through hell

"Ибо труден путь, темна ночь и бездонно черное небо. Но есть в нем, конечно, и высокие редкие звезды."

— Серьезно, ты с этой херней третьи сутки носишься, — раздаётся из проигрывателя знакомый голос, — ляг уже поспать, принцесса. — Я почти закончил последний куплет, — бесцветным тоном отзывается Броуди, зачеркивая очередную неугодную строчку. — Ты все равно уже ничего не соображаешь, чувак. Давай-ка уже баиньки. Спеть тебе колыбельную? — Иди нахер, — беззлобно огрызается Броуди, переползая со стула на кровать, — спокойной ночи, мужик. В ответ из проигрывателя доносятся первые ноты «The Sleeping Beauty*». Показалось, думает Броуди наутро. Во всяком случае, у него точно никогда не было этой пластинки. Если с помощью гимна можно призвать из ада древнее зло, то почему нельзя тем же способом вытащить из преисподней своего любимого человека? Броуди пишет песню. Его песня о герое, который пожертвовал своей жизнью ради спасения всего мира от нашествия демонов, о герое, чья душа сияет так ярко, что ни одно проклятое порождение мрака не смеет коснуться ее, о герое, который каждый день бьется насмерть за то, чтобы вернуться в мир живых. Вернуться к человеку, которого любит. Это — самая важная песня в жизни Броуди, и он работает над ней, практически не прерываясь. — Она должна быть на латыни, чувак, — подсказывает Закк, — иначе адская магия не подействует. Броуди отправляется в местную библиотеку и собирает там все учебники латинского, которые может найти. Библиотекарша в роговых очках окидывает его недоверчивым взглядом, но, взглянув на книги в его руках, успокаивается: ничего нового, просто ещё один малолетний сатанист решил побаловаться ритуалами. Работа над переводом занимает ещё больше времени, чем написание текста для гимна. Броуди лихорадочно листает книги в поисках нужного слова, часами мучается с грамматикой и произношением, а потом озвучивает результаты своей работы Закку, уже успевшему поднатореть в латыни, находясь там, где она — государственный язык. — Тут будет «unum tanum», а не та поебень, которую ты написал, — комментирует Закк из проигрывателя, — а в остальном все правильно. Ты большой молодец, мужик. Броуди вносит исправления и обещает в скором времени закончить самую сложную часть работы, но проигрыватель только свистит поломанной пластинкой в ответ. Закк уже ушел. В последнее время он все чаще исчезает так — внезапно, не предупредив и не попрощавшись. Броуди не спрашивает почему — не уверен, что хочет слышать ответ. Так или иначе, он понимает, — времени у них мало. С чем бы Закк ни боролся, рано или поздно оно его достанет. Броуди кидает в кофе две таблетки эфедрина — ночь предстоит долгая. — Потрясающе! Меньше двух недель, и ты закончил с текстом, чувак! — восторженно горланит из проигрывателя Закк, — ты пиздец какой талантливый, знаешь? Осталось только написать музыку, и ты вытащишь меня из этой помойки, принцесса. — Музыку, — остстраненно повторяет Броуди. Он уже почти слышит величественную, ритмичную и светлую мелодию. Мелодию для его Закка. Броуди откуда-то знает, как она должна звучать. Он позволяет себе закрыть глаза, прислушаться к этой музыке, погрузиться в неё, и… Проигрыватель разражается ужасающим грохотом и воем, выдергивая Броуди из глубины мыслей. Он пытается докричаться до Закка, но голос теряется в тысячах других отчаянных воплей. А потом на Броуди обрушивается оглушительная, безнадёжная тишина. — Закк? — тихонько зовёт он, больше всего на свете боясь не услышать ничего в ответ. — Броуди, — отзывается родной голос, — Броуди, прошу тебя, поторопись! Крик Закка тонет в скрежете заевшей пластинки.