Девушка в красном

Мы любим трагедии. Мы обожаем конфликты. Нам нужен дьявол, а если дьявола нет, мы создаем его сами.

Чак Паланик. «Призраки»

      За окнами неспешно текла обыденность, в которой кто-то брел с утренним багетом под мышкой, кто-то выводил собаку в ветровке, а кто-то катался на велосипеде, но все это не касалось ни Лилит, ни Хоуп, чья Вселенная находилась в замкнутом коконе, абсолютно отделенном от внешнего мира, где не существовало ничего, кроме них двоих. Тут царило густое и сладкое, словно взбитые сливки чувство счастья, где мать разглядывала дочь, отмечая светлую кожу, пальцы, сжимающиеся в крошечные кулачки, и серьезное до уморительности выражение лица, отчего ей невыносимо хотелось раствориться в ней полностью, чтобы та стала частью ее, окружая повсюду, подобно водороду и углероду.       — Заходи, она все равно не спит, — сказала Лилит, наблюдая, как дверь скрипнула, несмотря на тщательные попытки отвориться без шума. — Упорствует уже полчаса.       — У нее ведь гены и отца, и матери, так что обязана соответствовать, — подметила Ребекка, присаживаясь на овечий пуф, и на ее лице расцвела улыбка, когда взгляд, полный нежности, остановился на племяннице.       — Что ж, малышка, — произнесла Лилит, осторожно меняя положение дочери у себя на руках и поднимаясь с кресла-качалки. — Побудь немного с тетей.       — О нет, я уже ухожу, — нехотя отмахнулась та. — Ей нужно чаще быть рядом с матерью, а я просто заглянула проверить, спите вы или нет. Руки протянулись вперед, в которых покоилось крохотное создание, и из груди вырвался тихий лепет. Этот звук все еще воспринимался как нечто незаслуженно чистое и необъяснимо чудесное.       — Ты ее вторая мать, — произнесла Лилит, опускаясь напротив. — Вот так, — бережно поправила она сползший край одеяла. Так проходили дни, неспешно и гладко растворяясь в рутине, которая не утомляла, а наоборот, одаривала умиротворением. Но быть может, все это было лишь зыбким затишьем перед бурей, предвестием чего-то столь же страшного, как и все, что однажды уже входило в этот дом? Откуда знать, что дальше все останется так же хорошо?

***

      Часы отмерили свой ход, извещая о наступлении нового времени. В Новый Орлеан явилась осень, погода раскрывала все ее характерные черты. Начало сентября выдалось капризным, под стать малому ребенку. Непредсказуемая природа смеялась над горожанами, то заливая их светом коварного солнца, то брызгами дождя, оставляющего за собой мокрые следы на улицах. Колокольчик, прикрепленный к верхней планке темной двери, дрогнул, когда внутрь просочился очередной посетитель, и на пару секунд в зал скользнул ветер улицы, смешавшийся с плотным, как бархат, ароматом лакированного дерева, кофейного зерна и чего-то солоновато-пряного, впитавшегося в стены. В полумраке, разрезанном мягким янтарным светом, мерцали кожаные диваны, массивные столы отливали теплым глянцем, а потолок терялся в дымчатой глубине. Когда гость уселся на высокий барный стул и оперся локтем о прохладную поверхность стойки, перед ним уже возникла барменша, а на ее бейджике сверкнули знакомые буквы — Камилла.       — Прости, вчера я сказала, что она будет работать, но в последний момент она решила взять отгул, — сказала она, едва улыбнувшись, однако на лице напротив не дрогнул ни один мускул. — Я уже сбилась со счета, это шестая попытка или седьмая, чтобы с ней пересечься? Но тебе невероятно повезло, потому что она сейчас здесь, за тем дальним столиком.       — Послушав тебя, я всерьез начинаю думать, что выгляжу как какой-то сталкер, хотя это даже близко не так. Я прихожу сюда ради кофе, окей? — произнес он. — Он у вас, правда, хорош.       — Ну да, Адам, как и вчера, и позавчера, и позапозавчера…       — И мне айс латте, — перебил ее он. — Без сливок.       — Ага, — улыбнулась Камилла, пробивая заказ и нажимая на кнопку кофемашины, из которой тут же зашипел горячий пар. — Кстати, раз уж ты здесь… Может, еще один айс латте? Ну, скажем, для кого-то за дальним столиком, для той, что по уши зарылась в учебе и, я почти уверена, снова забыла поесть. Как насчет добавить к заказу чизкейк с маракуйей? Она его обожает. Ловко его так раскрутили, не дождавшись ни устного согласия, ни утвердительного кивка, а табло кассы уже выдало 10.90 долларов. Он потянулся за бумажником, расплатился, посидел пару минут, а потом взял весь заказ и направился к дальнему столику. Нечто подозрительное, напоминающее Майю, сидело в платье зелено-голубого оттенка с белым воротником, крупными пуговицами на груди и коротким передником, навевавшим ассоциации с бродвейским «Бриолином». На столе перед ней лежали раскрытые учебные томы, исписанная тетрадь, шариковая ручка и россыпь разноцветных маркеров, в то время как сама ученица погрузилась в спячку, прижимая висок к оконному стеклу, на котором, совсем рядом с носом, таяли крошечные следы дыхания. Тихо опустившись на стул напротив, он отхлебнул глоток ледяного кофе и медленно подтянул к себе тетрадь, бросая короткие взгляды то на исписанные строки, то на нее. Все уже знали, что она его заинтересовала, и столь же очевидным было то, чем обычно заканчивались такие увлечения, ведь стоило поддаться, дотронуться губами, как все меркло, чувства гасли, а интерес испарялся. Поток сновидений был прерван громким звуком шин за окном. Майя медленно раскрыла глаза, отлипая щекой от стекла, и обнаружила перед собой Адама.       — Я должна была предполагать, что рано или поздно столкнусь с тобой здесь, капитан. Уголки его рта изогнулись в привлекательной улыбке, когда звучное слово «капитан» вырвалось из ее уст.       — Ты избегала меня?       — Нет, с чего бы, — возразила она, в голосе которой все еще искрилась обида на его идиотское правило «никаких флиртов с Майей», хоть оно и было отменено в тот же день, и, возможно, в глубине души она даже поблагодарила его, ведь голову следовало окунать в учебники, а не в постель. — Я подобными вещами не занимаюсь. Он провел пальцами по прохладному, покрытому каплями конденсата стакану, затем поднес его к губам, скрывая за глотком легкую усмешку. Ткань майки натянулась на плечах, подчеркивая рельеф тела и обнажив фрагмент татуировки.       — Почему птица? За что ты их любишь?       — За то, что они могут улететь, когда все вокруг рушится, — ответил Адам. — О, и вот, — продолжил он, разворачивая руку так, чтобы татуировка стала лучше видна. — Тут не только птица. Она с шипом терновника. А у тебя есть тату?       — Да, на заднице.  Не ожидал он, конечно, получить столь подробную информацию, как и не ожидал, что она, заметив перед собой белую керамическую тарелку с чизкейком и лежащую рядом вилку, примет его как должное, не поблагодарив, хотя, возможно, просто решила, что заказала десерт сама и забыла об этом. Ее пальцы вонзились в треугольный кусок десерта, и тот почти целиком исчез в ее рту, заставив его откашляться и широко раскрыть рот, вовсе не из-за внезапных фантазий о диаметре ее глотки и о том, что туда еще могло бы поместиться, а скорее от удивления перед таким контрастом, ведь привычное женское поведение при мужчине за столом чаще включает демонстративный отказ от еды, осторожное ковыряние вилкой или скромные птичьи укусы.       — Я проголодался, — соврал он. — Как насчет заказать бургер? Порции тут, конечно, с кастрюлю, и я с такой точно не справлюсь, так что, если хочешь, можешь помочь мне ее осилить. Он едва заметно тряхнул головой, не понимая, с чего вдруг в голове выстроилась целая цепочка, где ему вдруг захотелось притащить ей бокс с тремя отсеками, в которых будет горячая домашняя еда, богатая витаминами, и, что хуже всего, приготовленная им самим, для девушки, которую он, толком-то и не знал.       — Кажется, тот хот-дог с заправки не просто застрял где-то в изгибах кишечника, а благополучно пробрался в мозг, — пробормотал он себе под нос, и в этот момент с ее губ сорвался звук, напоминающий стон, но вовсе не от удовольствия от десерта, а наполненный яростью.       — Сначала это глупое правило, а теперь ты трогаешь мои вещи! — произнесла она, резко поднявшись и забрав тетрадь, лежавшую рядом с ним. — Я, конечно, понимаю, что мы из одного города, закончили одну школу, и ты знаком с… — она запнулась, уставившись на исписанные страницы, явно ища признаки каракуль и глупых пометок. — Но это уже слишк… Эм… Что это?       — Я сделал для тебя записи, пока ты спала, — сообщил он. — Я выписал самое важное, но маркером выделил только термины.       — Но почему?        — Мне было скучно, телефон разрядился, тетрадь лежала рядом… — пробормотал он, и, услышав собственные слова, слегка поморщился, осознав, насколько глупо все это звучит. Подняв перед собой раскрытую тетрадь, чтобы спрятаться за ее страницами от собственной растерянности, Майя краем глаза следила за отражением Адама в оконном стекле, пытаясь понять, как на это реагировать. Этот парень был реальным? В зале, наполненном музыкой и гулом разговоров, сновали официантки с подносами и разнопестрая публика, на которой время от времени останавливался его рассеянный взгляд. В глубине помещения начала вырисовываться знакомая фигура, неторопливо направлявшаяся в их сторону.       — Посмотрите только, какие люди, — произнес он, а на лице его расцвела улыбка. — Ли…       — Привет, Адам, — перебила Лилит, не задерживаясь, подошла к Майе и, наклонившись, что-то тихо сказала ей на ухо.       — Привет, и все? — переспросил он, вытянув лицо. — Мы, между прочим, учились в одной школе, вполне себе ладили, и я, насколько помню, при расставании даже пробормотал что-то про карьеру футбольной звезды. Разве не полагается хотя бы из вежливости спросить, как у меня дела? Ну, хотя бы притвориться, что интересно. Так люди вроде делают.       — Мы ведь уже виделись, — сказав это, Лилит осеклась, в уме разбирая свои воспоминания по кадрам. — О, Адам, ты ли это?! — воскликнула она, схватив парня за плечи и легонько похлопывая по ним. — Как давно мы не виделись! Посмотри только, как ты возмужал и похорошел! Наверное, уже добился многих высот. Расскажи, как у тебя дела?       — Эм, хорошо, — растерянно ответил Адам, задерживая взгляд на Майе чуть дольше обычного. Едва заметно он поднял уголок брови, а затем изогнул его. — Вы знакомы?       — Мм… — промямлила Майя, страдая от внезапной духоты, и оттянула пальцем ворот платья. — Мы знакомы еще с Мистик Фоллс, — произнесла она дрогнувшим голосом, словно оказалась на допросе, где одно неосторожное слово грозило пожизненным. — Она мой самый верный друг, и я уверена, что порвет любого за меня. Буквально. Если понадобится, с удовольствием оторвет обидчику яйца, выколет шпилькой глаза или сожжет его на ритуальном костре.       — Костер? — переспросил он.        — Я сказала «КОСТЕР»?! — воскликнула она. — Нет, конечно нет! Я имела в виду… Праздничное фаер-шоу в стиле средневековья, где мои обидчики стоят на коленях, каются, рыдают, а она, в корсете, ест виноград с золотых подносов и милостиво решает: публично унизить их или сжечь… Локоть пару раз едва ощутимо ткнулся ей под ребра, намекая на то, что пора бы притормозить, и, когда она это поняла, она выдала нервный смех.       — А ты где пропадала, а? — шепотом поинтересовалась Майя, склоняясь к ней. — Обычно ты заглядываешь ко мне на работу хотя бы раз в два дня. Лилит расплылась в улыбке, и на ее лице вспыхнула такая живая, искренняя эмоция, что Майя невольно приоткрыла рот.       — О Боже, — выдохнула она, едва справившись с накатившими эмоциями. — Когда?       — Двадцать восьмого августа, — тихо ответила Лилит, называя день, когда на свет появилась ее дочь. Руки сомкнулись у нее за спиной, заключая в крепкие объятия, а губы ласково коснулись макушки в том самом жесте, что не раз повторялся за все время их дружбы.       — Надо выпить за ваше счастье!        — Только по бокалу, — с мягкой улыбкой кивнула она.       В самом сердце Нового Орлеана величественно возвышался старинный особняк, фасад которого ловил последние отблески заката, а широкие окна отражали небо, окрашенное в медные и золотистые тона.        — Где, черт возьми, Лилит? — рыкнул Клаус, скулы его были напряжены до предела, словно он готовился разорвать мир надвое. — Она ясно сказала, что…       — Сказала, сходит туда-обратно, а в итоге ее нет уже третий час. Взгляд скользнул по высоким книжным шкафам с резными фасадами, задержался на младшем брате, державшем малышку, и как раз в этот момент раздался выразительный звук, за которым стремительно последовал плотный запашок.       — Полагаю, пришло время вступить в бой с подгузником, — сообщил Клаус, поднимая Хоуп на вытянутых руках.       — Кстати, где наша сестра? — спросил Элайджа. — Ее тоже нет дома.       — Действительно, где она? Замени меня с подгузниками, а я поищу… — предложил он и уже почти передал ребенка брату, но тот с поспешностью отстранился. — Мой нос, напомню, чувствительнее, чем у тебя! Но если ты предпочитаешь покинуть поле боя, я не стану удерживать… Хотя, справедливости ради, ты только что упустил отличный шанс доказать, что не боишься испачкаться ради семьи! Это не возымело ни малейшего эффекта, братская совесть осталась глуха.       — Итак, — продолжил Клаус. — Только без пакостей, принцесса, поверь, твой папа и не с такими катастрофами справлялся. Уложив дочь и, наблюдая за беспорядочными движениями крохотных конечностей, он заметил, как те пытались нащупать его лицо. Сменив подгузник и аккуратно застегнув бодик, он вновь прижал ее к груди, ощущая, как тепло ее тела пробирается под кожу.       — Ребекки нет.       — Очаровательно, — хмыкнул он. — Вечно находится кто-то из нас, кого стоит заковать в подвал, просто чтобы сохранять баланс. Элайджа бросил на брата укоризненный взгляд, но прежде чем успел что-либо сказать, в кармане завибрировал телефон, и, едва разблокировав экран, он наткнулся на сообщение.       — Хейли написала: «Ты у меня самый лучший», — произнес он вслух, нахмурив брови. — Что это должно значить? В это время на телефон Клауса пришло аналогичное сообщение от его возлюбленной.       — Это значит, что Лилит споила Хейли, — ответил он, читая сообщение.

***

      — Малыш, не составишь нам компанию?  Серые глаза Адама поднялись на голос, и он сразу заметил, как пять пар глаз с беззастенчивым интересом следили за танцующей Лилит.       — Так, эту не трогать, парни, — встал с барного стула он. — Нельзя!       — Правильно сказано, — донеслось у него за спиной. Он обернулся и встретился взглядом с лицом, когда-то просто раздражающим, а теперь — зловеще величественным, как у Генриха VIII, когда тот услышал об измене. — Адам… Его взгляд скользнул по парню, затем застрял на возлюбленной, очарованный на мгновение каждым ее движением. Она откидывала волосы набок, ухмылялась, поднимала руки в воздух и покачивала бедрами взад-вперед. Черный топ с ремешками под фланелью, который крест-накрест облегал грудь, задирался, открывая взгляду ее живот. Облегающие джинсы подчеркивали ее изгибы, и…       — Клаус, верно? — еле вспомнил Адам, протягивая руку. Тот усмехнулся, перехватил ее и намеренно сдавил. — Приятель… Ай. Меня попросили просто приглядеть, ну, чтобы никто не приставал…       — Уверяю тебя, Лилит в охране не нуждается, а вот ты… Я уже предупреждал тебя однажды, — сказал он, и на лице не дернулась ни одна мышца, словно оно было высечено из дерева. Безупречный самоконтроль. Вот только его глаза полыхали, словно два фонаря в темноте. — Еще одно движение в ее сторону, и твои кости украсят брусчатку нашего дома.       — Я… — нервно улыбнулся Адам, придерживая свою руку. — Очень рад, что вы до сих пор вместе.       — До сих пор?! — возмутился он, сильнее сдавливая его ладонь.       — Никлаус, отпусти его, — вмешался Элайджа, положив ладонь на плечо брата, а затем перевел взгляд на паренька. — Прошу прощения за него. С каждым годом его чувство такта уменьшается.       — Он пристает к моей возлюбленной, а я еще и бестактный? Адам пробормотал нечто невнятное, пытаясь объяснить, что это Майя просила приглядеть за Лилит, утверждая, что у той на заднице встроен магнит для неприятностей. Еще немного, и кости его пальцев могли бы издать последний печальный хруст, если бы не вытянутые женские руки, создавшие определенное расстояние.       — Адам — хороший парень, не трогай его, — произнесла Лилит.        — А значит, мне достается роль злодея? — подметил Клаус, пронзая их обоих взглядом, но они стойко его выдерживали.       — Без обид, но этот чувак параноик, — прошептал Адам. — Кажется, у него профессиональный талант искать подвох даже в чашке кофе.       — Мы с этим уже смирились, — произнес Элайджа, улыбнувшись. — Подозрительность — его излюбленная форма заботы и, к несчастью весьма травматичная.       — Да не, он у нас тот еще котенок, — произнесла она. — Только, знаешь, из тех, что сначала пускают когти, а потом, может быть, позволят себя погладить. Правда, котик? Кис-кис-кис!       — Прекрати, — проговорил он вполголоса, склонившись ближе. — Лилит, у меня в этом городе авторитет, и тут у каждого слух, как у летучей мыши. Меня нельзя сводить к уменьшительно-умилительным прозвищам вроде этих ваших «котиков». Тем более это оскорбительно.       — Ладно, — хмыкнула она. — Мой смертоностный котенок. Мяяяф! По злой прихоти судьбы, удачи и всей их компании, вставших, как водится, не той частью тела к свету, мимо них проследовала девушка с мерцающими кошачьими ушками, и прежде чем он успел выдохнуть протест, ободок уже красовался на его голове. Лилит, прыснув со смеху, щелкнула его по носу и скользнула к танцполу.       — Юные, старые, живые, мертвые — ведьмы всегда занозы в заднице, — процедил он сквозь зубы, срывая с головы ободок. — Недаром в семнадцатом веке их пытались пустить на костер.       — Пойдем, — произнес Элайджа, мягко подтолкнув брата. — Заберем нашу Лилит.       — Мою Лилит. Она — моя.       — Точно, — согласился он. — Хорошо, что ты такой у нас один. В баре, где обычно витало спокойствие и умиротворение, разразился вихрь бурного веселья. Стены заливались мерцающими разноцветными огнями, мешаясь в хаотическом плясе. Люди в едином порыве двигались под ритм, подпевая последним музыкальным хитам. В этом калейдоскопе красок и шума Никлаус с трудом узнавал этот бар. Как же так получилось, что его любимое пристанище превратилось в место безумия и безрассудства? Среди множества лиц, скрывавшихся в гуще толпы, он заметил Лилит с Хейли. Они открыли бутылку, в которой плескалась густая янтарная жидкость, разлили по стопкам, и стекло коротко звякнуло при столкновении. Осушив их одним глотком, обе перевернулись вверх ногами, упершись ладонями в пол, чтобы принять участие в «Keg Stand». Бочка из дуба накренилась, выплеснув струи пенного пива в открытые рты, пока вокруг раздавались восторженные крики и хлопки. Клаус и Элайджа обменялись взглядами, которые явно выражали мысль: «Они ведь терпеть друг друга не могут». В одном из уединенных уголков, где стены были увешаны старинными картинами, изображающими как природные пейзажи, так и портреты, стояли Майя и Адам, погруженные в наблюдение. Клаус стащил Лилит со стола и перекинул через плечо. Она заерзала в его хватке, но ее усилия казались бесполезными, подобно попыткам двигать наполовину забетонированный металлический шест. С ее уст сорвалось: «Отпусти меня», на что последовал мгновенный ответ: «Прямо сейчас? Просто если я тебя отпущу, то ты упадешь головой на плитку. Мне не жалко, хочешь калечиться — пожалуйста, но я не хочу возиться с кровью». Майя захохотала, потягивая коктейль через черную соломинку.       — Ты влюблялась? — поинтересовался Адам.       — Да, я влюблялась, — ответила она. — Это было на школьных каникулах летом. Нас разлучило расстояние, а потом, вернувшись в город, я встретила другого парня, правда, у нас ничего не сложилось, потому что я умерла.       — Значит, ты, вероятно, знаешь, как понять, что ты влюблен?       — Эм, — задумалась она, взгляд ее устремился на подругу и ее спутника. — Мне кажется, нет слов, которые могли бы передать это чувство. Для меня это не вспышка, а тихое ощущение, которое проникает в повседневность. Когда тебе важно, чтобы у него был хороший день, даже если у тебя он паршивый. Когда ты без раздумий отдаешь последнюю ложку десерта, потому что хочешь видеть, как он улыбается. Когда будильник перестает быть врагом, потому что приближает момент, когда снова его увидишь. Он повернул голову в ее сторону и вдруг осознал, что утонул в ее взгляде, как в чашке густого какао с каплей ванили.       — Такое чувство, что мне вкололи инъекцию… Похерона, — обратила на себя внимание Лилит. — Лошадиную дозу. Что это за бутылка, которую принесла Хейли? Какая-то корейская настойка?       — Мы тут обсуждаем, как понять, что ты влюблен? — произнесла Майя с легкой растерянностью, на что та, едва услышав, обернулась через плечо и на секунду задержала взгляд на Клаусе, пробирающемся сквозь толпу.       — Это настоящая катастрофа, — произнесла Лилит. — Не в смысле «всe пропало», а в смысле «наконец-то все сдвинулось с мертвой точки». Ты живешь по отложенной схеме, день за днем, все предсказуемо, спокойно, даже уютно в своей рутине, пока не появляется тот, кто выворачивает твою реальность так, что перестаешь различать, где верх, где низ. Конечно, это все вызывает дискомфорт, причем тот, который точечно раздражает. Ты рефлекторно сопротивляешься, выстраиваешь стены, срываешься и провоцируешься в ответ, потому что пытаешься заглушить то, что вытаскивает тебя из границ и расширяет внутренний мир. Но вместе с этим возникает интерес, потому что один человек умудряется вызывать внутри тебя такой спектр, о котором ты не знала вовсе. Ты не замечаешь, как злость незаметно отступает перед тягой, как вместо желания придушить его возникает потребность докопаться до того, кем он был до тысячелетий ярости, до всей этой древней злобной оболочки, за которую он прячется. Уши одной из посетительниц бара уловили отголоски этих слов. Ребекка тоже была здесь, в компании Лилит, Майи, Хейли и Адама. Она смеялась, поднимала бокал, подыгрывала веселью, пока не заметила, как ее взгляд снова и снова цепляется за влюбленные пары. Ей хотелось быть частью этого, не мимолетной частью вечера, а кем-то, кого выбирают даже тогда, когда все рушится. Казалось, ее история с Марселем могла бы возродиться, но каждый, включая ее саму, понимал, что ему нужно было снова забыть о новорожденном ребенке. А значит, их совместные трепетные воспоминания о том дне были стерты. «Люди выглядят счастливыми, каждый по-своему. Я не знаю, счастливы они на самом деле или просто выглядят такими. В любом случае, они кажутся счастливыми, и мне грустно как никогда, ведь я одна не вписываюсь в этот пейзаж», — пронеслось в мыслях Ребекки.       — Могу ли я угостить Вас? Она подняла свои лазурные глаза и встретилась с аналогичным оттенком глаз. Перед ней стоял высокий мужчина с привлекательной внешностью.       — Да, можно. Спустя еще пятнадцать минут Никлаус наконец нашел Лилит. Она сидела на высоком стуле в самом центре шума и гомона, запрокинув голову от смеха, пока бармен наливал ей в рюмку прозрачную жидкость.       — Ты делаешь это нарочно? — произнес он, возникнув у нее за спиной. Его ладони легли на стойку по обе стороны от нее, заключая в клетку, а взгляд, полный хищного предупреждения, был брошен в сторону бармена.       — Я понятия не имею, о чем ты говоришь, — промолвила Лилит, хватая с белой миски дольку лимона.       — Ты прекрасно знаешь, что твоя улыбка делает со мной. Что твои эмоции делают со мной, и все же бессовестно раздаешь их другим, как конфеты, — сказал он, пока его пальцы неутомимо барабанили по барной стойке. — Хочешь проверить, как далеко я могу зайти? Я ведь и правда могу выковырять ему глаза и проглотить, как оливки.       — Ох, — повернулась к нему она. — Мне нравятся мужчины вроде тебя, — проговорила она, запуская пальцы в его волосы и медленно перебирая пряди. — Особенно вот это… Седина на висках. Боже, пожилые мужчины так сексуальны…       — У МЕНЯ НЕТ СЕДЫХ ВОЛОС! — наклонился к ней он.       — Ты в курсе, что разговаривать можно на расстоянии, — сказала она, слегка отклонившись назад, чтобы ее затуманенный взгляд смог хоть как-то на нем сфокусироваться. — Необязательно наваливаться на меня.       — Музыка гремит, Лилит. Я тебя так лучше слышу.       — Правда? — вскинула брови она. — Тогда тебе просто необходим слуховой аппаратик.       — ЛИЛИТ!       — Успокойся, — мягко произнесла она. — Попробуй посчитать до десяти и сосредоточиться на своем дыхании. Он прикрыл глаза, следуя ее совету, а затем вдруг понял.       — Я смотрю, тебя это забавляет, так? — проронил он, не сводя с нее взгляда, пока она прижимала ладонь к губам, тщетно скрывая дрожащий от смеха подбородок. Майя вышла из бара и остановилась на пороге, всматриваясь в город, который растворился в плотном тумане. Холодный ветер резал кожу и гнал по асфальту пустые бутылки и пакеты, а каждый скрежет и шелест вызывали у нее резкие подергивания и настороженные взгляды по сторонам.       — Садись, я подвезу тебя до дома, — прозвучало совсем рядом с ней, заставив ее мгновенно потянуться за перцовым баллончиком, лежащим в сумке. Однако, поняв, что это всего лишь Адам, она выдохнула и чуть расслабилась. Он перекинул ногу через седло, сел на мотоцикл и кивнул ей.       — Я не поеду с тобой, — сказала она, подходя ближе к бордюру.       — Почему?        — Мы едва знакомы, — ответила Майя, и тут же взвизгнула, когда он молниеносно выхватил у нее телефон. — Эй, ты с ума сошел?! К ее изумлению, он направил на себя камеру и сделал снимок.       — Вот, — сказал Адам, протягивая ей телефон. — Разошли эту привлекательную физиономию всему списку контактов и сообщи, что я везу тебя домой. Завтра, если тебя найдут в канаве, все будут знать, чьих рук это дело. Если хочешь, можешь всю дорогу держать палец на кнопке экстренного вызова, — добавил он, вздыхая. — А теперь я могу отвезти тебя домой?       — Сколько ты выпил?       — Полбанки пива, — ответил он с такой невозмутимостью, что она машинально прищурилась. — Мой лимит — одна. Завтра у меня тренировка. В его словах прозвучало столько искренности и честности, что ее сопротивление начало ослабевать. Плюс, служба такси славилась тем, что не спешила отрывать свою задницу.       — Ладно… Майя была углублена в процесс надевания шлема и не уловила вскрик, который прозвучал совсем рядом, в отличие от Адама. Он обернулся и увидел, как девушку, очень похожую на Лилит, подхватил мужчина и утащил со скоростью, достойной гонщика Формулы-1. Нет, правда, он видел это. Скорость была просто невероятной, будто бы у мужчины на спине был турбореактивный двигатель.       — Так мы едем?        — А… Хм… — пробормотал он, приоткрыв от изумления рот. — Кажется, я только что стал свидетелем, как аллигатор утащил антилопу на дно. Прямо посреди Нового Орлеана.       — А? Что? Я плохо слышу в этом шлеме! — прокричала Майя. — Что ты сказал?! Адам махнул рукой, словно говоря: «не важно», и завел мотор. По привычке потянулся к стеклу шлема, лишь через мгновение вспомнив, что отдал его ей. Шины мягко заскрежетали по сухому асфальту, и мотоцикл сорвался с места. Ей казалось, что он ехал так быстро, что окружающий пейзаж сливался в одну сплошную линию. Опасаясь за свою жизнь, она крепко вцепилась в него, больше не смущаясь необходимости держаться за его талию, и буквально вжалась в его спину. Но постепенно пейзаж стал различимым, и она смогла расслабиться. Они проезжали мимо французских кварталов с их живописными балконами, увитыми зеленью. Вдали маячили символические знаки города, такие как величественный Собор Святого Луки, возвышающийся на горизонте со своими готическими башнями. Также виднелся исторический район Френчмэнтаун, который привлекал внимание своими уютными улочками, пестрыми фасадами старинных зданий и многочисленными уличными кафе. Майя запрокинула голову, устремив взгляд сквозь шлем в ночное небо, и вскоре ее восторженный крик вырвался наружу, раскатился по улицам, нарушив маршрут, который должен был закончиться у ее дома, но так и не закончился.

***

      Яркое полуденное солнце заливало части комнаты, где на пастельных обоях с мелкими узорами цветов плясали солнечные зайчики. Распахнутые створки окон скрипуче колыхались то в одну, то в другую сторону. Ветер еле-еле развевал плотные шторы. Возле окна стояла кровать, где сладко сопела девица. Ее волосы, подобно темной махагони, рассыпались по подушке. Вьющиеся пряди, вероятно, уже сплелись в непослушные колтуны, но что это по сравнению с моментом, когда он любовался ею, озаренной солнцем? Клаус подошел к кроватке, где его дочь уже не спала, а с любопытством наблюдала за окружающим миром, не нарушая покоя своей матери. Увидев отца, она заулыбалась, маленькие ручки и ножки хаотично начали дергаться, пока надежные руки не согрели это создание, требующее с каждым днем все больше любви и заботы. Спускаясь по лестнице, он увидел брата, который держал крошечную чашку с эспрессо в огромной ладони, оттопырив мизинец.       — Слыхал о новом родственничке? — спросил Никлаус, опускаясь в кресло, обитое мягкой кожей цвета мокко.       — Да, у нас в самом деле год возвращения родственников, — усмехнулся на мгновение Элайджа, а затем стал серьезнее. — Впрочем, я как раз хотел поговорить о нем. Хейли упомянула, что Энтони оказал существенную помощь ее стае. Если вы решите устранить его, будь уверен, волки сочтут это объявлением войны, а в свете текущих обстоятельств: Финн, ведьмы, оборотни с его стороны… Нам нужны союзники, Никлаус. Вампиров Марселя слишком мало.       — Это воля Лилит, — подчеркнул он и в то же время начал мелкими глотками прихлебывать виски. — Распоряжаться этим она будет так, как сочтет нужным. А мы, как ее семья, не обсуждаем ее выбор, мы его поддерживаем. Что касается волков… Им давно пора понять, что каждый, кто не склонит голову передо мной, рискует остаться без нее.       — Заявляя подобное, ты не строишь альянсы, ты их подрываешь, — возразил старший брат. — То, что волки временно действуют в унисон с нами, еще не означает, что они станут терпеливо глотать каждую вспышку твоего насилия. Ты, как никто другой, должен понимать, что подобные шаги не устрашают, а провоцируют.       — Поверь, я прекрасно понимаю, откуда растут ноги. Я уже не раз ловил себя на мысли, что все это непокорство и дерзость волков берет начало от одного конкретного источника. Их лидер, Джексон, не просто отказывается склонить голову, он едва ли не в каждом разговоре ищет повод оспорить мои слова. Но стоит убрать его, и вся их стая, оставшись без вожака, превратится в цепных шавок, которых легко дрессировать. Так как насчет того, чтобы наконец избавиться от него? К тому же, это сыграет тебе на руку, ведь он твой прямой конкурент в борьбе за Хейли. В подобных случаях лицо Элайджи знало лишь два выражения. Первое — когда обе брови взлетали вверх, выражая немой вопрос, как, прожив рядом столько веков, его младший брат всe ещe умудрялся находить новые способы удивить исключительно в худшем смысле. Второе — когда одна бровь медленно изгибалась, отчего начинало отчетливо пахнуть отцовской поркой.       — Перестань, — с ехидством бросил Никлаус. — Я начинаю задыхаться от зловония твоего осуждения. Скрип старой ступени прокатился вдоль стен, и братья одновременно подняли взгляд. На лестничной клетке появилась Лилит с небрежно собранными в хвост волосами, в просторной серой футболке из мягкого хлопка и белых гольфах. Она молча направилась к холодильнику, отворила дверцу и извлекла оттуда пакет крови.       — Кажется, я умираю, — хрипло выдохнула она. Попытка открыть глаза провалилась, потому что веки казались смазанными суперклеем, а внутри черепа пульсировала дискотека. Это было худшее чувство, которое когда-либо она испытывала. Отвратительное похмелье. Прохладная, такая нужная сейчас кровь коснулась губ, и пальцы непроизвольно сжали пакет, усиливая напор. Она резко выдохнула, вытянула последние капли и бросила пустую упаковку в ведро под раковиной, после чего подняла взгляд и застыла.       — Желтые листья… Они же вчера были зелеными! — нахмурилась она, вглядываясь в окно, где ветви клена тянулись к небу. — Какого дьявола?       — Доброе утро, предводительница травяных отваров и текильных загулов, — произнес Клаус. — Надеюсь, месяц веселого угара прошел не зря?       — Какой еще месяц?       — Ну, если бы ты не мешала виски с настойками сомнительного происхождения, текилу с шампанским, а потом не перешла на десятки коктейлей с абсентом и ромом, то, возможно, вспомнила бы, как вместе с Хейли вычеркнула из жизни ровно тридцать дней непрерывного запоя. Зрачки расширились, когда его слова врезались в сознание, как ледяной осколок, разрубив похмельную одурь быстрее любой дозы крови. Однако, заметив на его лице коварную полуулыбку, она поняла, что он, конечно же, издевался, а самое обидное заключалось в том, что она уже успела в это поверить.       — Обхохочешься…       Часовая стрелка перевалила за два, отмеряя время между срочным распоряжением одного древнего гибрида и расплывчатой сутью самого поручения, на которое он велел поспешить. Приняв горячий душ, Лилит сбрызнула волосы разглаживающим спреем, чтобы они легли гладко и блестели, как шелк. Глаза украсили черные стрелки, вытянутые вдоль верхнего века. Подобрав узкие черные джинсы и короткие сапоги на прочном каблуке, она завершила свой образ кофтой из мягкого кашемира, которая свисала с одного плеча.  Выйдя из дома, она прикрыла за собой дверь, и взгляд сразу упал на ее мотоцикл, припаркованный у бордюра, на котором, к ее немалому удивлению, восседал Никлаус. Вид его на двухколесной технике, которую он обычно презирал за отсутствие комфорта и хотя бы минимальной защиты от дождя, показался странным и подозрительным.       — Значит, дело срочное, быстрое и, вероятно, с элементами погони… — прокомментировала она, подходя к мотоциклу и перекидывая ногу через седло. Прижавшись ближе и обхватив его за талию, мотоцикл тут же сорвался с места, но стоило им выехать за городскую черту и увидеть впереди плотный лесной массив, как она прищурилась. — Мы едем искать усыпальницу какой-нибудь древней ведьмы, или все куда банальнее и кто-то просто станет нашим ужином? Или, может, ты решил, что пора кому-то раздать по задницам за непослушание?        — Нет, мы просто проводим время вместе, дорогая, — отозвался он, приглушив мотор. Слезая с мотоцикла, он стянул с себя куртку цвета крепко заваренного кофе и бросил ее на седло.       — Ты знаешь, мне действительно приятно, что ты не только стал посвящать меня в свои дела, но и позволяешь иногда, редко в них участвовать, — сказала она, скользнув взглядом по его куртке. — Но если бы я знала, что нас ждет грязная работенка, ни за что не надела бы кашемир, да и лопату прихватила бы заранее, чтобы выкапывать чьи-нибудь кости или, наоборот, прикапывать свежих. Его губы расползлись в улыбке, и, не отрывая взгляда от ее глаз, он медленно стянул с себя одежду, слой за слоем, пока не предстал перед ней в первозданной наготе. В глазах вспыхнул янтарный свет, живо напомнивший угольки трепещущего огня, и в тот же миг воздух наполнился хрустом костей, после чего перед ней возник крупный серый волк. Лилит чуть наклонила голову набок, прищурившись, и животное повторило ее движение с точностью зеркального отражения.       — Мы что, правда, как дети будем носиться по лесу, хватая друг друга за зад? — спросила она, и вырвавшийся смех с ее губ разлетелся по утоптанной тропинке. В ответ волчья морда коротко рыкнула и кивнула вперед. — Ладно, ладно, беги, пока я не вцепилась тебе в хвост. Глаза вспыхнули янтарным светом, а одежда скользнула с тела и легла поверх куртки на седле. Кости смещались с точностью ритма, заданного сердцем, и когда ветер пронесся сквозь листву, он задел белую шерсть, заставив ее мягко колыхнуться. Морда вытянулась к воздуху, а веки сомкнулись под наплывом ощущения, которое заполнило каждую жилу. Лилит ощущала то же, что и ее волк: восторг первозданной свободы, слияние с лесом и азарт в каждом толчке лап. Где-то вдалеке прозвучал вой, и ее волчьи уши, как непревзойденные локаторы, немедленно направились в направлении звука, а лапы, словно исполинские пружины, мощно оттолкнулись от земли. Белый волк понесся за серым по залитому солнцем лесу. Они весело резвились, преследуя друг друга сквозь заросли, словно дети среди игровых полян. Открывали для себя новые уголки лесной глуши и находили удивительные места, где запечатлевали свои следы. Падали на пушистую траву, игриво кусая друг друга и взбирались на вершины холмов, чтобы вместе завыть.       — Тебе понравилось? — спросил он, вглядываясь в ее глаза, в которых все еще отражался восторг, пока перед ними раскидывалась гладь озера. — Думаю, я заслужил поцелуй. Сейчас.       — Как скромно ты себя оценил, — усмехнулась Лилит, ловя его взгляд.       — Назначь справедливую цену. Я не откажусь от бонуса. Она потянулась к нему, мягко коснувшись его губ с намерением остановиться на этом, чтобы подразнить, но, встретив его взгляд, увязла в его глубине, как в трясине. В следующее мгновение она прижала его к ближайшему дереву и припала к его губам. Их жадность подогревалась звериным инстинктом, а спешка всерьез напоминала поведение тех, кто только что услышал в сводке новостей, что к Земле мчится комета, и у них осталось всего пару минут, чтобы слиться друг в друге.        — Ты знаешь, что нужно делать, — произнес он, подхватил ее, и когда ее ноги обвили его талию, резко развернулся, прижимая ее к дереву.       — Пожалуйста, не останавливайся.       — Надо отдать тебе должное. Ты большая умница, — прошептал он, растворяясь в довольной улыбке. — Просишь вслух и даже не забыла сказать «пожалуйста» — лучшее доказательство того, что мои уроки не пропали даром.       — Похвально, что ты гордишься своими педагогическими талантами… Но, к сожалению, вместе с этим раздувается и твое эго. Растет как на дрожжах и, похоже… Ах, — выдохнула она, когда одним стремительным, пронзающим рывком он вошел, успев подложить руку ей под голову, чтобы та не ударилась и не заработала сотрясение. Длинный язык, едва успевший блеснуть ядом, оказался занят делом куда более приятным и полезным, когда их губы снова слились в поцелуе. На кончиках его пальцев проступили когти, оставив по ее коже тонкие алые следы, из которых кровь выступила, как россыпь редких жемчужин. Оторвавшись от ее губ, он медленно провел языком по ложбинке между ее грудями, собирая рубиновые капли, пока перед глазами вспыхивали бордовые всполохи. На языке таял терпкий вкус его волчицы, будто сок спелых ягод, омытых утренней росой, что окончательно вскружил ему голову и подстегнул двигаться быстрее.  Опьяненная вожделением, она обвила его шею, прижимаясь всем телом, и хотя шершавость коры впивалась в позвоночник, острая боль не отталкивала, а, напротив, сжимала низ живота сладкой волной. Тишину леса нарушали лишь приглушенные стоны, обрывистые вздохи и глухое рычание, прокатывавшееся по воздуху, как отголосок далекого грома. Но быстрый ритм замедлился, а затем вовсе прекратился, хотя она продолжала ощущать каждый дюйм его тела, проникающего между ее бедер. Лилит приоткрыла губы, готовая возразить, но Клаус бросил на нее предупреждающий взгляд, сжимая пальцы на ее бедре, вынуждая замереть в молчании. Контуры его лица обострились, жилы на шее натянулись, как перетянутые струны, готовые лопнуть. Вены на его руках набухли, а в плечах сгустилось напряжение, когда он уронил голову на чувствительный участок ее шеи. Она почувствовала, как томный выдох скользнул по коже в попытке вернуть дыхание в норму, и уловила момент, когда его зубы сомкнулись на участке, а следом за ними пришли поцелуи.   Медленными, ласковыми движениями он начал двигаться вперед и назад, наслаждаясь тем, как она сжимала его внутри себя. Тепло, исходящее изнутри, было таким родным и захватывающим, что капли пота выступали на коже от напряженного стремления сохранить это блаженство дольше, ведь после рождения дочери им не выпадало случая остаться наедине, и теперь их страсть рвалась наружу, как бурный поток водопада. В груди зародился стон, движения становились все быстрее, а тугой узел глубоко внутри продолжал сжиматься, пока внезапно не разорвался с оглушительной силой. Они остались в неведении, произнесли ли имена друг друга, выкрикнули ли что-то бессвязное, но казалось, что прошла целая эпоха, прежде чем они вновь обрели способность открыть глаза.       Солнце медленно уплывало за кромку неба, оставляя за собой алое сияние, смешанное с оттенками расплавленного золота. Один из последних лучей лег на ствол дерева, уже помеченный ими. Клаус в это время неспешно выводил на шероховатой коре их инициалы, пока Лилит наблюдала за этим.       — Это уже чересчур мило, — подметила она, склонив голову и разглядывая кору. — Осталось только обвести все сердечком, пустить стрелу Купидона и приписать внизу «люблю навеки».       — Я просто отметил территорию, — буркнул Клаус, как раз в тот момент, когда уже подносил нож, чтобы обвести буквы в аккуратное сердечко. — Теперь это дерево — наша собственность.       — Конечно-конечно, — усмехнулась она, приблизившись. — Но сердечко все-таки дорисуй, а то подумают, что под деревом зарыты два трупа. Исключительно по ее просьбе, а вовсе не из-за собственных «нисколечки не сентиментальных» порывов, он все-таки дорисовал сердце, и они, держась за руки, двинулись вдоль леса. На самом деле эта вылазка имела две цели: насладиться друг другом и организовать некую встречу. Шаг за шагом он вел ее по тропинке, ведущей к лагерю, и именно здесь ее слух уловил, как лесная тишина сменилась многоголосием. Лилит настолько увлеклась наблюдением, что не позволила вопросу «зачем мы здесь» даже мелькнуть в ее голове, хотя ответ на него был предельно очевиден. Мужчины собирали охапки дров, разжигали костры и обменивались охотничьими и рыболовными байками. Женщины чистили корнеплоды, нарезали зелень и одновременно присматривали за детьми, которые резвились среди деревьев и кустарников, играя то в прятки, то в догонялки.  Клаус уловил краем глаза, как на губах Лилит мелькнула едва заметная улыбка, и в горле встал ком тревоги размером с пхеньянский стадион имени Первого мая. А вдруг она и правда хотела бы стать частью их мира? Бросить его, оставить его семью за спиной, забрать ребенка и окунуться в, что уж там скрывать, куда более перспективное, безопасное и до обидного светлое будущее, которое он никогда не смог бы ей дать. Пальцы, сами того не замечая, сильнее сжали ее ладонь, и она на мгновение перевела взгляд на него, но в ту же секунду из лагеря раздался отклик по имени — имя, которое тут же прояснило истинную цель визита. Под ногами словно дрогнула земля, и если бы она была птицей, то, расправив крылья, взмыла бы прочь.       — Только не сегодня, — проговорила она, пытаясь вырвать руку из его хватки. — Сегодня один из тех редких дней, которые я хочу перелистывать в памяти снова и снова, и он не должен закончиться вот так. Завтра я обязательно покончу с этим.       — Мы и так слишком долго откладывали это дело, которое может поставить под угрозу безопасность нашей дочери, — прошептал он. — Если ты не готова, просто скажи. Дай мне разрешение, и я сам все сделаю.         — Нет… Но на кончике языка пульсировало совсем иное: «да, сделай это сам и избавь меня от подробностей». Однако мысли, как назло, сцеплялись одна за другой, как вагоны поезда. Чего ты боишься? Встретиться с собственным дедом? Услышать от него нечто такое, что заденет струны души? Бояться не стыдно, это естественно, но ты уже взрослая, с ребенком на руках, так вдохни, расправь плечи и ступай.

***

      — Ты очень похожа на своего отца. У него тоже были голубые глаза цвета горных озер и темные вьющиеся волосы, что при солнечном свете отливали бронзой. Даже родинки у вас, если память мне не изменяет, в тех же местах, — вздохнул с грустью Энтони, вспоминая лицо своего сына, того семилетнего мальчика, каким он запомнил его навсегда. — А Мари у нас была светловолосой, с глазами цвета лесного ореха, но от нее тебе достались эти длинные, тонкие пальцы. Мы с ее матерью были уверены, что она станет пианисткой. Может, ты играешь?       — Хватит, — произнесла Лилит, не глядя на него, но чувствуя, как его взгляд прожигает кожу до костей. — Не пытайся выстроить между нами что-то… Родственное. Мы оба знаем, насколько поздно для этого балагана. Конечно, он попытался возразить, что еще вовсе не поздно, но она его не слушала. Указательные пальцы легли на его виски и потянули за нити памяти, в которых она намеревалась выяснить, что именно ему известно. Перед ее внутренним взором открылись три тома собственной жизни, и, пребывая в последнем, она никак не ожидала внезапно сорваться на страницы второго, где мгновенно запуталась в вязкой паутине прошлого. Где верх, а где низ она не понимала. Как выбраться отсюда? Карусель воспоминаний продолжала кружиться все быстрее и быстрее… В ней она летела и летела, маша руками, цепляясь тонкими пальцами за что-то, лишь бы не видеть такие живые и родные лица, к которым не была готова.       — Лжец… — хрипло выдохнула она. — Ты говорил, что в последний раз видел своих детей, когда им было по семь, а сам следил за каждым их шагом! Видел, как Мари закончила школу, поступила в университет и вышла замуж за Жака. Как ее брат подавал документы в три вуза, а в итоге пошел на подработки. Видел, как он попал в ту чертову аварию, потому что был измотан, возвращаясь с ночной смены! Так, может, ты все это и подстроил? Стоял в стороне, любовался, как он умирает?       — Нет, нет, ты все не так поняла! Я клянусь, эти воспоминания не мои, — вскинул руки он. — Пойми меня. Я знал, что мне, скорее всего, не жить, и обратился к ведьме, потому что иначе не мог. Я хотел знать перед смертью, как прошла жизнь моих детей. Были ли они счастливы. Росли ли в любви…       — Ты обратился к ведьме?! Ты хоть понимаешь, во что втянул меня? — процедила Лилит сквозь зубы, сжимая ближайшую ветку так, что та хрустнула, отчего он резко вскочил и отпрянул. — Я не собиралась тебя убивать, но теперь у меня просто нет другого выбора.       — Прошу, выслушай. Я не прибегал к помощи ведьмы напрямую. Я обратился к Хейли, той, кому вы доверяете, и был уверен, что так все останется в безопасности. Именно она, по моей просьбе, нашла ведьму и передала мне воспоминания.       — Не пытайся мне зубы заговаривать! — отрезала она. — Сначала ведьма, теперь еще и волчица. Кто следующий? Из его уст прозвучало имя той самой ведьмы, «Давина», отчего гортанный рык Лилит встряхнул лесную тишину, вспугнув птиц с ветвей деревьев. Ни секунды больше она не собиралась выслушивать эту сляпанную на ходу схему, напоминавшую жалкое оправдание школьника, застуканного на краже. Пальцы вновь легли на его виски, вытягивая воспоминания одно за другим, вплоть до последней ускользающей крупицы. Никлаус все это время стоял у мотоцикла, сжимая в руке телефон, но когда из глубины леса донесся хриплый рык, тут же рванулся туда, где оставил Лилит и Энтони. На первом же изгибе тропы, у пересечения лесных просек, он столкнулся с ней: хмурой, опечаленной, с тенью боли отпечатанной на лице.       — Что случилось? Он тебя обидел?  Подойдя ближе, он осторожно приподнял ее подбородок. Ее ресницы, словно черные перья, опустились на бледные щеки, а губы едва заметно дрогнули.       — Он совершенно не осведомлен о нашем положении. Он не знает о Хоуп, даже не осознает, что его волчьи инстинкты ведут не ко мне, а к нашей дочери, и у него нет никаких злых намерений в отношении нас, — произнесла Лилит, сопровождая слова тяжелым выдохом. — Я видела ту самую аварию, в которой погиб мой отец. Он умолял ту машину, что сбила его, вернуться. У него не было тяжелых ран, он мог бы выжить, если бы ему просто помогли. Она прикрыла веки, и в окутавшей темноте вспыхнул образ собственного отца. Прошлое подхватило ее, и осенний вечер уступил место летней ночи. Ноздри наполнил запах раскаленного асфальта, пропитанного бензином, дымом и кровью, медленно клубившихся в воздухе.       — Отец, умирая, думал обо мне. Как я буду выглядеть, какие черты унаследую, кем стану, а я ненавидела его за то, что он просто оплодотворил мою мать и умер, оставив меня. Я даже не удосужилась запомнить его имя, потому что не видела в этом смысла, ведь в моей жизни его никогда не было и не будет.       — Дерек, — произнес он. — Его звали Дерек Блейк.       — Дерек, — повторила она, чувствуя, как стыд наполнил карманы. — Ух ты… Что ж, теперь запомню. Он обнял ее за плечи и осторожно притянул ближе, пока слезы струились по ее щекам, оставляя солоноватые следы.       — Я не смогла его убить. Я наложила заклятие, и если он проговорится о нашей связи или кто-то попытается проникнуть в его память, он умрет. Рука не поднялась…       — Не нужно, Лилит, — перебил ее Клаус. — Ты поставила защиту, и этого достаточно. Будем наблюдать за ним.

***

      Тьма окутала город своим плащом. Промозглая пасмурность играла убаюкивающую мелодию в симфонии с ритмом барабанящих за окном капель. Лилит свесила ноги с постели, аккуратно наступая на половые дощечки, чтобы не нарушить покой спящего Никлауса. Опустив ручку двери, она тихонько приоткрыла ее и затворила за собой. Это была одна из тех ночей, когда мысли пульсируют под кожей, не давая телу раствориться в забвении сна. Да и как можно было уснуть после всего произошедшего?  Мысли метались, как сорванные листья под ветром, от образов прошлого к щемящему чувству страха. Возможно, Энтони и не представлял реальной угрозы, но эта едва уловимая тень опасения все равно вела к искушению избавиться от него. Но стоило этой мысли зазвучать отчетливее обычного, как внутри вспыхивало: «давай, сделай это, и потом попробуй посмотреть на себя в зеркало». Может, дело было в Жаке и Мари, которые с неба наверняка прожгли бы ее взглядом осуждения? А может, дело было в нем самом? В старике, окруженном людьми, но все равно одиноком, жизнь которого большей частью прошла в тоске и бесконечных поисках своих детей, и потому его по-человечески было жаль.       — Лилит, — прозвучал голос, заставляя ее вырваться из размышлений. Взгляд скользнул вправо, и там она заметила свою ручную собачонку, чей жалкий вид был настолько удручающим, что даже злорадство не пришло. Капельки пота на лбу то и дело стекали вниз, пропитывая серую футболку.       — Мне нужна помощь. Невооруженным взглядом было ясно, что ему срочно требовалась помощь, вот только оставался один вопрос: а что именно произошло? Лилит настойчиво расспрашивала, параллельно прокручивая в голове вчерашний вечер, когда поддалась на нытье субъекта, просившего немного свободы, мол «хоть до ближайшего магазина дай дойти и купить комиксы, а то старые зачитаны до дыр, включая страницы с рекламой зубной пасты». Однако на все вопросы он извивался, как мыло в воде, то и дело прибегая к лжи, причем вовсе неубедительной.       — Хочешь сказать, что в процессе обучения новым заклинаниям ты умудрился навлечь на себя порчу? — промолвила она. — Да еще такую, с которой не справляется даже сифонская природа? Что ты за ересь мне несешь тут?       — Да, именно так все и произошло! Если бы я мог самостоятельно разрушить это «несчастье», я бы не обратился к тебе. Но увы, — произнес Кай, прислонив руку к месту клейма. — Это не работает! Несмотря на открытое окно, комната очень быстро начала заполняться едким дымом.       — Говори правду, — потребовала Лилит.        — Да я уже все изложил!       — Говори! — повелела она, и он немедленно раскрыл все.       — Я сговорился с Колом и отправился к Финну, — тут же признался он. — Мы, по сути, должны были просто разыграть перед ним спектакль, мол, мы на его стороне. Кол уверял, что Финн сможет разорвать нашу связь, но вместо этого этот ходячий саркофаг наложил на нас какую-то извращенную порчу.       — Ты чертов предатель!       — Ох, ох, ох, — с преувеличенным возмущением выдохнул Кай. — А чего ты ожидала? Девятнадцать лет одиночества с беседами с мебелью, и вот я, наконец-то, выбираюсь на свободу, только чтобы снова угодить под домашний арест с гиперконтролирующей трибридкой. Я ведь намекал, что прогулка хотя бы раз в неделю — это не каприз, а вопрос психического здоровья. Так что, да, я слегка сорвался, — развел руками он. — С детства усвоил, что в этом мире или ты, или тебя. Все играют в доброту ровно до тех пор, пока не пахнет жареным. Так что я всего лишь сделал то, чему жизнь меня учила — спас собственную задницу. К тому же в этой семейке я и так мишень. Стоит вашему Санте проснуться не в духе, и я первый, кто пойдет под удар.       — Тебя приняли в этот дом, считали своим, а ты… Он истерически засмеялся, опираясь о стол, чтобы удержаться на ногах.       — Этот тип, Кол, чертовски точно тебя раскусил, — сказал он, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Стоило мне хоть на миллиметр сблизиться, дать повод подумать, что у меня вообще есть сердце, и ты уже выключаешь голову, отключаешь инстинкты и начинаешь верить, что в каждом, мать его, есть хоть капля чего-то хорошего, и какая же ты умница, что, мол, нашла это там, где другие даже не искали. В этом вся ты, Линда. При таком-то жизненном опыте все равно подставляешь спину, в которую снова с удовольствием ткнут. Закрыть бы уши и не слышать его насмешливых речей, убежать, исчезнуть, испариться, растаять и навсегда стереть это из памяти. Она словно карабкалась на гору, то и дело соскальзывая, не находя ни опоры, ни за что уцепиться.       — Глядя на твою боль, внутри все сжимается, — произнес Кай, то ли усмехаясь, то ли нет. Лилит не смогла разобрать этого.        — Ты всерьез полагал, что сможешь разрушить эту связь? Может, у гибридов Никлауса и была лазейка, но твой случай куда сложнее. Даже если где-то и существует путь, ты правда думал, что тебя просто отпустят? Кол не просветил тебя? Неужели ты ничего не слышал о Кэтрин? — спросила она. — И с чего ты вообще взял, что я разглядела в тебе хоть что-то хорошее? Неужели до твоих мозгов так и не дошло, что тебе просто дали шанс? Возможность доказать, что тебя не обязательно устранять и что ты, если уж сильно постараешься, способен хотя бы попытаться измениться. Он складывал ее слова внутрь себя, как стопку блинов, и когда последний лег поверх остальных, а сверху щедро плеснули кленового сиропа, его осенило. Его ведь должны были прикончить сразу после разрушения связи между Бонни и Еленой, которая, между прочим, уже как бы давно разрушена, а он все еще дышит. Это странное «дышит» вдруг начало обрастать пугающе логичными очертаниями. Похоже, ему и впрямь выделили некий пробный период, чтобы он доказал, что из него выйдет ценный экземпляр, незаменимый член коллектива и, ну, хотя бы условно адекватный нормальный парень, а он это просрал. И вишенкой на сиропной башне стало то, что единственный шанс на спасение — у нее. Потому что никто не станет его спасать, и вовсе не только из-за того, что он сифон, а потому что за ним тянется такой шлейф грехов, что и на три жизни впору расписать.       — Стой, — выдохнул Кай, когда Лилит подошла к двери, распахнувшейся прежде, чем ее пальцы коснулись ручки. В проеме показалась гибридская морда с выражением, в котором раздражение соседствовало с интересом. — Я не хотел, чтобы все вот так получилось, и то, что сказал, я тоже не планировал. Оно просто… Как-то само вырвалось.       — Посмотри на это лицо, — произнесла она, указывая на себя. — Это последнее, что ты видишь перед своей смертью. Всю жизнь ты был никому не нужен, провел девятнадцать лет в одиночестве и умрешь так же. Прогремела гроза не только над Новым Орлеаном, но и в душе Лилит, где молнии били по венам, а злость царапала горло, как кость от рыбы, которую ни проглотить, ни выплюнуть. Клаус шел следом за ней и, конечно, уловил обрывки разговора, от которых язык так и норовил сорваться в паре ядовитых замечаний, ведь она не уследила за Каем, но сдержался, потому что и сам, по сути, не углядел за родным братом.       — Лилит…       — Я убью его!       — Хорошо, — спокойно кивнул он. — Но не здесь. Ни капли крови в доме, где живет наш ребенок, и никаких больше криков и ссор, так что прошу, будь добра, воздержись от всего этого шума.       — Я живьем сдеру шкуру с Финна, — прошептала она, взглядом прожигая стену насквозь. — Его плоть станет моим трофеем. Угу, да, знали мы уже это, но… Постойте, Финн? Как это Финн? Клаус был абсолютно уверен, что речь шла о Кае, хотя, если уж быть честным, Финн действительно тянул на почетное первое место в списке тех, кого давно следовало бы намотать на ближайшее дерево.        — Я разберусь с ним, а ты позаботься о том, чтобы смерть Паркера растянулась на вечность и состояла исключительно из агонии.       — Что? — возмутилась она. — Я пойду с тобой.       — Послушай, — вздохнул он. — Ты уже не раз доказывала, что можешь разносить врагов, но Финн — это другая лига. Рядом с ним ведьмы, оборотни, и, между прочим, он все еще до чертиков зол за то, что мы сотворили с Эстер. К тому же, я считаю, что драться на мечах со «смертью» ты, возможно, еще не готова, но зато ты можешь стоять со мной рядом и… Хмуриться на нее.       — Хмуриться на смерть?        — Да. Хмуриться, махать на нее руками и показывать средний палец, пока мы с Элайджей расчехляем свои катаны.       — Хрена с два, сэнсэй, — прорычала она. — Я иду с тобой. Скулы на его лице напряглись, пока он стоял, глядя на этакую моську, лающую на него.       — Ты меня разве не услышала? Ты никуда не идешь! — завопил Никлаус, забыв о собственных правилах не кричать в этом доме, которые он создал всего несколько минут назад. — Может, у тебя снова дезориентация, проблемы со слухом или врожденная неспособность воспринимать мой голос? Повторяю, медленно и внятно: ТЫ. НИКУДА. НЕ. ИДЕШЬ. Лилит скрестила руки на груди, с интересом размышляя. Ага, Эльза из «Холодного сердца» — это она, точно. Но кем является Клаус? Принц Ханс — определенно не он. Не совпадает. Ханс стремился использовать силы Эльзы в своих собственных корыстных интересах, в то время как Клаус пытается заключить ее в ледяной замок, чтобы оберегать от опасностей.       — Насколько я помню, Финн пользуется заклятием сокрытия, так что, просвети меня, пожалуйста, как ты собираешься его найти без ведьмы? — поинтересовалась Лилит, и сказанное прозвучало настолько метко, что Клаус только и смог, что приоткрыть рот. — Конечно, вариант выловить в три часа ночи Давину никто не отменял, но ее еще попробуй найди. Можно попытаться сунуться к остальным, ведь их в квартале хватает, расплодились, как блохи, но есть нюанс. Нас, мягко говоря, все они мечтают сжечь. А вот я здесь. Меня не нужно уговаривать на коленях, я не только компетентна, но и самый надежный твой вариант. Его рот захлопнулся так, как захлопывают пустой кошелек — бесполезно шарить, если внутри нет ни одной монеты.       — Гибрид и его трибрид против армии злодеев, аж дух захватывает, — с сарказмом фыркнул Никлаус, сжимая ее предплечье и выводя из дома. На улицах царила непроглядная тьма, ибо фонари оставались немыми свидетелями отсутствия света. Стены, покрытые грязью и увенчанные различными надписями, в основном имеющими нецензурное содержание, тесно соседствовали с аварийными высотками, выглядевшими, как будто времени на них уже не осталось. Вдалеке, уходящее до самого горизонта, тянулось кладбище. Туда и направлялись их шаги. Мрачное и величественное, окутанное дымчатым туманом, оно наполнялось бесчисленными могилами и часовнями, обнесенными низкими оградами. Над памятниками возвышались разнообразные кресты: высокие, низкие, прямые, покосившиеся и сломанные.        — Вам здесь не рады! — воскликнул кто-то, вырываясь из плотной туманной завесы.        — Ах, вот оно как… — произнес Клаус, прищурившись, когда из тумана начали проступать силуэты оборотней, а затем глянул на Лилит. — Я же говорил, как они будут счастливы нас видеть.        — Раз уж дорогу сюда нашли, значит, и обратно найдете. Ступайте, пока целы. Иначе выдерем позвоночник и выставим как дорожный указатель, чтобы в следующий раз сюда не совались. Лилит аж на миг оторопела от такой самоуверенной бравады, будто услышала не угрозу, а случайно заглянула на репетицию третьесортного стендап-шоу.       — Ну же, дамы вперед, — произнес Никлаус, пригласительно протягивая руку, и на его лице промелькнула улыбка, как у конферансье в цирке. Казалось, ну вперед, иди уже, устраивай бойню, заливай улицы кровью, развешивай кишки по уличным фонарям, но вся эта решительность где-то по дороге выветрилась, вместе с ней и злость, сдувшаяся как шарик. Тем более речь вообще-то шла о Финне, а не о кучке бессмысленных жертв, которых выстроили живым щитом, и именно в этот момент до нее дошло, что под словами о ее неготовности он имел в виду не физически, а морально.       — Не будьте идиотами, развернитесь и бегите, пока есть ноги, — обратилась она к оборотням, предостерегая их.       — Сучка Клауса тоже решила тявкнуть? Ничего, мы тебя на десерт оставим — посидишь, посмотришь, как твоего любимого по кусочкам разбирают, а потом уже ты пойдешь в расход. А ну так, то после подобных заявлений печень обычно ищут в радиусе трех метров, а на кладбище появляется пара свежевырытых ям. Лилит взмахнула рукой, и один за другим, точно фигуры на шахматной доске, оборотни начали падать. Клаус, сложив руки за спиной, неторопливо прошелся вдоль линии, с нескрываемым изумлением и ехидным интересом разглядывая кучку визжащих шавок, чьи позвоночники трещали один за другим, и это, на минуточку, при всех их лунных колечках надетых на пальцы. Позади мрачного кладбища возвышался многоэтажный дом, внутри которого в одной из квартир томился Финн. Последние капли чая медленно остывали в кружке, сердце билось ровно, слух улавливал отголоски боли, тогда как нутро явственно чуяло приближение двух энергий. Одна из них отзывалась чем-то родственным, звала на уровне крови, другая, темная и грязная, сочилась сквозь бетон, пропитывая стены, и тогда входная дверь под напором силы, сорвалась с петель.       — Пора покончить с этим, брат, — прогремел голос Клауса, когда он предстал перед ним. — Я пришел сюда не драться, совсем нет, это должно быть казнью. Как-то вдруг ладони резко вспотели, а сердце затанцевало невесть что, потому что по лицу брата было понятно, что тот и вправду собирался его прикончить, но сдаваться вот так, раскинув руки с видом а ну давай, вырывай сердце, он естественно не собирался. Поток магии швырнул Клауса в стену, но Лилит не спешила вмешиваться, потому что взгляд ее зацепился за стол с двумя кружками, и слух уже был натянут на случай, если из шкафа внезапно вывалится еще один претендент на смерть. Финн вовсю пользовался предоставленным шансом и намеревался надрать брату задницу по полной: вывернуть кости, вскипятить кровь, довести до звериного воя, и надо признать, кое-что у него вышло. Через секунду после воя, от которого дрогнул весь многоэтажный дом, Лилит сорвалась с места и навалилась на Финна, повалив его на пол и сомкнув пальцы у него на горле. Глаза его налились паникой, и он попытался закипятить ей мозги магией, как обычно делал в подобных стычках, но, похоже, на ней это не сработало, потому что все, что он получил в ответ — это лишь едва заметная гримаса боли, несколько лопнувших капилляров в глазу, которые тут же восстановились. То, как его пальцы судорожно вцеплялись в ее запястья, как ногти царапали кожу в жалкой попытке ослабить хватку на шее, как лицо стремительно наливалось алым и медленно перетекало в лиловый, а вены взбухали на висках и под челюстью, все это лишь раззадоривало ее. Клаусу вновь пришлось сцепить руки за спиной, и с видом стервятника он нарезал круги вокруг них, явно не испытывая особого восторга от зрелища, и Лилит с этим была вполне согласна, вот только причина их недовольства была у каждого своя. Ей все это начало наскучивать, жать кому-то горло без намека на креатив, без вкуса, без изюминки, банально до зевоты, так что она вдруг поймала себя на том, что уставилась в его глаза, распахнутые настолько, что казалось, еще чуть-чуть и они выпрыгнут из орбит и укатятся к плинтусу.       — Глазные яблоки, извлеченные из глазниц — чертовски странные штуки, — прозвучало из уст Лилит. — Их форма странная, к ним прикреплены все эти жилистые кусочки, и это совершенно отвратительно, но мне нравится процесс их удаления, — заявила она. — Как насчет вытащить их прямо сейчас, а то они и так уже просятся наружу?       — Не впадай в безумие, дорогая, — притормозил ее Клаус. — А теперь будь лапочкой и уступи место, я все же сам должен покончить с братом, не лишай меня этого удовольствия.       — Что ты с ним собираешься делать? — спросила она, не отпуская горло Финна, но чуть ослабляя хватку. — Только не говори, что снова этот твой фирменный прием с вырыванием сердца. Не то чтобы я жаловалась… Просто хочется чего-то с огоньком. Например, как насчет бросить его в костер? Горящие людишки так забавно пляшут в пламени, что это становится умопомрачительно. Нет, нет, нет. Именно поэтому он изначально и не хотел брать ее с собой, потому что прекрасно знал, как оно бывает, когда у нее внезапно срывает предохранитель и связь с реальностью отправляется на перекур. То ли это наследие Паркеров, то ли привет из глубоко закопанной французской травмы, но время от времени в ней просыпается нечто такое, от чего даже у него по спине ползут мурашки.       — Небо сегодня такое же прекрасное, как ты, милая, — произнес он, аккуратно коснувшись ее плеча. — Погляди, какие там звезды в окне. Ни одна, конечно, не сравнится с тобой, но они того стоят. На такое предложение весьма странного характера она едва выгнула бровь, глядя на него так, будто пыталась понять, шутит он сейчас или действительно считает это романтикой.

***

      Наступил рассвет, а Кай не смыкал глаз. Вокруг были разбросаны открытые тома, а рядом с ними — клочки бумаги. Капли пота стекали с его лица, и он устало прислонился к стене, соскальзывая вниз. Ожидание конца давно перестало пугать и уже просилось само, чтобы все наконец побыстрее закончилось, чтобы исчезла боль и, что уж скрывать, само его жалкое существование. Но как он мог, после всего, что пережил в тюремном мире, просто сдаться из-за какой-то нелепой порчи? Чертов Кол. Какой только бес его попутал, заставив согласиться объединиться с этим дураком? Правую лопатку снова обожгло, как будто к коже прижали раскаленное железо. Он вздрогнул и стал попеременно втягивать воздух ртом и носом, из последних сил стараясь удержать рассудок, после чего, шатаясь на ватных ногах, приблизился к столу в тщетной надежде снова отыскать что-то, способное его спасти. Вдруг он заметил, как дверь в комнату распахнулась, и на пороге появилась Лилит в компании какого-то незнакомца. Странно, но движения их казались замедленными, а в воздухе проскальзывали тонкие полосы, напоминавшие сбои в изображении, когда экран вот-вот зависнет. Ноги предательски ослабли под собственной тяжестью, и он рухнул на пол, пока грудная клетка сотрясалась в судорожных толчках, а в глазницах ощутилось неприятное покалывание.       — Я знаю способ избавиться от порчи, — начала Лилит. Он едва заметно кивнул почти с закрытыми глазами, стремясь концентрироваться на оставшихся силах. — Если не слишком поздно, это может сработать.       — Ну, давай, девочка, удиви меня. Может, ты не настолько бездарна, как я думал. Она подошла и вцепилась ему в плечо, намеренно сжимая так, чтобы ногти вонзились в кожу, отчего он тихо простонал. Не оборачиваясь, она едва заметным движением пальцев подозвала незнакомца, а когда он приблизился, сомкнула ладонь на его руке, и в тот же миг по коже обоих стремительно разлилось жгучее, неприятное жжение.       — Черт! — процедил Кай сквозь зубы. — Ощущение, будто душу вырывают. Больно, мать вашу! Ох, как же хотелось ляпнуть, что если бы у него имелась душа или хотя бы мать… Но она сдержалась и переключила внимание на зрелище, как он скулил, подвывал и дергался, издавая такие звуки, что их впору было бы ставить на рингтон для телефона. Черная метка, распластанная по его лопатке замысловатым узором, дрогнула и тягучими разводами поползла вниз, стягиваясь к пальцам Лилит, после чего скользнула на кожу неизвестного мужчины. Кай громко вдохнул, словно только что разлетелся на атомы и снова собрался.       — Удалось? — спросил он, наблюдая, как она велела мужчине покинуть дом, а затем стянул с себя футболку и, подойдя к зеркалу, увидел чистую правую лопатку. — Как ты это сделала?       — Убрать порчу невозможно, но ее можно переложить на другого человека.       — А у тебя, похоже, котелок варит что надо, — пробормотал Кай и позволил себе усмехнуться, глядя на нее с тем самодовольством, каким обычно гордятся родители особо одаренными детьми. Но тут, между ними пролетел короткий разговор, в котором его ухмылка то гасла, то вновь нахально расползалась по лицу, а у нее в ответ моргание становилось чаще, ноздри едва шевелились, а пальцы опущенных рук сжались в кулаки. Злость росла, как столбик градусника, и к финалу она была почти уверена, что вырвет ему сердце, но вместо этого развернулась и вышла из комнаты. Внизу, в гостиной, поленья одно за другим отправлялись в раскаленную пасть камина, где пламя с треском поднималось по чугунной трубе, рвясь в ночное небо. Никлаус едва успел мысленно отметить, что две проблемы, казалось, сошли с шахматной доски, как на нее тут же заползли новые фигуры — ведьмы, которые после так называемого исчезновения Эстер и Финна распустили перья и ударились в буйство. К этому впридачу шли еще две стаи, а где-то поблизости бродил Майкл. Дрова перемешивались железной кочергой с такой яростью, что камин грозился выгореть дотла, если бы его не прервал голос.       — Кай здесь больше не живет, — огласила всем Лилит, покачивая на руках малышку Хоуп. — Я освободила его, и он ушел. Майклсоны переглянулись, не понимая, зачем избавляться от столь удобного и достаточного ценного инструмента, когда битва еще толком не закончилась. Причем не прикончив его, а просто отпустив, мол, гуляй, Вася. Лилит и сама толком не понимала, зачем так поступила, ведь изначально хотела лишь припугнуть его в расчете, что он даст заднюю и попросит остаться, но вместо этого он, сияя как кот, у которого в миске вдруг оказалась мраморная говядина, рванул прочь, забыв даже о своих вещах. И вот тут-то и стало тоскливо от понимания, что все затраченные нервы и силы канули впустую, а еще от внезапного осознания, что, при всей его способности довести до белого каления, она успела к нему привязаться.  Мы все знаем, что каждая история имеет четыре части: начало, середину, преддверие развязки и истинную концовку. Однако, похоже, далеко не всем суждено добраться до финала, и остается лишь гадать, кому еще не выпадет шанс узреть его.