова, больше по привычке. В висках неровно гудело, а где-то глубоко внутри — “в душе”, сказал бы он, веря в оную хоть немного, — поднималось смятение. Странное, полузабытое, нечто из тех времён, когда он ещё не отвык запоминать имена и лица и получал от работы не только равнодушное удовлетворение. Нечеловеческие длинные пальцы на его предплечье медленно разжались. Осторожно. Верно, Аматиел вестница, она помнит, как хрупки люди. Или теперь вспомнила. Бальзамин выдохнул, кривясь в улыбке. — Удивительно упорный мертвец. Что он там нашёл? — Глаз. Аматиел невесомо, чтобы лишний раз не тревожить существо, обошла пристройку, задержалась у маленького оконца и, помедлив, задёрнула штору. — Они не придут, — тихо обратилась она к существу, словно то могло её понять. Села рядом на колени, даже руку протянула, но так и не решилась прикоснуться. — И больше не будут иметь над тобой власти, как и полагается теням и сожалениям. Хоть это кажется невероятным, память потускнеет, а боль уляжется, и станет легче. Не от того, что ты бездушное чудовище, и не от того, что заставлю я. Не сопротивляйся, прими лишь, что нет твоей вины в смерти тех, кто приходил к тебе, и наказывать тебя не за что. Не ты отказался спасать тех, кого спасти не было возможности. Существо обнажило обломки зубов, еле слышно выдыхая. Аматиел с серьёзностью покачала головой. — Как бы ни хотелось иного, но для такой тяжкой ответственности тебе не хватает всемогущества… — Что вы ему нашёптываете? — поудобнее привалившись к стене, поинтересовался Бальзамин. — Пытаетесь убедить, что борьба — для глупцов, и лишь в смирении он обретёт покой? — Объясняю, что кроме нашей воли судьбу творит случай, а значит, не все неудачи — наша вина, — не оборачиваясь, тем же тоном ответила женщина. И ему ли? Без брезгливости перепачкав ладонь в дурно пахнущей каше, она отыскала второе глазное яблоко и бережно вложила в пустую глазницу. Существо дрожало всем, что осталось от тела, но более не пыталось отстраниться. — У всех найдётся своя боль. — Голос вестницы звучал дыханием, шелестом старых яблонь за окном. Сливался со стуком сердца, затягивая в обещанный расколотому разуму покой. — Нет стыда в том, чтобы оказаться пред ней беззащитным. Нет унижения в том, чтобы принять помощь. Я не смогу заставить поверить, что ты имеешь на неё право. Я могу только надеяться, что ты согласишься. Тихий вздох. Шёпот обволакивал и укачивал, как дитя. Прогоняя искушение поддаться ему, Бальзамин закатил глаза и нехотя оторвался от стены. Подошёл, по пути наклонившись за не слишком приметным куском плоти, бросил болтливой девке в руки. Сел рядом. — А вы умеете выбирать собеседников, — одобрил он, деловито принимаясь за сортировку мяса, костей и потрохов. — Можете хоть сказки рассказывать, хоть обращать в новую веру: он и огрызнуться не сумеет, без языка-то.

***

— И вы убеждены, что сознание к нему вернётся столь же ясным, как до того? Аматиел слегка наклонила голову, обеими руками протянув чашку. Бальзамин подлил настоя, наблюдая, как кончики его бороды завиваются от горько-пряного пара и словно бы ненамеренно тянутся к волосам вестницы. Он сел на ветхий табурет, приглаживая не в меру активную растительность, и цокнул языком. — Не хочу получить новый куль костей и плоти, когда лорд влезет в его голову второй раз. — Думаю, теперь он справится. Аматиел, с трудом устроив крылья между шкафом и ящиками, полными новых, ещё не сортированных книг, увлечённо ела конфеты. Старый лекарь с ухмылкой сообщил, что прежде не лечил ангелов от сахарной болезни, и высыпал в миску дроблёный шоколад. — Если я понимаю верно, лорд Энрикс заинтересован не столько проживанием чужой жизни, а вероятностью появления других конкурентов. — Ему вряд ли понравилась сельская жизнь, чтобы лишний раз к ней возвращаться, — поддакнул старик. Аматиел вновь едва заметно кивнула. — Но даже если он пройдётся по его памяти, по второму разу переворачивая каждое болезненное воспоминание, юноша это осознает. Укрыться от допроса сумеет вряд ли, — нахмурилась она, поправляя повязку, — но уже не застрянет наедине со своей тьмой. Я успокоила его разум и вернула по местам то, что было изъято, однако, — с какой-то детской досадой протянула Аматиел, оставив сладости, — с новыми последствиями придётся справляться вам. — Был бы, кх-кх, в состоянии понимать, что проснулся, — фыркнул Бальзамин. — А уж юношескую меланхолию, видения и жажду вскрыть жилы я, хе-кх-хе, изгнать способен. Славно, славно… Вестница подняла голову, и старый лекарь заухмылялся шире: определённо, без глаз она куда приятнее. — Но вы твёрдо уверены? Притащить вас обратно я уже, кх-х, не смогу. Разве что случится нечто неординарное, но… — Он спит. И будет спать ещё долго — ровно столько, сколько потребуется, и не в ваших силах это изменить, — позабыла об обычной своей сдержанности вестница. Замерев на миг, выдохнула через нос и сбавила тон: — Если вы так хотите помочь ему, то отправьте со мной. Я позабочусь о его рассудке, он — обо мне. Ведь он лекарь, и лорд должен понимать, что мэтр больше других смыслит в нашем племени. — Нет, Аматиел. — Лорду самому будет легче, если мы перестанем ему докучать. — Нет, — мягко оборвал её Бальзамин. — Условия вам известны. Если я заикнусь что о, кх, мэтре Матиасе, что о Люце, лорд может и вовсе передумать. Готовы рискнуть? Аматиел тронула пальцами ободок чашки, прижала к боку ладонь. Мотнула головой. Повторять, кто в противном случае извлечёт из неё нерождённое дитя и уж точно не даст оставить бренную оболочку ей самой, не пришлось.