Джокер

– А теперь нужно положить три карты в самый нижний ряд, расклад называется "Чем сердце успокоится". Вытягивай по одной, Гарри, сверху, из середины и снизу колоды.       Миссис Федервайсер отпила остывший чай, не переставая пристально следить за руками соседского мальчишки.       – Да как ты это делаешь-то? Не было в колоде джокеров, я их лично вытащила и на кухне спрятала. А это вообще что? Джокер черно-белый и джокер цветной – понятно, но откуда взялся джокер... серый?       Тихим голосом, в который приходилось вслушиваться, мальчик ответил что-то неразборчивое, и миссис Федервайсер демонстративно вставила в ухо наушник от слухового аппарата. Гарри несмело улыбнулся и чуть погромче повторил.       – Что значит, это не джокер, а кардинал? Аа-а, ты имеешь в виду серого кардинала?       Мальчик поднял ясные зеленые глаза на покрытое морщинами лицо миссис Федервайсер и предложил подогреть чайник, в доме было прохладно и горячий чай не помешал бы. Сама же дала ему вчера книгу про мушкетеров короля и гвардейцев кардинала, а теперь спрашивает, откуда ему известно это слово. Кто такие эти серые кардиналы, миссис Федервайсер объяснила, и Гарри ими очаровался – они не лезут под лучи славы, а тихо-тихо делают нужное им, и главное в этом деле – выглядеть как можно безобиднее.       Ну а карты... Карты его слушались, как и картинки в книжках и журналах, изменялись по желанию, но картинки тетка запретила раскрашивать и перекрашивать, а вот про карты речи не было, он никому ничего не обещал.       Гарри знал, что обещание тетке нарушать не стоит, едва он представил себе, что черно-белый рисунок в книге про мушкетеров начинает приобретать краски, как вновь резко вспыхнул дикой болью шрам на лбу и его пришлось полночи промывать холодной водой. И так было всегда – если он нарушает данное тетке обещание, шрам начинает гореть и кровоточить, а если что-то обещает другим и нарушает слово, то ничего с ним не случается, и потому дома он стал крайне немногословным, чтобы не наобещать чего-нибудь слишком много. Так никакой радости в жизни не останется, если он будет послушной теткиной марионеткой.       Гарри пошел домой, прижимая к груди книгу про великого Гудини, – то, что он книги просто проглатывает, миссис Федервайсер знала и вручала их не боясь, мальчик был аккуратным, несмотря на разношенную обувь и великоватую одежду, он вовсе не походил на того хулигана, каким его описывал тьютор класса. Скорее хулиганом был толстый неопрятный Дадли, кузен Гарри, вот его одежда была вся новенькой и по размеру, но всегда в каких-то жирных пятнах, и миссис Федервайсер попросила мистера Вилкокса, чтобы вороватый Дурсль-младший больше ее не посещал. Тем более что будучи пойманным за руку, он мерзко ухмыльнулся и спросил, зачем ей, такой старой, игрушечный паровозик.       Сейчас паровозик, починенный умелыми руками Гарри, опять стоял на каминной полке перед фотографией мужа, а это была его любимая Вещица.       Миссис Федервайсер овдовела тридцать лет назад, и с тех пор каждое воскресенье протирала красный паровозик с надписью "Хогвартс-экспресс", муж учился когда-то в закрытом интернате и там была своя частная железная дорога. Про интернат муж не любил вспоминать, говоря, что снобизм там так цвел, что если бы не обязательный пятилетний контракт, заключенный с его родителями, он бы преспокойно закончил обычную муниципальную школу. Но паровозик, тем не менее, обожал, в подвале соорудил кольцевую железную дорогу, с замком и озером, окруженными лесом, на одной половине и с точной копией вокзала Кингз-кросс на второй половине бильярдного стола.       Миссис Паулина Федервайсер была одинокой старушкой, к которой в рамках программы нового мэра Литл-Уингинга, пригорода Лондона, ходили волонтеры-школьники – покупали продукты, заваривали чай и развлекали, как умели. Миссис Федервайсер любила, когда наступала очередь шестиклассника Гарри Поттера, мальчика, который не покупал газировку, шоколад и дорогие сыр с колбасой, дети их сами и съедали, ей не жалко, конечно, но ведь программа вроде должна была обеспечивать ее потребности, а не детские. Гарри на ту же сумму пополнял холодильник кефиром, греческим сыром, зеленью и мясом, он умел готовить и убираться, и вытворял с картами такое, что она всерьез прочила ему карьеру знаменитого фокусника.       Остальные дети ничего толком не умели, заметно скучали и высиживали обязательный час с кислыми лицами, но не Гарри, в чиненых-перечиненых очках, с непослушными, вечно растрепанными волосами и зигзагообразным шрамом на лбу. Шрам был ею замечен в сентябре, но за два месяца ни на миллиметр не зажил. Шрам всегда выглядел свежим, одно- или двухдневной давности, судебно-медицинский эксперт с сорокалетним стажем знала, как происходит процесс заживления, и волновалась за молчаливого мальчика, с трудом научившегося улыбаться.       В ноябре к ней приехал в гости внук, довольно известный пластический хирург, и она заставила Гарри пройти импровизированный осмотр. В декабре на месте иссеченного шрама появилась тоненькая красная волнообразная черточка, которая с каждым днем становилась бледнее, к Рождеству лоб стал чистым и гладким, а золотую нить Гарри носил на веревочке на шее, скрутив из нити тонкое трехвитковое колечко.       Нить извлек внук старухи Федервайсер – иссекая краешек шрама для гистологического исследования, он ее задел и потянул "крысиным зубом", но нить сопротивлялась. Операцию проводили спустя неделю, и все это время место "укуса" чесалось, но Гарри терпел, вняв совету толстенького улыбчивого доктора пару раз в день обрабатывать спиртом ткани вокруг шрама. Гарри полюбил болтливых людей, много информации можно получить, как бы невзначай задавая вопросы, – люди любят поучать, и доктор Федервайсер исключением не стал.       Операцию провели на кухонном столе, тетка Гарри наотрез отказалась отпускать племянника на операцию в Лондон, и два заговорщика полдня наводили стерильность в крошечной кухоньке.       Доктор медицины Вильям Федервайсер потом долго недоумевал, как его, солидного врача и владельца собственной клиники, смогли уговорить на такую авантюру восьмидесятипятилетняя старуха и десятилетний сопляк, но дело было сделано, нить извлечена, края шрама иссечены и сшиты внутрикожным швом; и на следующий день, и через неделю ни воспаления, ни каких-либо других побочек не было, и он успокоился. Гистология тоже оказалась в пределах нормы, значит, заживления не происходило из-за нити, уложенной зигзагом в коже лба. Как проволочка попала в шрам и как давно, мальчик не знал – он утверждал, что сколько себя помнит, столько помнит и свой шрам.       Очки Гарри перестал носить с января, короткую стрижку ежиком сделал в феврале, к этому времени он большую часть времени проводил у миссис Федервайсер, вечернего, разумеется. Вот на это тетка Гарри, его опекунша, согласие дала сразу, и разрешала оставаться на ночлег, если старушке нездоровилось, а нездоровилось ей частенько – партия в шахматы все никак не могла закончиться, а если заканчивалась, то тут же начиналась новая.       Картинка, нечаянно раскрашенная в книге про короля Артура и волшебника Мерлина, не вызвала в бывшем шраме никакой реакции, только колечко чуть сжалось и тут же приняло свою обычную форму, и Гарри принялся потихоньку нарушать свои обещания тетке, едва понял, что это ничем ему не грозит.       Что колечко непростое, Гарри понял сразу – он его скрутил с пальца вечером после операции, когда пришел домой и переодевался в пижаму, аккуратно сложив единственные целые штаны. Нить упала на кровать, он ее подобрал, удивившись тому, какая она теплая, даже скорее горячая, рассеянно обмотал вокруг большого пальца левой руки – и мир стал растворяться.       То есть не мир растворялся, а стены чулана стали прозрачными, потом стены коридора, в которую выходила дверь чулана, потом стены ванной комнаты, что располагалась напротив, и Гарри стал рассматривать дерево в саду, со слетающими под порывами ветра листьями. На нижней ветке один упрямый листочек все качался, и Гарри вышел на задний двор. Он смотрел на этот листик и думал сразу о многом, и простоял так, пока босые ноги не замерзли на бетоне заднего крыльца.       Гарри измерил шагами дальность "прозрачности" и снял кольцо. Но эта способность смотреть сквозь стены исчезала медленно, так что Гарри, переведший свой тепловизорный взгляд, а такое сравнение пришло из-за зеленоватого оттенка прозрачности, на потолок, успел увидеть толстые ноги и нависающую над ними задницу кузена и отойти от кровати к двери. И точно, бегемотик стал прыгать на ступеньках, которые и были потолком чулана, но мелкий сор, который сыпался и сыпался с изнанки лестницы, на Гарри не попадал.       Теперь "Охота на Гарри" у кузена и его банды редко удавалась – Гарри надевал кольцо, едва сворачивал в парк или в безлюдный переулок у школы, и если видел фигуры караулящих его четверых мальчишек, то разворачивался. Те стали подлавливать его у школы, но там разгуляться не удавалось – учителя не сразу уходили домой и пресекали драку. Постепенно Дадли и компания стали вызывать у учителей неприязнь, потом как-то повелось, что кто-нибудь из учителей торчал у дверей после последнего урока, когда дети толпой вываливаются из школы, и у "банды большого Дэ" не было шансов отобрать денежки у младшеклассников. Гарри улыбался краешком губ и спешил уйти с толпой, а учитель непременно задерживал то Пирса, то Родди, дружков Дадли, а остальные "бандиты" волей-неволей дожидались окончания нотации кому-нибудь из них.       Это просьба от маленькой девочки к учителям сработала: у нее чаще всего отбирали карманные деньги, и Гарри ее утешал специальным кардинальским вкрадчивым голосом – она девочка, ей не стыдно пожаловаться; вот одной проблемой и стало меньше. Колечко работало тепловизором на большом пальце левой руки, а на большом пальце правой у Гарри внутри головы появлялись странные, явно не его мысли, сам мальчик никогда не думал о невербальном колдовстве, о левитации, почему-то о виски и о том, что в подпитии колдовать получается с трудом. Он про такое просто не знал, и тогда Гарри решил считать кольцо в праворучном варианте ношения чем-то вроде перехватчика информации от писателя-фантаста или просто человека с развитым воображением, и эти мысли ему пришлись по вкусу.       Эти мысли приходили к нему по субботам, обычно ближе к вечеру, но не каждую, а через две-три, и Гарри сумел даже вычислить, где прием наиболее четок и без помех. Да все на том же заднем дворе, и вскоре Гарри вычислил, как лучше стоять, чтобы услышать еще что-нибудь про чары или зелья. Ну точно писатель-фантаст, думал Гарри и вытягивал руку с кольцом по направлению к соседнему дому, располагавшемуся на другой улице, но задним двором соприкасающемуся с их. Улица называлась Сиреневая, а жила в том доме миссис Фигг, странная любительница кошечек, но ее мысли не были такими яркими и сочными, как у ее гостя-фантаста, они были серыми и припыленными, и думала она чаще о том, что мистер Лапка стал скучным, не приболел ли, не надо ли связать ему попонку, мысли миссис Фигг скакали с предмета на предмет и часто пропадали. Однажды, а это было в конце апреля, когда Гарри перекопал грядку под мяту и натер мозоль как раз на том самом фантазерском пальце, он вечером надел кольцо и вертел его в полусонном состоянии, и вдруг четко услышал, как его тетка подумала, что магических выбросов у племянника нет уже полгода. В испуге сдернув кольцо с пальца, он увидел, что мозоль давно лопнула, оттого колечко все в сукровице, и пришел к неожиданному заключению – сработала магия крови.       Гарри лихорадочно разыскивал тетрадь, в которую он записывал мысли, прочитанные в голове старика с длинной белой бородой, — он все же решился, подошел к самому забору, надел кольцо на левую руку и рассмотрел, как выглядит писатель, прямо Гэндальф, фыркнул про себя мальчик. Писатель-сказочник в это время попрощался с миссис Фигг, провернулся на каблуке... и исчез. Вот так, исчез прямо на глазах, и лишь куда-то вдаль тянулась тонкая дрожащая дымная полоска от того самого места, где Гэндальф вкручивался в воздух.       Мысль про кровную магию действительно звучала, мельком, и почему-то старик думал о сестрах Эванс. Гарри видел теткино свидетельство о рождении, там было написано, что она Эванс Петуния Розмари, родившаяся пятого августа одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года. Сестер Эванс Гарри знал только одних – его мама была родной сестрой тетке, наверное, поэтому он смог прочитать ее мысли, когда на кольцо попала его кровь, они же состояли из одних и тех же генов, на уроке естествознания рассказывали про ДНК и учитель рисовал на доске генеалогические деревья, подписывая процентами, сколько в ком общих генов. Гарри тогда с неудовольствием понял, что толстый избалованный кузен как минимум на четверть состоит из того же набора ДНК, что и он, а противная жадная тетка и вовсе наполовину, просто ужас.       Но зато теперь Гарри не только "видел", но и "слышал" Дадли, кольцо как будто настроилось на родственников и передавало их мысли и эмоции безо всякой крови. Он - волшебник, как и его мама и папа, которых убил злой темный маг, а его после их смерти подкинули на крыльцо, как котенка, с письмом и без документов. Он тогда простудился, пролежав холодной ноябрьской ночью на крыльце до утра, потом было много хлопот по принятию теткой опекунства, и она решила, что в ее доме этой ненормальности не будет, хватит с нее сестры. Но время шло, Гарри выдавал магические выбросы, Дамблдор на письма не отвечал – и она приняла решение нагружать племянника работой, это помогало, хотя и не всегда. Вот тогда и было принято решение устраивать мальчику постные дни, что в сочетании с работой по дому давало хороший эффект.       Гарри откинулся на подушку, очень трудно спрашивать мысленно, но он справился. Вообще-то он хотел выяснить, когда у него появился шрам с золотой нитью в нем, но, как оказалось, его уже таким и подбросили.       Губы Гарри растянулись в улыбке – он волшебник! А родители – не маргиналы и наркоманы, погибшие в автокатастрофе, а маги, которых убили негодяи, и только одно расстраивало: неужели с отцовской стороны нет родственников, может, те не так боялись бы магии и любили бы его?       Гарри записал все, что выяснил, в свою тетрадь, положил ее под подушку и уснул, по-прежнему улыбаясь. К концу мая он знал о магии все, что знала тетка, – что он уедет в волшебную школу-интернат в одиннадцать лет, то есть уже в этом году; что Гэндальф – это и есть тот самый Дамблдор, который подкинул его ненавидящим магию людям; где продаются учебники для волшебников и откуда тетка однажды провожала сестру на волшебный поезд. Интернат назывался Хогвартс, а волшебный поезд – Хогвартс-экспресс.       Миссис Федервайсер Гарри прочитал ночью, но она ничего не знала про волшебников, муж не рассказывал, значит, нужно искать другой источник информации. Но кое-что он накрепко запомнил из полусна-полуяви миссис Федервайсер – нравы в этой волшебной школе расистские, учителя равнодушные и наплевательски относятся к детям, муж иногда ворчал, что там аристократы и плебеи четко разграничены, и не повезло же ему родиться одаренным. Мистер Федервайсер потом окончил технический колледж и всю жизнь трудился в своей фирме по изготовлению чего-то механического, волшебством в присутствии жены никогда не пользовался, и одаренностью та считала умение мужа заставить работать любой механизм.       Гарри прокрался на чердак миссис Фигг и за две ночи – без настройки было трудновато наводить на нужные мысли чужого человека, но он справился – прочитал ее. Миссис Фигг на самом деле поселилась здесь с одной целью – следить за ним, опять-таки по распоряжению Гэндальфа-Дамблдора, и докладывала ему постоянно, посылая письма с совой, которая сейчас недовольно таращилась на Гарри, от усердной мозговой деятельности высунувшего язык и сведшего глаза к переносице. Миссис Фигг с нетерпением дожидалась одиннадцатилетия мальчика – он уедет почти на год, и ей не нужно будет напрягаться, а можно будет жить в свое удовольствие. Письмо из Хогвартса пришло в конце июня, за месяц до дня рождения, но этому Гарри нашел объяснение – может, тетка наугад назвала дату, когда оформляла на него документы, и родился он самом деле двадцать девятого июня, а не тридцать первого июля. Письмо он по дороге в столовую положил на телевизор в гостиной – дядя уедет сразу после завтрака, Дадли убежит играть к друзьям, и вот тут он предъявит тетке письмо. Тетка орала без перерыва полчаса, потом Гарри писал ответ на обороте письма, причём писал перьевой дядиной ручкой – он ее прибрал после того, как узнал, что маги пишут перьями. Гарри вырезал из картона перо павлина, раскрасил поярче и приклеил к нему Паркер, и тетка даже замолчала от такой наглости. Гарри довольно прищурился.       Сова миссис Фигг не возражала, когда он положил письмо в специальный тубус, один из тех, что рядами лежали на полочке у насеста, подхватила тубус и вылетела в окно. Теперь остается ждать, Гарри спрашивал, нет ли у волшебников чего-то вроде кредита, потому что тетка ему денег для покупок на Косой аллее не даст, так что вряд ли он поступит в ваше учебное заведение без вспомоществования, уважаемая профессор МакГонагалл. Он написал именно ей, а не директору, это она, по рассказу тетки, водила Лили Эванс, его маму, за покупками. Профессор оказалась высокой пожилой дамой, женщиной ее назвать язык не повернулся, и появилась она на следующее утро. Она небрежно кивнула тетке, приказала Гарри взять ее за руку, ввинтилась в воздух тем же движением, что и Дамблдор, и мальчика потащило сквозь узкую трубу и вывернуло наизнанку. Шелковая манжета на рукаве мантии строгой профессорши выскользнула из пальцев Гарри, вспотевших от волнения, он ведь зацепился за самый краешек и хотел перехватиться, но не успел.       Он летел вниз сквозь облака, летел, летел, а земли все не было. Сон про этот полет потом долго снился каждую ночь, и прекращался, едва Гарри вздрагивал, попадая в ледяную воду. Он тогда упал в соленую воду и потерял сознание от удара, а очнулся уже здесь, неизвестно когда и где.       Не было окон в этом каменном склепе, только один раз в сутки начинали мигать факелы, разгораясь, и на грубом табурете под отверстием в толстой металлической двери появлялись картонная миска с кашей и деревянная кружка с водой, которые просовывала рука, сплошь покрытая струпьями. Кружку полагалось возвращать, в отличие от размокшего картона.       Колечко на левой руке не могло "растворять" стены склепа. Лишь раз в день, перед тем, как ему просунут кашу и воду, становилось чуточку светлее, и вот так Гарри считал дни, он думал, что тьма рассеивается с каждым рассветом, пусть и ненадолго.       Обстановка была спартанской: куча соломы в одном углу, в другом – дырка в полу для справления нужд организма, и этот табурет, что служил столом. Ложки или вилки ему не полагалось, часть воды Гарри, воспитанный чистюлей теткой, тратил на умывание и ел руками комковатую несоленую кашу. Потом складывал из картона самолетик и клал у стены, садился на солому и закрывал глаза. Зачем их закрывать, если факелы, погорев минут десять от силы, гасли, и воцарялась кромешная темнота, было вначале неясно, но Гарри чувствовал, что так правильно. Понимание пришло позже, с закрытыми глазами мысли превращались в мыслеобразы, он не мог по-другому назвать то, что становилось картинкой из плавающих под веками червячков, тогда как с открытыми глазами, пусть и не видно абсолютно ничего, картинки были размытыми и нечеткими. И не удавалось "расспрашивать" Пожирателей Смерти.       Он слушал и слушал, и кольцо послушно передавало ему страшные мысли и образы, из которых к нему постепенно приходило понимание – он в магической тюрьме, намного ниже тех заключенных, кому повезло иметь в камерах окна, и дементоры считают его одним из них. Он в карцере, его сюда принесли те самые дементоры, посчитав за одного из тех узников, которым разрешались получасовые прогулки, и который вроде бы хотел сбежать. На прогулки выводили воров, да и то только тех, за кем не было обвинений в убийстве, и сроки у них бывали небольшие, но дементорам было все равно – попыткой побега считалось прикосновение к воде. То, что он ребенок, не имело никакого значения для стражников, несущих страх и отчаяние, и Гарри понял, что больше никто о том, что он здесь, не знает. О приближении дементоров он научился узнавать по похолоданию, и душевному тоже, но колечко спасало, и потому Гарри носил его, почти не снимая.       Спустя три самолетика Гарри уже знал примерное количество узников, которые читались, как раскрытая книга; узников, которые имели защиту от считывания информации; надзирателей, которые были серыми смутными тенями в сознании; и этих жутких дементоров, с холодным, будто машинным разумом. Надзирателей защищали ментальные амулеты, дементоров читать было трудно, оставались заключенные. Интересно было проникать в мысли тех из них, что имели защиту, Гарри ее не взламывал, он под нее проскальзывал.       Еще через пятьдесят пять самолетиков он научился превращаться в крысу и сбежал через дырку в полу – анимагии у Сириуса Блэка он научился быстро. Этот Сириус был самым перемешанным в мыслях, и только одна была яркой и структурированной – в нем горела ненависть к какой-то крысе, и он подробно представлял, как некий человек превращается в эту тварь, а он ломает тому шею. Снова и снова, медленно и подробно он представлял себе оборотня-крысу, и Гарри непроизвольно поддавался этому безумию и однажды очнулся крысой.       Кольцо упало на пол, соскользнув с тонкой лапки, и Гарри опять стал человеком. Привязав кольцо к руке оторванным рукавом рубашки, он уже осознанно сделал оборот – кольцо под тряпкой осталось болтаться на крысином пальчике, так что можно нырять в дырку на полу. Плыть в смеси дерьма и мочи пришлось недолго, труба с нечистотами низвергалась прямиком в море, и крыса поплыла к причалу. Лодка отошла от Азкабана в семь утра, причалила к другому берегу в полвосьмого, еще спустя полчаса Гарри, постирав одежду, лежал сытый и довольный на берегу, всматриваясь в море, но далекий остров-тюрьма исчез в серой дымке и не проявлялся, как Гарри ни крутил кольцо на левой руке.       В лодке у причала осталась корзинка с тремя бутербродами, забыл кто-то из торопящихся домой надзирателей, и термос с остывшим кофе.       Исхудавший и побледневший за два месяца без солнца мальчик съел все до последней крошки и нагишом наслаждался последним летним деньком. Что делать дальше, он еще не решил, но хуже Азкабана места в Англии нет, так что все остальное – ерунда. Гарри задремал на голых камнях, натянув штаны и рубашку без одного рукава, негнущиеся от морской воды, но чистые и не вонючие. И сам он чистый и не вонючий, только волосы отросли и торчали во все стороны, пропитанные солью.       Тут-то его и нашли. Высокий человек в черном презрительно смотрел на него сверху вниз и цедил слова сквозь зубы, впиваясь взглядом в его глаза. Гарри не отводил взгляд, он читал быстро проносящиеся в разуме профессора зельеварения изумление от цвета его глаз, сожаление и скорбь от смерти его, Гарри, матери, чьи глаза разглядел у него Снейк. Нет, не так, Долохов однажды называл этого последователя убийцы его родителей – Снейп, Северус Тобиас Снейп, вот как звали этого носатого, и тут створки на разуме и в черных глазах с грохотом захлопнулись.       Снейп резко замолк, оглядел драную одежду Гарри и спросил, где мистер Поттер изволил прятаться два месяца. Гарри ответил, что ничего не помнит после того, как профессор МакГонагалл схватила его за мизинец правой руки и он куда-то полетел, а очнулся уже здесь, полчаса назад, нашел мешок с продуктами и наелся.       Гарри Поттер не читался вообще, как будто его разум был той серой туманной дымкой, что окружала Азкабан, где Снейп провел три долгих месяца, а потом начал усиленно заниматься окклюменцией, хотя и так в ней был силен. Но даже его сверхразвитое восприятие мыслей не могло нащупать ни одного образа, а это говорило об одном – сын ненавистного Джеймса Поттера был прирожденным окклюментом. Гарри второй раз в жизни прочувствовал прелесть аппарации, Снейп махнул палочкой, прирастив к рубашке оторванный рукав, проверил дважды, как крепко он держит мальчика за руку, и они перенеслись к крыльцу банка Гринготтс.       Гарри старательно изображал испуг и восхищение, профессор Снейп выдал ему золотой ключ, вытащил из кармана газету и привалился к колонне плечом, всем видом демонстрируя, что ему гораздо интереснее читать, чем ходить по чужим сейфам.       Директор, выдавая ключ, намекнул, что неплохо бы его забрать назад и принести ему, но Снейп многое знал о проклятиях на семейных сейфах и словить какую-нибудь мерзопакость от ненавистных Поттеров не хотел. Все проклятия были отсроченными, но внедрялись неумолимо, чаще всего были завязаны на упадок не магических сил, а жизненных, и тут у Снейпа мелькнула нехорошая мысль о Дамблдоре и МакГонагалл, выглядящих намного старше своих лет. Да, они оба были в возрасте за сотню лет, но тот же Диппет, предпоследний директор Хогвартса, умерший в триста восемь, на портрете был бодрячком, моложавый Слагхорн тоже пилил вторую сотню, да и остальные маги старели медленно. Сам он скрывал внешность под многослойной иллюзией, после того как в первый год его работы в качестве ассистента Слагхорна на него стали заглядываться девушки-старшекурсницы и Синистра, а пить антидоты от Амортенции приходилось постоянно. Теперь, в свои тридцать два года, он выглядел на сорок и усиливал иллюзию постепенно, собираясь через пару-тройку лет подойти в образу пятидесятилетнего мужчины, и ведь Дамблдор никогда не спрашивал, отчего Снейп так стремительно стареет. Наверняка считает его способным забрать ключ у сироты, а проклятия за такое действуют еще сильнее. Нет, если директору надо, пусть сам отбирает ключ, а он не будет. Не будет даже смотреть, что там, в чужом сейфе, так что он отправил мальчика одного с гоблином. Волшебное существо, ростом с мальчика, зеленокожее и с острыми зубами в два ряда, было молчаливым, но на вопросы отвечало, и Гарри спрашивал. Гоблин по имени Крюкохват ответил, что обычно для покупок на первый курс хватает сорока галеонов, но берут немного больше, потому что в учебном году случаются покупки по каталогам магазинов. Курьерами в волшебной доставке служат совы, закрепленные за магазином, так что своя и не обязательна.       Бережливый мальчик обрадовался, что можно ехать без питомца, указанного в письме, профессор на вопросы тоже отвечал, кратко и сухо, но на это наплевать – сова стоила как две палочки, коты и жабы чуть меньше, но тратить деньги на них не хотелось. В Дырявом котле Гарри оказался к обеду, в номере уже стоял поднос с большой дымящейся миской мясного рагу, и мальчик бросил сундук прямо у порога.       Позже он увеличил его нажатием на клепку у ручки, вытащил покупки, все осмотрел и уложил назад, кроме белой форменной рубашки, черных брюк и туфель, а потом принял душ и с наслаждением применил к обноскам Инсендио, любимое заклинание Трэверса-поджигателя. Оно получилось сразу, едва Гарри представил себя кривящим губы в презрительной гримаске Трэверса и скопировал его интонацию. Он даже палочкой не успел взмахнуть, как тряпье от его слова вспыхнуло и загорелось, и он стоял голым на кафеле душа, а старая одежда горела и дым был сладок и приятен. На шее, рядом с колечком, висел ключ от банковской ячейки, завтра он перейдет из гостиницы прямиком на платформу, откуда отправляется Хогвартс-экспресс. А пока он выспится на мягкой кроваточке, просыпаясь лишь для ужина и завтрака.