Глава 34 «Зов крови»
25 февраля 2024 г., 12:12
В конце своей жизни Фрейд опустил руки, сказав, что при всем интересе к своему методу психоанализа и интерпретациям он пришел к выводу, что лечит только любовь.
Джеймс Холлис
Солнце наполнило комнату вязким золотым светом, просачиваясь сквозь занавеси и разливаясь по полу, где лучи плясали, как озорные дети, касаясь каждой поверхности. Это была просторная спальня, оформленная с изысканным вкусом, в которой два окна предлагали два совершенно разных мира — одно открывалось на город с его суетой, а другое выходило на задний дворик с садом. Мебель была выполнена на заказ по эскизам Ральфа Лорена, из темного красного дерева с гладкими латунными вставками и обивкой из угольно-синего бархата. Когда дверь отворилась после вежливого стука и негромкого разрешения войти, взгляд вошедшего уперся в весьма досадную картину. — Никлаус… — произнес Элайджа, поспешно прикрывая за собой дверь. — Тебе следует выпроводить свою ночную гостью, — добавил он, задержав взгляд на брате, который продолжал безмятежно ласкать обнаженную женскую спину — Немедленно. — Слышишь, любовь моя, — весело проговорил он, шлепнув ее по ягодицам поверх сбившегося одеяла. — Тебя, кажется, выставляют. «Ночная» гостья нехотя оттолкнулась ладонями от измятого матраса и, прикрыв один глаз, повернулась к двери. — Лилит? — удивился он, замирая на месте и перебрасывая взгляд с нее на брата, не понимая, каким образом он упустил из виду такой пробел. Ответ, впрочем, был на поверхности: не следовало так щедро налегать на спиртное прошлой ночью. — Прошу простить за… Столь неуместное вторжение. Я загляну позднее. Когда дверь закрылась, его пальцы скользнули к краю одеяла и сбросили его на пол, предоставляя ему полную картину. Золотистый луч лег на изгиб бедра, выхватив участок кожи, где он внезапно заметил родинку, не отмеченную ни на одном из эскизов, и это побудило его с педантичной внимательностью пересмотреть каждый сантиметр, чтобы потом поправить неточности и довести работы до совершенства. — А разве мы не засыпали в моей комнате? — опомнилась она, прищурив глаза и медленно оглядывая пространство. — Здесь нет ни твоей, ни моей комнаты, есть только эта — наша, в которой ты каждое утро будешь просыпаться рядом со мной. Подушечки пальцев неторопливо прошлись по изгибу бедра, скользнули к тонкой линии пупка, затем поднялись выше, очерчивая контуры груди, пока ладонь не сомкнулась на одной из них, вызывая каскад мурашек, напоминающий дробь дождя по крыше машины. Именно с этого момента шестеренки в голове нехотя пришли в движение, и вопрос, как она оказалась в этой комнате, заскакал по извилинам, наткнулся на таких же растерянных, сцепился с ними в цепочку и внезапно выдал воспоминание. — Солнце уже встало, как и половина города, так что, нам тоже пора, — сказала она, положив ладонь ему на грудь и мягко отталкивая. — Вставать? — проговорил он и раздвинул ее ноги, притягивая ближе. — Мне только вчера кинули косточку, которую я едва успел понюхать, а ты уже хочешь отнять. Ее, между прочим, нужно облизать, прогрызть и вдоволь насладиться. Его плоть скользнула между складками вверх-вниз, обжигая кожу, как пар, поднимающийся от крепкого свежезаваренного чая. Спина выгнулась дугой, сминая под собой простынь, а с губ сорвался приглушенный, неровный выдох. Каждая нервная клетка взвыла в унисон, что к черту все, мир подождет и пусть берет нас как хочет, хоть вверх тормашками, но вот мозг, поджав губы, напомнил, что вообще-то одно конкретное дело и так уже заждалось… — У меня есть список дел, не особо длинный и ужасно скучный, но требующий моего присутствия, — прошептала она сквозь едва сдержанный стон, пока его губы возводили вдоль ее шеи стену из поцелуев, претендующую, кажется, на звание новой Великой Китайской Стены. — Но как только я с ними разберусь, мы сможем продолжить. — Мне совершенно не важен твой перечень дел, ведь я нацелен стать твоим единственным пунктом. Он вошел в нее так резко, как срывается с места лошадь на скачках, едва почувствовав хлесткий удар хлыста по крупу. Его язык продолжил маршрут от ключиц к нижней челюсти и обратно, пока зубы не вонзились в шею. По позвоночнику пронеслось столько электричества, что им можно было бы запитать половину города, отчего она зажмурилась, потому что даже мягкий свет из окна вдруг стал невыносимо ярким, а густой аромат, сотканный из них двоих, превратился в опиум. — Никла… — прошептала она, но он заставил ее замолчать поцелуем. — Мне… Правда нужно идти. — А куда ты так рвешься? Мне начинать беспокоиться? Кто там такой важный в списке, что крадет твое внимание, которое должно быть приковано ко мне? — расспрашивал он и приподнялся на локтях, продолжая размеренное движение бедрами. Он не отрывал взгляда от ее лица, и, заметив, как она прикрыла глаза, почти успел записать это на счет удовольствия, но тут же в голове вспыхнуло напоминание о вчерашнем. — В лес тебе возвращаться незачем, — прошептал он, после чего вновь склонился, зарываясь в ее шею. Ее глаза распахнулись, а ресницы затрепетали, как вспугнутые птицы, что срываются с ветки и кружат в небе. — Я тебя об этом не просила. — Не перепутала ли ты возмущение с благодарностью? — снова поднял голову Клаус, замерев. — И почему ты мне не сказала, что твое прошлое вернулось, да еще по милости моей матери? — Не забыл, что сам скрывал от меня, что твоя мать вернулась? Да и… Может быть, — прищурилась она. — Потому что в этом милом, душевно-душном, неуравновешенном окружении, где мне посчастливилось обитать, все как-то решили, что я не способна справиться ни с одной проблемой. Может, поэтому я и попыталась хоть раз показать, что вообще-то могу? Атмосфера, сшитая из жара тел и влажных простыней, внезапно свернула в сторону словесной зарубы, потому что у одного из участников оказался слишком длинный язык. Однако в ее реплике слово «неуравновешенный» попало в десятку, потому как Клаус тут же зарычал, а пальцы его вцепились в ее бедра с такой силой, что на коже остались багровые отпечатки. Пока с ее губ срывался вскрик, он, как ни в чем не бывало, продолжал нашептывать нежным тоном цепочку умилительно трогательных слов, создавая впечатление, что у него раздвоение личности. — Мы ведь уже обсудили это тысячу раз, Лилит, — выдохнул он, склонившись ближе, пока кровать шла ходуном. — Я не считаю тебя слабой, не цепляюсь за твое прошлое и отлично помню, кто ты есть, но при всем этом я — твой мужчина, который любит тебя. Я до дури не хочу, чтобы хоть что-то смогло прикоснуться к тебе с намерением причинить боль, когда у тебя есть я — тот, кто должен принимать на себя все удары. Разве не в этом весь смысл? Чтобы ты стояла у меня за спиной, а не перед выстрелом, чтоб максимум, что ты делала — это как в твоих слащавых романах подавала мне пули, но не принимала их на себя. А еще, между прочим, меня выбешивает, что наше первое утро как пары начинается не с поцелуев, а с какой-то нелепой перепалки, — заявил он и только тогда замедлился, позволяя взгляду скользнуть по ее телу. — Хотя, если все наши претензии будут выражаться вот в такой форме… Тогда я, пожалуй, не возражаю. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Она пересчитывала его слова и лихорадочно искала в голове укромное место, куда можно навсегда их спрятать, подписав фразой «Доставать и перечитывать», хотя до дрожи раздражало, с какой паранойей он пытался уберечь ее от мира, в котором она выросла и давно научилась бить первой. Он завел ее запястья над головой и сплел пальцы с ее. Губы едва касались друг друга, деля общий вкус и дыхание, пока сердца внутри устроили землетрясение, достойное максимального балла по шкале Рихтера. — Я так полагаю, твой великий список дел только что официально опустел? — пробормотал он. — Что скажешь, прелесть моя? Снова целиком моя? — Самоуверенность до добра не доводит, Майклсон. — Ничего, — прошептал он, оставив поцелуй на кончике ее носа, отчего уголки ее губ самопроизвольно дрогнули вверх. — Главное, чтобы я довел тебя куда-нибудь. Например, до оргазма.***
Утро для многих — это начало дня, сотканное из аромата кофе, яркости телефона от бессмысленного пролистывания ленты, спешного умывания холодной водой и привычки надеяться, что сегодня всe пойдeт по плану. В небольшом, но популярном кафе, где кассиры не успевали перекреститься между заказами, а стеклянная витрина запотела от жара свежеиспечeнных булочек, уже выстроилась живая очередь. Среди ожидающих притягивала взгляд белокурая голова с опущенными уголками губ и еле заметным блеском в глазах. — Две ложки сахара, сколько угодно сливок, ну и корица, если есть. Люблю, чтобы было больше сливок, чем самого кофе. — Так и знал, что ты откуда-то из Ада вышла. Глянув через плечо, она заметила рядом с собой знакомого парня, который громко озвучил заказ кассиру, затем вновь уткнулся в телефон, где мелькала лента одной из тех социальных сетей, что крутились почти в каждой руке вокруг и в ее собственной тоже. — Звезды футбола сами покупают себе кофе? — Майя. Привет, — расплылось в улыбке его лицо. Что ж, за то, что он узнал ее имя, ему вполне можно было вручить медаль и пожать руку. Заправив волнистый локон за ухо, она скользнула взглядом по витрине, изучая ассортимент. — И еще бостонский крем, пожалуйста, — поспешно добавила она, указав на последний пончик с шоколадной глазурью и заварной начинкой. — Извините, но этот пончик уже купили. Она проследила, как лакомство аккуратно подхватили щипцами, переложили в крафтовый пакет и протянули позади нее, вместе с которым оказался сложенный листок с набором цифр, подозрительно похожий на номер телефона. Когда еще и кофе вручили ему первому, хотя в очереди она стояла впереди, вспышка несправедливости расползлась по всему телу. — Простите, конечно, но я первая в очереди, — возмутилась Майя, однако кассирша лишь пожала плечами и, не особо стесняясь, подмигнула Адаму. — Будь мужчиной и отдай мне этот пончик. — Интересно, с чего вдруг я должен расставаться с тем, за что уже заплатил? — Я готова отдать тебе вдвое больше, чем ты заплатил. Он упрямо стоял, как типичный баран, решивший, что отдать пончик теперь уже вопрос принципа. К этой ситуации добавилось ещe одно — ей озвучили, что еe кофе готов, но стоило поднести стакан к лицу, как запах выдал подмену, потому что вместо мягкой обволакивающей смеси со сливками внутри плескалась американо. Казалось бы, мелочь, но когда все подряд оборачивается к тебе сочной жопой, это уже заставляет шмыгнуть носом и выбежать из кофейни со слезами на глазах. — Эй? — с полным непониманием произнес Адам, выйдя следом за ней, и найдя ее сидящей на скамейке под ивой, рядом с кормушкой для пернатых. — Слушай, я понимаю, искусство женщин — манипулировать слезами, но ты явно перегибаешь палку. Она так и не подняла лица, спрятанного за занавесом волос и ладонями. Он постоял пару секунд и, поджав губы, поставил на скамейку крафтовый пакет с тем самым пончиком, мол, только не подавись. Собираясь уже уйти прочь, он замер, когда уловил на себе взгляды прохожих, которые переглядывались, видя в нем настоящего подонка, который довел девушку до слез, накричал, а в довесок еще и разбил сердце. Адам возмущенно замахал руками, отчаянно пытаясь объяснить, что он тут ни при чем, но прохожие уже все для себя решили. — Ладно, предполагаю, что дело в чем-то другом. Вот, высморкайся, — протянул он салфетку. — В детстве нам говорили, что сопли нужно вытирать. Даже если ты обожаешь надувать из них пузыри, — добавил Адам, и она фыркнула так громко, что даже воробьи на тротуаре, мелко перебирая лапками, перестали клевать крошки. — Возьми уже эту салфетку, — выдохнул он с раздражением, и она наконец вытянула ее из его рук. — Я провалила вступительные экзамены в медицинскую школу. — И что? Есть же второй этап, — возразил он, бросив взгляд на часы и, поняв, что пора на тренировку, громко цокнул языком от досады. Желудок жалобно завыл от голода, хотя в этом мог винить только себя, ведь он проспал, потратил время на пончик, который не имел ничего общего с рационом спортсмена. — В практической части Мистер Холлапака заявил, что, мол, это не мое и мне лучше не совать нос туда, где не хватает мозгов. — Какая разница, что там сказал мистер Хулахупа… — Холлапака, — поправила она. — Угу… Хала… Ну ты поняла. В общем, не парься и удачи в следующий раз, — сказал Адам, махнув на прощание рукой. — Мне пора. Мало ли что он напоследок пробормотал, особенно про то, что ему куда-то надо, до нее это явно не дошло, и она спокойно продолжила говорить. — Не думаю, что у меня вообще получится, — начала Майя, вытирая нос салфеткой, а Адам принялся топать ногой. — Я работаю, как пчела на медовом заводе и учеба в это все просто не влезает. А работу я бросить не могу, деньги же с неба не падают, — развела руками она. — Жизнь дала мне второй шанс, и логично было бы что-то изменить, наконец-то сдвинуться с места, но куда, если кроме как разносить заказы и вытирать столы я больше ничего не умею. — Думаю, для такого разговора больше подошел бы друг, а мне уже пора на тренировку. — Чем, по-твоему, может помочь мне Лилит? — вспыхнула тут же она, резко вытирая глаза кулаками. — Наколдует побольше мозгов? Или внушит экзаменаторам, что я гений? — Эээ… — выдал Адам, потирая шею с тем видом, каким обычно реагируют на поток слов, в котором нихренашечки не разобрать, кроме одного знакомого имени. — Мы об одной и той же Лилит говорим? Я как-то видел в соцсетях, что ты вроде тоже из Мистик Фоллс. — Конечно, об одной, ты же видел нас тогда, когда мы сжигали… Ох, — вылетело с губ Майи, и в ту же секунду она прикрыла глаза, прикусила язык и едва не застонала вслух. — Ну, надо сказать, что это был не совсем огонь, а так, небольшой инцидент с мангалом на пикнике. Не важно… — пробормотала она и взгляд зацепился за лежащий рядом пакетик. — Держи, это ведь твое, и ты наверняка голоден. — Оставь себе, — отмахнулся он, и только тогда она заметила, как он странно на нее смотрел, и сразу подумала, что тушь наверняка размазалась, а глаза опухли. — О, Боже. Я в беспорядке, да? — произнесла она, отстегивая кепку, зацепленную за ручку сумки и натянула ее на голову. — Мама всегда говорила, что плакать на людях — плохая идея, потому что потом глаза выглядят так, как будто мне битой прописали по лицу. — Не все так плохо… — Не так плохо? — переспросила она. — То есть совсем все плохо? — Вовсе нет. Вот, — допив свой айс латте, он вытащил из стакана кубик льда, завернул его в салфетку и протянул ей. — Приложи к глазам, отек должен сойти. Полдень врывался в город пиком людского движения, когда улицы наполнялись туристами, бездельниками и офисными клерками, ищущими, где бы пообедать, но к Майе все это не имело отношения, потому что она с головой ушла в работу. Высказаться, в каком-то смысле, помогло, ведь, по крайней мере, руки не опустились. По мере того как посетителей становилось меньше, она все чаще возвращалась к конспекту, но перечитывание уже знакомых тем, не спасших ее от провала, в сочетании с усталостью и однообразием ощущалось так, как будто она белка в колесе. — Привет… Что у тебя с глазами? Ты что, плакала? — спросила Лилит, подойдя к барной стойке. — Кому мне голову открутить? — Мне, — вздохнула она. — В моей голове все равно мозгов нет, так что могу прожить и без нее. Очевидно, от нее ждали объяснений, но утренней истерики ей хватило, да и макияж был восстановлен. Завтра она обязательно расскажет, как бесстыдно быстро летит жизнь, как она коротка, сколько всего осталось непопробованного, в скольких городах она так и не побывала, и как, уцепившись за эти конспекты, она не понимала, поступит ли вообще в медицинский, или это все зря. К тому же, по ночам к ней возвращался тот самый мужчина, которого она убила. — Про меня как-нибудь поговорим за бокалом вина, — сказала она, вбивая заказ в кассу. — Ты писала, что тебе срочно нужно что-то сказать, и, признаться, я вся во внимании и в предвкушении, хотя искренне надеюсь, что это что-то хорошее, потому что плохого, как показывает жизнь, нам хватает с лихвой. — Мы снова вместе, — первой новостью поделилась Лилит, и Майя тут же расплылась в улыбке, рванулась было к ней, но та положила ладонь ей на плечо, останавливая. — Сегодня я переносила кое-какие вещи в нашу, так сказать, спальню, раскладывала все по местам и случайно обнаружила то, чего, видимо, не должна была видеть… Коробочку. — Коробочку? — Бархатную такую. — И… — протянула Майя, приподнимая брови. — В этой коробочке было…? — Кольцо, — прошептала она. — Он собирается сделать предложение. — Кому? — А кому же еще? Мне, конечно! — автоматом выдала Лилит, но в ту же секунду мозг прожгло такой волной, что она едва не села прямо на пол. — Хотя, стоп… Это же вполне может быть и не мне… — Нет-нет-нет! — всполошилась Майя, размахивая руками. — Глупость сказала, блин, просто это так… — Быстро… — закончила за нее Лилит, призадумавшись. — Может, я зря гоню волну? Может, это просто кольцо без всякого подтекста? Ведь он всегда задаривал, особенно когда чувствовал себя виноватым или когда есть повод. Как, например, на мой день рождения он подарил браслет, очередной шедевр на бумаге и мотоцикл, в точности как мой старый, даже с теми же ссадинами на корпусе. — Может у него, прости Господи, внезапно проснулись дворянские манеры, и он решил, что ребенок должен родиться в браке? Ты бы согласилась? Растерянность выдала ее по полной. Мышление, закостеневшее на человеческом уровне, по привычке тянулось к логике смертных, где принято выбирать одного, быть в нем уверенным на сто процентов, ведь второго шанса может и не быть. Слава всем известным и неизвестным богам, что она наткнулась на эту коробочку заранее и теперь имела хоть какую-то фору, чтобы выдохнуть, разложить все по полочкам и напомнить себе, что впереди у нее не просто вся жизнь, а бессмертие. — Ну, думаю, наверное, да? — невнятно пробормотала Лилит, засовывая руки в задние карманы своих черных джинсов. — Только бы это не происходило среди трупов и горящих развалин. Хочется чего-то более… Кинематографичного. — Кинематографичного? — с улыбкой переспросила Майя. — Именно… Чтобы шел дождь, и мы с ним такие красивые, без крови на одежде и грязи на лице. — Красивые и мокрые под дождем? — хихикнула она, покачав головой. — Не издевайся, — буркнула Лилит. — Да, красивые, мокрые под дождем, и у меня водостойкая тушь… Подруга, конечно, ничем не намекала, но пепелище и груда трупов в роли декора казались ей вариантом куда эффектнее дождя, на что Лилит закатила глаза, а уже в следующую секунду краем взгляда зацепила движение слева. Это был Энтони, увлеченный бумажной волокитой и настолько зарывшийся в документацию, что так ее и не заметил. — Джимми, привет! — произнесла Майя, махнув рукой в сторону парня, с которым они не раз пересекались у стойки и стабильно строили друг другу глазки. Идеальный кандидат, чтобы слезть с эмоционального табурета и хоть немного ослабить веревку, потому что сейчас ей был нужен не герой романа, а кто-то теплый, с руками, способными прижать к себе достаточно крепко, чтобы вытолкать труп из сна. — А, да, привет. — Я тут подумала, мы так и не поговорили после того, как наши руки… Ну… — начала она, но договорить не успела, потому что бармен громко хлопнул стаканом о стойку. — И вот я решила, что неплохо было бы восполнить пробел и… Но Джимми бочком-бочком отодвигался от нее. — … Как-нибудь встретиться и попить «кофе», — закончила она, хмурясь. — О… — отодвинулся еще на сантиметр Джимми. — Э, благодарю за предложение, но… Гм, да, я не пью кофе… — Что происходит? — поинтересовалась Лилит, заметив в происходящем что-то чересчур странное. — Вот и мне интересно, что происходит?! — спросила Майя, чувствуя себя, как опальный аманит. — Почему со вчерашнего дня в этом баре все парни игнорируют меня? Глаза прячут, спешат вдруг на выдуманные встречи, делают вид, что не замечают, и даже здороваться перестали? Эти же самые, что неделю назад оставляли щедрые чаевые и предлагали проводить после смены. — Вообще не понимаю о чем ты… — О господи, — ахнула она, отступая на шаг. — Так ты в курсе, почему все ребята бегут от меня, как будто я подхватила какую-то венерическую заразу? — Может быть… — Может быть? — переспросила она. — Клянусь, если ты сейчас же не расскажешь, я тебе устрою… — Хорошо-хорошо, — быстро перебил он, поднимая руки. — Я все расскажу. И рассказал. Ответом ему служил громкий вопль ярости. — Как он посмел! Минут через двадцать, в положенное время перерыва, она, как кипящий чайник, поймала такси и доехала до футбольного стадиона, где охранник у турникета даже не остановил ее. Ее колбасило так, что мысли скакали, как на батуте, вокруг одного-единственного вопроса: зачем он устроил этот гребаный детский сад? Перешагнул все границы и ушел так далеко, что его и в бинокль не разглядеть. Она миновала пустующий выход к полю, из колонн которого по вечерам обычно доносились оглушительные фанатские выкрики, и, свернув к раздевалкам, прошла мимо стеллажей с экипировкой. — Эта долбаная канарейка там?! — рявкнула она. — Да, но… Такого ответа ей хватило, и, не сбавляя шаг, она обошла его, схватилась за ручку, распахнула дверь и впустила поток теплого воздуха с запахом мужского дезодоранта. — Сомневаюсь, что тебе стоит заходить ту… Майя ворвалась в раздевалку и… Пенисы! Вокруг — одни пенисы. Ее охватил ужас, когда она осознала, что перед ней открылся настоящий съезд членов. Больших и маленьких, толстых и тонких. Куда ни посмотришь, везде пенисы. Ее полный ужаса вскрик привлек внимание всех пенисов… Вернее, парней и в одно мгновение все пенисы прикрылись полотенцами. — Официантка из бара? — с ухмылкой произнес один из игроков, едва сдерживая смех. — Я ищу Адама… — заявила она, уставившись куда-то между полом и потолком, изо всех сил делая вид, что абсолютно не замечает ни одного из тех, кто все еще щеголял по раздевалке в чем мать родила. Парень кивнул в сторону задней части раздевалки и по поднимающемуся оттуда пару было понятно, что там душевые. К счастью, кабинки были снабжены низкими, как в сауне, дверцами, и, проходя мимо покрытых мыльной пеной спин, она замедлила шаг у одной из них, где сквозь клубящийся пар заметила черные волосы и татуировку с птицей на внутренней стороне предплечья. — Да как ты мог?! Не самое подходящее время выбрала она, чтобы вытащить его на разговор, учитывая, что он стоял голый под струями душа, а вокруг сновали такие же обнаженные товарищи по команде, но даже при всем желании остаться невозмутимым и мега-серьезным, Адам не выдержал — уголки губ предательски дрогнули, и лицо расплылось в широкой, до наглости довольной улыбке. — Слышу, твой голос больше не дрожит, видимо, теперь с тобой все в порядке. Кстати, надеюсь, ты съела тот пончик? — Хватит паясничать. Я не собираюсь с тобой беседы вести! — отрезала она, затем перевела взгляд на ребят в соседних кабинках. — Парни, ради всего святого, заканчивайте поскорее и катитесь отсюда подальше! Я устрою разнос вашему капитану. Его накрыло так, что он не сумел сдержаться и разразился смехом, когда его напарники вытянулись по стойке смирно, синхронно буркнули «Да, мэм!», закрутили краны и покинули душевую. — Ты ввел в баре закон «руки прочь»? Ты что, издеваешься надо мной? — Ну да, я это сделал. — То есть ты ходил между столиками и шептал каждому парню, чтобы они держались от меня подальше, иначе ты им надерешь задницы? — Я не каждому в лицо это говорил, у меня нет столько свободного времени, — усмехнулся Адам, обернувшись к ней, пока вода струилась по плечам. — Просто кинул пару слов нужным людям, закинул пост в соцсеть и дал делу идти дальше. Ты тогда конкретно выбила меня из колеи своим «нет», вот я и решил немного пошутить. Так себе шуточка, честно говоря, особенно если учитывать, что вся эта клоунада оказалась забавной исключительно для него, в то время как она просадила единственный перерыв, всерьез поверив, что за этим стоит хоть какой-то смысл. Внезапно раздался свисток, и Адам тут же рывком распахнул дверь, схватил Майю за запястье и утянул внутрь кабинки. Она, естественно, заорала, и не только потому, что вода моментально пропитала одежду, но и потому, что он, черт возьми, был абсолютно голый, а происходящее не имело ничего общего с ее согласием и вполне могло квалифицироваться как статья, поэтому она начала яростно молотить его кулаками. — Господи, можно тише? Ты решила меня оглушить? — спросил он, прижимая ее к плитке. — Больной! Звонкая пощечина хлестнула по щеке. Он мотнул головой, покрутил кран, и комфортный горячий поток тут же сменился ледяным, отчего она резко ахнула. — Отключи сирену, будь добра, и не поднимай сейчас голову, — сказал Адам. — У меня будут большие проблемы, если тренер увидит тебя. — Что за ор стоит, черт возьми?! — Приветствую, тренер! — отозвался Адам, заслоняя взор на заднюю часть душевой. — Мы дурачимся с парнями, честное слово, все это исключительно корректно. — Если через две минуты из раздевалки все не выйдут… — пророкотал тренер. — Устрою вам внеплановый марафон на двадцать кругов по полю, и только потом мы будем обсуждать завтрашнюю игру. Так что у вас, мальчики, ровно сто двадцать секунд! Как только Адам с серьезной миной отсалютовал удаляющемуся тренеру «так точно», Майя тут же вылетела из душевой. — Эй, нет! — окликнул он, бросившись за ней. — Не уходи, — пробормотал он, наспех прихватив полотенце и кое-как затянув его на бедрах. — Я пришла наорать на тебя, — сказала Майя, уставившись в пол. — Я наорала, так что, считай, задание выполнено. — Молодец, хвалю, — сказал он, раскрывая свой шкафчик. — Но тебе явно нужна сухая одежда. — Ничего страшного, на дворе лето, высохну по дороге, — сказала она, но он уже протягивал ей футболку. — Она должна быть достаточно длинной, но если нет, вот шорты, они на завязках, — сказал он. — Настоятельно рекомендую переодеться, потому что мне бы не хотелось потом чувствовать себя виноватым, если ты вдруг сопли распустишь и свалишься с температурой. Пройдя вдоль опустевшей раздевалки и убедившись, что из парней никто не остался, он вышел на поле, где тренер задел тему статуса, от которого, по его мнению, зависело все. Ведь, оказавшись на вершине, нужно было следить не только за мячом, но и за каждым своим словом, потому что пресса не стая тупых чаек, а стервятники с микрофонами, готовые вырвать любой твой прокол в эфир. Когда тренер наконец перешел к обсуждению завтрашней игры и начал перечислять слабые стороны соперника, стоя спиной к трибунам, он не заметил постороннего движения на фоне, в отличие от Адама, который отчетливо увидел, как по ряду прошла Майя. Волосы ее были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались мокрые пряди, но его взгляд приковала вовсе не растрепанная укладка, а алая футболка с эмблемой Феникса, на спине которой белыми буквами значилась его фамилия Кинг и номер девяносто девять. Впервые увидеть свою фамилию на спине девушки оказалось чем-то одновременно странным и невообразимо прекрасным, отчего внутри что-то неясно шевельнулось, дернуло в груди и тут же сорвалось куда-то ниже. — Дружище, ты уже всю майку слюнями изгваздал, — прошептал Чейз, похлопав друга по плечу. — Так вот как это ощущается? Никогда раньше не доводилось влюбляться, — пробормотал Адам, не отрывая взгляда. — Хотя, может, это вовсе не чувства, а просто желудок мстит мне за тот несчастный хот-дог с заправки? — Ты ее совсем не знаешь, — напомнил тот. — Пожалуй, все же несварение.***
Краешек солнца вынырнул из-за шпиля ратуши, и его свет, разлившийся по каменной мостовой, торжественно возвестил о приближении нового дня. Дверь ванной отворилась, впуская в спальню терпкий аромат пряной розы, за которым едва ощутимо проступил чистый запах мыла и мужественной хвои. На ложе покоилась заранее подобранная одежда, и, облачившись в черную юбку до колен и белоснежную рубашку, Лилит потянулась к кожаным ремням, предназначенным для фиксации, но, вертя их в руках, все никак не могла сосредоточиться, ведь мысли упрямо возвращались к кольцу. Закрепив ремни крест-накрест на рубашке и пристегнув их к поясу юбки, она покинула комнату и вышла в зал, где стеклянный потолок открывал взгляду небо, а балконы второго и третьего этажей обрамляли пространство, утопающее в живой зелени. В центре располагался фонтан, густо оплетенный лианами, по извилинам которых стекала вода, а чуть поодаль она заметила массивную каменную чашу, в которой ярко пылал огонь. Она предпочла не приближаться и не выяснять, пылают ли там обычные дрова, чья-то конечность или, не дай Бог, целое тело. — Доброе утро, солнышко! — протянул Кай, раскинув руки вверх и хрустнув спиной. — Доброе… — откликнулась она, оборачиваясь. — Я не к тебе обращался. Я обращался к солнышку. А ну теперь это многое объясняло, а то она уже почти поверила, что ее попытки обращаться с ним как с обычным человеком, не напоминая каждую минуту, насколько он ее раздражает и как часто ей хочется его убить, начали приносить плоды и пробуждать в нем что-то человеческое, но увы. Подойдя к полке, она не вчитывалась в названия, просто выдернула первую попавшуюся книгу и уселась с ней, надеясь отвлечься, но уже на третьей странице поймала себя на том, что не помнит, о чем была первая. — Я кое-что хотел от тебя… — произнес он, облокотившись на спинку дивана и глянув на нее. — В сущности, мое желание охватывает буквально все. — Что «все»? — Все: твой взгляд, твою улыбку, твои мысли, твою душу, — перечислил он, и ее дыхание на миг сбилось. — Наложи на нас заклинание. — Я уже удерживаю заклинание на комнате Ребекки, это достаточно сложная формула и требует постоянной подпитки, и… — Не прибедняйся, — сказал он, обходя диван и вставая напротив нее. — Я знаю, у тебя сил на это хватит. Она задержала взгляд на щетине, обрамлявшей его губы, отметила завитки волос у висков, позволила себе на миг утонуть в его взгляде, после чего коснулась его руки и нанесла на них скрывающее заклинание. Тела перемещались то к одной стене, то к другой, а губы сливались в поцелуи, в которых было столько же напряжения и остроты, сколько в восхождении на Эверест — те же всплески адреналина, то же судорожное биение сердца, тот же озноб, прожигающий кожу. Его пальцы добрались до рубашки, отстегнули несколько пуговиц и, распахнув ткань, он на мгновение отстранился. — Доброе утро, дамы, — сверкнул глазами он, уставившись на ее грудь. Она прыснула со смеху, а он, едва уловимо улыбнувшись, скользнул ладонью к ее подбородку и запечатлел поцелуй, в котором проявилась вся нежность. — Чувствую скопление магии и очень надеюсь, что это не то, о чем я думаю, потому что в таком случае у вас обоих совсем нет совести. Они замерли, все еще соприкасаясь губами, и синхронно скосили глаза в сторону, где за столом сидел Кай с ножом в одной руке и тостом в другой, щедро намазанным сливочным маслом и черничным джемом, а перед ним стояла кружка, от которой тянуло приторным фруктовым ароматом. Лилит соскользнула со стола и принялась застегивать пуговицы на рубашке, но Клаус хмуро изогнул бровь и усадил ее обратно, мол, они ведь не дети, чтобы изображать неловкость, да и к тому же их не видно. — Ядрить вашу налево, — выругался Кай, покосившись на лужицу чая, расплывшуюся на его тост, когда стол пошатнулся. — Мне, если что, до лампочки, кто тут кого шлепает, кусает или ментально расчленяет, я за любые формы досуга всеми конечностями, но мой завтрак точно не подписывался на такую участь. — Лилит, любовь моя, дай я его прибью, — сказал Клаус, стремительно двинувшись вперед как раз в тот момент, когда она уже сняла с них заклинание. — Слушай сюда, пришибленный. — Так, секундочку, уважаемый… Вылядишь, конечно, эффектно в этом нервном треморе бровей, особенно когда желваки начинают протанцовывать по скулам, но я, знаешь ли, начинаю всерьез беспокоиться за твои многовековые артерии, потому что, насколько мне известно, с возрастом они теряют эластичность, сужаются и, что самое веселое, склонны к спазмам, так что вдохни, выдохни и медленно досчитай до ста… — проговорил Малакай, когда Клаус уже метнулся вперед, намереваясь схватить его за ворот и притянуть к себе, но тот, естественно, исчез в воздухе, мгновенно активировав то же самое заклинание сокрытия, а после появился на кухне. — Раз уж все внезапно так страстно возжелали чаю, то сообщаю, что в наличии черный с бергамотом, гречишный, имбирный, мятный, клубничный с гибискусом и тот самый подозрительный зеленый, от которого у Марселя в прошлый раз дергался глаз. Любопытно… А что же там за состав? — Гребаный камикадзе, — процедил Клаус, не сводя с него взгляда. — Майклсон! — голос, отразившийся от сводов, прокатился по дому, как команда к построению. Он сразу повернулся, но, заметив, что она тоже обернулась на окрик, прищурился и медленно подошел. — И чего это ты на мою фамилию окликаешься? — проговорил он, растягиваясь в такой быстрой улыбке, что ямочки на щеках аж подпрыгнули. — Так не терпится официально ее взять, что откликаешься заранее? — Просто показалось, что позвали меня… — ответила она, скользнув взглядом в сторону и внезапно проявив живейший интерес к трещине в кирпичной кладке, что, впрочем, не спасло, потому что он все равно усмехнулся. — Проклятие первенца, это что еще за бред?! — выкрикнула Ребекка, и стук ее каблуков гремел по ступеням, пока она спешно спускалась вниз. — Финн просто морочит нам головы, верно? Наша сестра умерла от чумы, никто ее не похищал, и уж точно никакая безумная тетка не накладывала никаких проклятий на всех первенцев нашей семьи. Слова ударили в голову с такой силой, что мысли в панике разбежались, как муравьи из раскуроченного гнезда. Распахнув глаза, метавшиеся между Клаусом и Ребеккой, Лилит уже ощущала, как язык, точно плеть, взвился в воздух, готовясь хлестнуть первым обвинением: «да как вы могли снова от меня что-то скрыть?!». — Я собирался сказать тебе это вчера, но ты вернулась домой только за полночь, и поднимать разговор о древнем маразме посреди ночи показалось мне не самой блестящей идеей, — прошептал он, мягко обхватив ее за предплечье и глядя ей прямо в глаза. — Если эта тетка и существовала, то давно уже мертва. — Мертва? — переспросила она, краем глаза отметив, как к ним приблизился Элайджа. — Мертва, как Майкл? Или как Селеста с Женевьевой? То есть теоретически мертва, а практически через неделю вылезет из могилы и окажется у нас на пороге? — Ни разу не слышал, чтобы мать упоминала какую-либо сестру, — заявил Элайджа, засовывая руки в карманы брюк. — Ни при нас, ни в ее записях, ни даже в те редкие минуты, когда она решалась на откровенность. Мы с вами прекрасно знаем, насколько искусно она умеет выстраивать ложные нарративы, особенно когда стремится отвлечь, так что, возможно, перед нами лишь очередная уловка. Разумеется, в словах было зерно логики, возможно, даже целый сноп, но она не могла отделаться от ощущения, что все вокруг будто намеренно обесценивают происходящее, сводя все к чьей-то манипуляции, в то время как ее собственное сердце стучало с такой неумолимой яростью, что эхо этого биения, казалось, могло докатиться до другого конца города. Но на самом деле каждый из присутствующих волновался не меньше. Вот, к примеру, Ребекка неотрывно подкидывала дрова в каменную чашу, с таким рвением, будто всерьез вознамерилась испепелить весь штат Луизиана. — Ну раз у нас тут такие себе новости, — заявила она, отряхнув ладони и бросив многозначительный взгляд на братьев. — Мы просто обязаны это сделать. — Ну уж нет. — Да ладно тебе, Ник, — произнесла Ребекка, недовольно изогнув бровь. — Элайджа, подержи меня! Мы ведь делали это сотни лет назад, еще в Палермо. Разве не пора вернуть традицию? — О чем вы говорите? — поинтересовалась Лилит. — С детства мы писали желания на бумаге и бросали их в огонь, веря, что это принесет удачу, — сообщил Никлаус. — Ни разу не загадывал себе новых врагов, но почему-то каждый год они вылезают как грибы после дождя. Так что, сестра, пора уже вырасти, потому что эта традиция не что иное, как детская брехня. Ребекка заметно приуныла, уставившись в языки пламени, которые извивались вверх, а затем перевела взгляд на Лилит. Это не ускользнуло от Элайджи, который мгновенно включился в эстафету взглядов, и Клаус, перехватив финальный этап, щелкнул языком и признал, что шоу с бумажками в этот раз неизбежно. — По-моему, милая традиция, — произнесла Лилит, шагнув к чаше и бросив короткий взгляд на огонь. — А если наш главный плохой мальчик из списка Санты вдруг надумает вести себя прилично в этом году, может, его желание даже сбудется. Голова главного плохого мальчика медленно повернулась, почти как у совы, делая полный круг, и хотя имени никто не произносил, он прекрасно понял, что речь шла о нем. Все принялись искать листочки и ручки. Кто-то отворачивался, кто-то прикрывал ладонью свои записи, и даже тот, кто минуту назад обозвал это все детской брехней, теперь увлеченно чертил каракули. Когда все были готовы, бумажки разом сложили пополам и бросили в огонь, а в воздухе еще долго висела надежда, переплетенная с ностальгией. — Эй! Смотрите, что нашла! Интересно, он еще работает? — Да чтоб тебя, — выдохнул Клаус, узрев в руках сестры старый фотоаппарат с моментальной печатью. — Да хватит уже душнить, давайте вставайте, — произнесла Ребекка, и, конечно, желание беременной стало законом, поэтому все послушно поднялись. — Ник, сможешь уместить нас в кадре? — Никлаус просто мастер по втискиванию родственников в тесные пространства, — невозмутимо прокомментировал Элайджа, вызвав легкий смешок у всех, кроме самого объекта шутки. — Как же мило быть оскорбленным душевнобольным братцем, которого я, между прочим, пару дней назад вытаскивал из пруда, — буркнул он, но, заметив в глазах брата отчетливое «прошу, только не продолжай», расплылся в наглой ухмылке во все зубы. — Ах, сестрица! Ты, видимо, не в курсе, что наш примерный Элайджа теперь не прочь опрокинуть коктейльчик-другой, приплясать с местными старушками под техно, а заодно искупаться в пруду с криками, что все это во благо семьи, где, между прочим, его едва не совратил лебедь. Лилит, сколько ни старалась сохранить лицо, все же прыснула со смеху, в то время как Ребекка нахмурилась, пытаясь понять, был ли лебедь реальным участником событий или просто метафорой. — Я предпочитаю свою личную жизнь не выставлять напоказ, — произнес Элайджа, поправляя пиджак — Ладно, давайте уже сделаем снимок во имя вечности. Это ведь не хухры-мухры, да, брат? Язык скользнул по губам, прежде чем Элайджа сдержанно поджал их, внутренне поклявшись больше никогда не пить в таких количествах, в то время как Клаус, прищурившись, поднял фотоаппарат и, покачивая им в воздухе, попытался уместить семейную картинку в кадр. — А ты что там уселся? — бросила Лилит через плечо. — Иди сюда. На диване восседал Кай, попивая чай и лениво поглядывая на обитателей этого дома, но стоило Лилит повторить приглашение, как он моргнул, обернулся через плечо, проверяя, не стоит ли кто-то за ним, и лишь потом, окончательно осознав, что зовут именно его, ошарашенно хлопнул ресницами. — Мы тут до следующего столетия ждать будем, или тебя за шкирку лично притащить? — недовольно произнес Клаус, которому вся эта инициатива Лилит казалась не только неуместной, но и совершенно непонятной, ведь с каких это пор в семейном снимке должен появиться Кай, однако, чем быстрее они щелкнут этот дурацкий снимок, тем скорее все это закончится. Он помялся, но все же двинулся вперед так медленно, будто ждал, пока они передумают и выгонят его из кадра. — На счет три, хорошо? — произнесла Лилит. — Раз, два, три, скажите «уистити»! Из узкой щели фотоаппарата выехал квадратный лист, сперва абсолютно белый, но через несколько секунд на нем начали проступать очертания. Клаус с непоколебимо серьезным, почти обреченным выражением лица стоял сбоку, на его плече покоилась ладонь Лилит, выглядывавшей из-за спины. Ребекка держала руки на животе, который так и не попал в кадр, а рядом с ней стоял Элайджа, обнявший ее, в то время как Кай маячил где-то на заднем плане, выглядя абсолютно лишним, но сиял с такой детской искренностью, будто вырос в этой семье. — Ну вот, если бы всегда было так, как сейчас, — сказала Ребекка с улыбкой, глядя на фотографию. Комната еще держалась на хрупком остатке беззаботности, но в этом теплом мгновении уже начинали сгущаться тучи, имя которым было Эстер. — Есть план, — внезапно произнесла Лилит. — По шкале от одного до десяти, насколько нам не понравится твой план? — с подозрением спросил Клаус, взглянув на нее. — Я думаю, на твердые восемьдесят пять.***
— ЛИЛИТ, Я СКАЗАЛ НЕТ!!! Он оказался в библиотеке за рекордные пару минут и едва не захлопнул дверь прямо перед ее носом. — Никлаус, успокойся, будь так добр, — сдержанно проговорил Элайджа, сидя в кресле и откладывая книгу. — Ты напрасно пытаешься успокоить меня, брат. Я в ЯРОСТИ! — произнес он, размахивая руками. — Родители восстали из мертвых, братья вернулись, а ОНА! — указал он пальцем на нее. — Бога ради, вправь ей мозги, пока я не вышиб их! Все это время он терпеливо ждал, когда они, наконец, войдут и озвучат тот самый план, который, судя по охваченному яростью брата, уже безжалостно забраковали. — Я приму ее условия, — спокойно заявила Лилит. — Все сработает. Эстер сосредоточится на заклинании и в этот момент станет уязвима. Клаус выдернул из руки брата граненый стакан и осушил его в один глоток, после чего водрузил на край письменного стола, едва не расколов стекло. Какие бы слова ни слетали с его губ, он никогда не считал ее глупой девчонкой, но сейчас она была такой дурой, какую еще надо умудриться поискать. — Нет, — нахмурился Элайджа. — Если убить ее, она просто обретет новое тело. — Не обретет, если сделать ее вампиром. Я подмешаю свою кровь в ее бокал, — произнесла она. — Я понимаю ваше беспокойство. Вы не раз сталкивался с ее силами, она и правда ведьма не из простых, но сотню лет назад у вас не было меня, девушки из жатвы, главы Ковена Близнецов и Кола Майклсона, который теперь играет на два фронта. Вместе мы ее ослабим. Я отвлеку, а вы нападете. — Знаешь, я, пожалуй, был слишком поспешен, когда заявил, что ты не подходишь этой семье, — процедил он, приближаясь и склоняясь к ней вплотную. — Потому что, судя по всему, безумие у нас тут семейная черта, просто у тебя, похоже, самая запущенная форма! Ты попросту рехнулась! — Элайджа, ты ведь сам это предложил и хотел на это пойти, — напомнила она, переведя взгляд на него. — Кроме того, Эстер прямо заявила, что Никлаус слишком привязан ко мне, раз пошел на убийство собственного отца, а если меня не станет, он окончательно сломается и согласится на ее условия, поэтому именно я подхожу для этой роли лучше всех. Спина у Клауса мгновенно вытянулась, как струна, а взгляд метнулся сначала на брата, потом вернулся к ней. Неужели они уже перетерли все за его спиной, и братец тоже оказался в списке тех, кто потерял башку, всерьез рассчитывая переиграть мать? — Это была минутная глупость, от которой ты тогда благоразумно меня отговорила, — произнес Элайджа. — Риск слишком велик, и в случае провала мы можем лишиться не только шанса, но и твоего тела. — У нас есть реальный шанс избавиться от вашей мамы, и я готова поставить на это все, потому что, уверяю вас, у меня получится, — произнесла Лилит. — За мной Давина, Кол и Кай, и, на секундочку, я тоже владею магией, так что все будет под контролем. Тринадцать оборотов Земли прошли, пока все пересекались взглядами. Чаша весов неотвратимо склонялась в ее сторону, и каждый в комнате это абсолютно ощущал, ведь план при всем своем риске мог действительно сработать. — Тогда позволь мне объяснить, — наклонился к ее уху Клаус и начал четко произносить, делая акценты через слово, чтобы каждое закрепилось в ее памяти клеймом. — Если что-то пойдет не по плану, твое героическое самопожертвование не будет значить ничего, милая. НИЧЕГО. Холодок пробежал вдоль ее позвоночника, хотя она считала, что уже пора было овладеть иммунитетом к такому тону голоса. — В таком случае, — проговорил Элайджа, вставая с кресла. — Нам нужно найти подходящее тело и довериться Колу. — Речь не о доверии. Просто нужен хороший аргумент. — Она права, — согласился Клаус. — Кол заботится только о себе. Нам просто нужно узнать его цену. С Колом действительно удалось договориться, вот только хитрец потребовал взамен не абы что, а бриллиант Фоулинг, якобы украденный его братьями в 1914 году. Никлаус прекрасно понимал, что братец снова плетет против него интриги, но подобные попытки продолжались уже не одну сотню лет и ни разу не увенчались успехом. А потому, вспомнив, как тот в свое время защищал Лилит, и учитывая, что ради общего дела приходилось идти на уступки, он все-таки отдал ему камень. Свечи бросали янтарные отблески на древесные стволы, а из пылающего торфяного факела струилось зелье, словно жидкий амбр. Рука потянулась к песочным часам, перевернула их, и, дождавшись, пока первые крупицы начали оседать, Эстер уложила на графитовый круг кол из белого дуба. Вот тут-то в воздухе и запахло настоящей жопой. — А он на черта здесь? — спросила Лилит, и крайняя растерянность, скользнувшая во взгляде, заставила Эстер тут же подсластить пилюлю. — По мере того как вы примете мое предложение, я избавлюсь от ваших тел, — пояснила она. — Они вам больше ни к чему. Глаза скользнули к столу, где лежал кол из белого дуба, и хоть Лилит утверждала о девяноста девяти процентах, что это оружие не способно ее убить, ведь она как-никак другой вид существа и для нее должно существовать что-то иное, но тот жалкий один процент «а вдруг» все равно сидел под кожей, как заноза. — Мама… — произнес обеспокоенно Кол, стоя рядом с ней. — Ты говорила, он нужен для защиты… — Все верно, ведь этим оружием не должен был воспользоваться твой отец, — произнесла Эстер. — Я обязана была позаботиться о вашей безопасности, прежде чем даровать вам новую оболочку. План, как и все, во что только влезала семья Майклсонов, пошел по одному месту, поэтому Клаус сидевший в засаде, вышел из тени. — Мама! — гневные вибрации потрясли огонь. — Ты и этот предатель, остановите заклинание! — Ник, — вскинул руки он. — Я об этом ничего не знал, клянусь! Вот тут-то и прояснилось, куда так часто девался младший сын, но ее это как-то не тревожило, ведь вся польза от него была уже извлечена. Однако, когда взгляд упал на переплетенные пальцы Лилит и Клауса, что-то внутри переклинило, и вместо хладнокровия на лице проступил весь спектр шока. Ведь эта девчонка совсем недавно трещала о побеге, щебетала о новой жизни, строила глазки благодарности за воскрешенных Гаррета с Эммой, а в итоге все оказалось обманом, на который она повелась. — Заклинание уже не остановить. Я направила его в тот самый миг, когда перевернула часы, — произнесла Эстер, сощурив глаза. — Но только сейчас я внесу кое-какие корректировки, — добавила она, скользнув ладонью по воздуху и запуская шепотом слова, от которых пламя затрепетало ярче. — За тот обман, который ты мне тут устроила, ты в новом теле утратишь память. Новость проломила череп изнутри, оставив за собой озноб, который прошел по телу так, что свело каждую мышцу. — А ты, Никлаус, отверг мое предложение, убив собственного отца, тем самым перечеркнул последний шанс на новую жизнь, и теперь мне не остается ничего иного, кроме как заключить союз с Майклом. Создание союза не нуждалось в расшифровке, ведь за ним не скрывалось ничего, кроме старого, прожженного желания Майкла прикончить Клауса, и от этого оба побледнели. Он сорвался с места, готовый ринуться вперед и разорвать мать вдоль и поперек, но его остановили за плечо. — Придерживаемся плана, я справлюсь — глянула на него Лилит, и его лицо, прежде свирепое, заметно смягчилось. Конечно, она справится, куда уж ей теперь деваться. Окружение сотряс враждебный гул, прокатившийся по воздуху, словно набат. Меж облетевших деревьев зашевелился пронзительный ветер, а последние частички песка в часах медленно сыпались на дно. — Самое время! — выкрикнул Кол. — Давай! Клаус мгновенно оказался рядом с матерью. Пальцы вонзились в ее шею с такой силой, что кожа моментально пошла пунцовыми пятнами, рот распахнулся в судорожном хрипе, а глаза расширились до предела. Злость, густая как нефть, переливалась в его венах вместо крови, и когда пальцы сомкнулись крепче, под кожей с хрустом поддался щитовидный хрящ. Огненный столб вырвался вверх, выжигая воздух, и в его пульсации песочные часы треснули, разлетаясь вдребезги. Тело Эстер рухнуло на влажную землю, и следом обмякла Лилит. Стрелки ходили по циферблату, и хоть внешне это был всего лишь обычный механизм, ощущалось, что внутри орудует банда пассивно-агрессивных засранцев, решивших растягивать каждую минуту. И, не в обиду Луи Армстронгу будет сказано, но Клаус не слышал его эпатажных текстов, без устали льющихся из колонок старого музыкального проигрывателя. Он целиком погрузился в себя и напрочь забыл, с какой целью пришел в этот бар, потому что радость от победы над матерью растворилась в вязкой тревоге за Лилит, а имя Далии долбилось по нервам в унисон с мыслью о визите отца, сжимающей гортань не хуже веревки. — Судя по тому, что ты провел здесь не менее трех часов, полагаю, ты ждал именно меня. Голос, до этого неумолимо гудевший в голове, отступил, уступив место раскатам саксофона и хрипловатому вокалу, разливавшемуся по бару, но даже эта какофония жизни не смогла оторвать его взгляд от янтарной жидкости, медленно дрейфующей на дне стакана. — Мы тогда немного поболтали, прояснили, кто кому кем приходится и собирались пересечься еще раз, но она так и не пришла, — произнес Энтони, неспешно стягивая с себя джинсовую куртку. — Видимо, она не слишком обрадовалась тому, что узнала, может, даже испугалась и раз уж ты здесь, я так понимаю, это мой последний вечер. Он попал в самое яблочко, потому что Лилит успела поведать Клаусу, что в ту ночь, когда спрыгнула с окна, наткнулась в переулке на Энтони, который тогда в облике волка ворвался в склеп, да и вообще не раз замечала его, когда жила в лесу. Кем он ей приходился, на самом деле оказалось не таким уж трудным вопросом, ведь у них была общая фамилия, а тот факт, что в полнолуние его упорно тянуло к ней, ясно давал понять, что это был не какой-то там троюродный дядя, а самый что ни на есть близкий родственник — дедушка. — Откуда такой вывод? — Это лишь мое предположение, — отозвался Энтони и, машинально отметив, что бокал напротив опустел, потянулся к бутылке и плеснул Клаусу еще. — Знаю, что твое присутствие не обещает ничего хорошего. — Знаешь меня? — потешал он собственное самолюбие, искривляя один уголок губ в усмешке. — Ты многие годы стремился к тому, чтобы увековечить свое имя, ведь твой отец угрожал стереть его из памяти всех, кто когда-либо был знаком с тобой. Поэтому да, весь город знаком со сказкой о зловещем Клаусе Майклсо… Напоминание об отце накатило тяжелой волной, протащило по дну и, не дав опомниться, вышвырнуло на острый каменистый берег. Внезапно длинные, перстнями увенчанные пальцы сомкнулись вокруг горла старика. — Что тебе известно? — процедил Клаус, сжав горло так, что суставы на пальцах хрустнули от напряжения. — Почему Лилит никогда прежде тебя не видела? Где ты был, когда хоронили ее родителей? Почему твоего лица нет ни в одном ее воспоминании? Говори! — Много лет назад моя жена ушла к другому мужчине, забрав с собой наших детей, и с тех пор я их не видел. Лишь несколько лет назад я узнал, что они мертвы, — тяжело произнес он, преодолевая сдавленное горло. — О существовании Лилит я не знал. Ни один документ, ни одна запись не указывала, что у них был ребенок. Где-то на краю сознания к запертой двери подошла память и постучала в нее, мол, помнишь, ты ведь сам когда-то пытался выудить информацию о Лилит, но наткнулся лишь на крохи, потому что Деймон все стер, так что, возможно, старик и не врал, но какая разница, если эту дверь так никто и не открыл. — Едрить вашу мать, какого черта?! — рявкнула Майя, подлетев к ним. — Клаус, отпусти его немедленно! — Старик слишком много знает, — произнес он, следя за тем, как на покрытых испариной висках, обрамленных взъерошенными седыми прядями, начали проступать темные узелки набухших вен. — Дружище… — поспешно промолвил Энтони, пытаясь глотнуть столь необходимого организму кислорода. — Кроме того, что я ее дедушка, я ничего не знаю, клянусь. — Дружище? Он это серьезно? — переспросил он, после чего сжал горло крепче, отчего тот захрипел сильнее, а из-за спины раздались испуганные выкрики. — Да ладно, никто не станет скучать по этому старику, а его смерть, между прочим, может обернуться для тебя неплохим стартовым капиталом, Майя. Как тебе идея? Я сделаю так, что бар станет твоим, можешь уже прикидывать, какую неоновую вывеску повесишь на вход. — Я звоню Лилит! — Сейчас она вне зоны доступа, — оповестил он ее. — Да и она сама обрадовалась бы возможности избавиться от своего новенького родственника. — Пусть говорит что хочет, — сказала Майя, и голос ее прыгал, как мячик по кафелю, то срываясь, то сжимаясь в узкий ком в горле. — Сегодня она скажет, что готова стереть мир с лица земли, а завтра, глядишь, влюбится и начнет выращивать ромашки в цветочных горшках — она такая, и ты это знаешь. Он наконец обратил на нее внимание, взглянув холодными, как сентябрьское утро, глазами. Было очевидно, к чему она вела, намекая на то, что Лилит порой склонна к импульсивности, и язык у нее, мягко говоря, не короткий, но Майя, по всей видимости, не знала, что решение избавиться от новообретенного родственника появилось вовсе не в порыве, а спустя время и основывалось на угрозе для дочери. Он это решение всецело одобрил, тем более что разделял опасения, однако вовсе не собирался позволять ей пачкать руки. — Вы только-только начали налаживать отношения, неужели хочешь все угробить? Не верю, что она могла иметь такие намерения, но даже если и так, то уж точно не таким способом, потому что потом она себя же и загрызет. До полного подобия Зевсу, грозному владыке молний, ему недоставало разве что самих молний, потому что, имей он их под рукой, первую он бы метнул в проклятый проигрыватель, не унимающийся со своей музыкой, а вторую в Майю. Но в этот момент до него наконец начало доходить, что, возможно, он не до конца понял Лилит, и что под словами «избавиться» она имела в виду вовсе не смерть, а намеревалась применить магию, чтобы выжать из старика все, что он знает, стереть его память подчистую, так что пальцы, до этого вцепившиеся в его горло, нехотя ослабли и разжались.***
Летний воздух ворвался в комнату щедрым потоком, наполненным ароматом прогретого асфальта, цветущей липы и жареного хлеба с прилавка за углом. Вытянув руки, он позволил коже впитать солнечный жар, а глазам сузиться от ослепительного света, пробивавшегося сквозь листву. — Сестрица, несомненно, давится от зависти, — произнес Кол, смакуя до последней капли каждое ощущение, которым одарила его человеческая плоть. Возвратившись к делам, он разместил свои немногочисленные вещи на полках. Просторная комната, оформленная в светлых оттенках, вмещала в себя широкую кровать с помятой простыней и его излюбленный камин. Давненько он не был в своей комнате. — Обживаешься? Кол приподнял уголки губ, прогуливаясь по комнате, погружаясь в океан ностальгии. Он уселся на кровать и погладил ее ладонями, снова заметив, что она была в полном беспорядке. — Так, а чего одеяло на полу и простыни помяты? — А как тебе самому кажется, почему простыни помяты? — поинтересовался Никлаус, позволив ямочкам на щеках появиться. — Лилит жила в этой комнате, и именно на этой кровати случилось наше воссоединение. Секундное замешательство Кола, а затем: — Да что же это за… Ну, знаете! — вскочил с кровати он. — И я на этом сидел? Ну, вы просто… Это уже переходит все границы… — Когда ты уже наконец повзрослеешь? — Я взрослый! — оскорбился он. — Но Лилит мне как***
Зрение приобрело резкость, как если бы кто-то наложил фильтр четкости, и перед ними возникла комната, напоминавшая будку лесника, с чучелами голов на стене: лисы, оленя, кабана и волка. Они застряли здесь, в одном монохромном кадре, вырезанном из времени, тогда как за пределами, в реальности, не только продолжалась жизнь, но и родилось дитя. — Дай угадаю, я злой, страшный серый волк, — озвучил Клаус, глядя на ближайшее чучело. — Кол, разумеется, хитрый лис, Элайджа — благородный олень, а ты, что ожидаемо, кабан! — усмехнулся он, глядя прямо на Финна, который и устроил черт пойми что. — Даже как-то чересчур очевидно. И вообще, зачем мы здесь? Хотя знаешь что, — добавил он, не дав тому раскрыть рот. — Это ведь все из-за нашей матушки. Финн перевел взгляд на массивный вазоподобный сосуд, который под его взглядом мог бы рассыпаться в прах из хрустальных осколков и янтарных брызг. Конечно же, все из-за матери. Он до сих пор не мог постичь, как им всем в голову пришло столь извращенное решение — обратить ее в вампира. Но куда отвратительнее казался не их безрассудный порыв, а ее собственный выбор. Вместо того чтобы уйти с достоинством, завершить путь так, как подобало ведьме, она сделала шаг в обратную сторону, подчинилась зверю и довела обращение до конца. — Дело никогда не было в матери, дело всегда было в тебе, — с зашкаливающейся желчностью воскликнул Финн. — С того самого момента, как ты появился, все покатилось вниз. Отец всегда считал тебя ничтожеством, и всю свою жизнь ты потратил на то, чтобы доказать ему обратное, ловко пользуясь нашей виной за то, что в детстве мы не всегда защищали тебя, превращая это в инструмент подчинения, вынуждая нас быть преданными не по велению сердца, а по долгу вины, — озвучил он, обведя взглядом всех братьев. — Но я отниму у тебя то, что для тебя по-настоящему важно, и это вовсе не семья, а твой город, который ты так полюбил. После заката, когда люди выйдут на улицы на праздничное шествие, мой барьер спадет, а Марсель и его голодные вампиры выберутся и омоют кварталы кровью. Полагаю, после этой резни сверхъестественному сообществу Нового Орлеана придется искать новый дом. — Послушай, — вздохнул тревожно Кол, подойдя к брату. — Мне на город плевать, меня волнует то, что мое вполне человеческое тело лежит у ног голодных вампиров. У тебя борьба с ними, а не со мной. — Должен признаться, я бы с радостью развеял тебя по ветру, как платок, — произнес Клаус, злобно хмуря лоб. — Это будет честной расплатой за Лилит. — Как же я сразу не понял! — ахнул Финн вдруг прозрев. — Лилит! Вы не знаете, где она, и то, что стоит между вами и ней, это этот эгоистичный болван, — произнес он, бросив взгляд на младшего брата, который тут же вспыхнул от негодования, резко выпрямился и процедил сквозь зубы, кто тут еще болван. — Хм. Я и впрямь совсем забыл об этой, что умудрилась полюбить подобного монстра. Такое сочетание глупости и преданности нынче редкость. Таких дур надо беречь, как исчезающий вид, поэтому да! Можешь пока наслаждаться своей смертной жизнью. Кол буквально растворился перед глазами, и это дало понять простую вещь — если он умрет, никто так и не узнает, где находится Лилит. — Итак, о чем же мы будем говорить в ожидании наступления ночи? — улыбнулся Финн, усаживаясь в кресло. Элайджа и Клаус взглянули друг на друга, продолжая стоять, как два головореза. Все происходило не просто так. Финн знал, нет, он чувствовал, что его братья скрывали какой-то секрет и жаждал его разгадать. Поскольку Эстер определила желания Клауса, в которых его отец был главным среди них, но при первой возможности он избавился от него… То что-то еще стояло во главе его привязанностей, и это точно был не город, ведь его вот-вот отнимут, а он даже бровью не повел, и вряд ли дело было в возлюбленной, потому что, несмотря на ярость, скользнувшую по лицу, брат никогда не был сентиментальным глупцом. — Так что же это, брат, что ты так упорно скрываешь?! — Магия образа — искусство тонкое, — перебил Элайджа, осматривая комнату и начиная понимать, в чем заключается суть ловушки. — Если выбрать неверный образ, магия, питающая эту комнату, уйдет, не так ли? — Уверяю, я выбрал правильный образ. — Все зависит от того, насколько хорошо охотник знает свою добычу, — сжал челюсти Элайджа и попытался восстановить дыхание. — Благородный олень — не более чем иллюзия, тщательно поддерживаемая мной и навязанная остальным, потому что если бы во мне действительно была хоть капля благородства, я бы не стал скрывать от Никлауса то ужасное деяние, которое, как жалкий трус, позволил матери стереть из моей памяти. Татию убил Я. Лицо того застыло, и он пытался разглядеть в происходящем намек, настолько тщательно скрытый, что не мог понять, какой за этим кроется план, но когда брат рухнул перед ним на колени, злоба за тысячелетнюю ложь вспыхнула волнами. — Я безжалостно преследовал ее и насытился ее кровью, — признавался Элайджа. — Это я отнял ее у нас, а мать взяла вину на себя. Перед глазами картинка дрогнула, а с фасада полетели крупицы штукатурки. Это был удар ниже пояса. Ощущение, словно вылили ушат холодной воды. — Оказывается, мой брат еще более безнравственен, чем я, — вскинул подбородок Клаус. — Благородным оленем он уже не может быть, теперь он совсем иной зверь, крадущийся из расщелин. И ты так же ошибся, изобразив меня, — указал он на чучело волка. — Ведь я способен на то, чего ты от меня не ждал: прощение. Тот в неверии раскрыл глаза, когда вся комната зарябила полосами, похожими на песчаных змей, а затем начала трещать. С полок падали декорации, а со стен — картины. — Ты же, Финн, веками оставался кабаном, и в этом и есть твой роковой огрех, — произнес он, пока комната содрогалась. — Ты не понял, что семейные узы гораздо важнее всего остального. Они выше мелочной ревности, они стирают древние распри и да! Они способны одному чудовищу помочь простить великие грехи другого. Мир вокруг таял рывками, как неустойчивая голограмма, а пламя металось по стенам и потолку, пожирая остатки иллюзии. Далекий щебет птиц и гам улиц добрался до слуха, позволив в полной мере ощутить реальность, в которой никто так ничего и не разгадал, отчего можно было наконец вдохнуть полной грудью. Клаус приоткрыл глаза, и на краю горизонта замаячила победа, но першение в горле напомнило, что никакой это не триумф, если рядом все еще нет Лилит. Он перевел взгляд на входную дверь, из которой вывалилась парочка настолько беззастенчиво флиртующая и хохочущая на весь район, что не сразу сообразил, каким образом барьер успел исчезнуть. — Кол… — протянул он, а после заругался еще нещаднее и отборнее, так что можно было бы запатентовать, разложить по алфавиту, издать отдельным томом и преподавать в университетах как образец многоярусной брани. — Ты у меня за это поплатишься! Он уже воображал, как схватит брата за горло, как тот будет захлебываться собственным хрипом, а стекленеющие глаза, метнувшись в панике, исчезнут под веками, но воображение резко оборвалось, когда перед лицом что-то сверкнуло. Младший брат, прошипев сквозь стиснутые зубы, схватился за щеку, на которой мгновенно проступил алый след ладони. — Что, не ожидал? — спросила Лилит, склоняясь к нему. — А я, знаешь ли, тоже не ожидала очнуться в гробу! В запертом гробу!!! — Я закрыл его от лишних глаз, — ответил Клаус, однако, едва увидев ее, лицо его растаяло в улыбке. — Милая, любимая, любовь моя… — выдохнул он, не сводя с нее глаз. — Ты в порядке? Когда ты вернулась? — Финн тогда оказался прав, — произнесла она, игнорируя его вопрос. — Гроб для меня ты действительно подготовил… И как давно ты это сделал?! — Да, я сделал гроб, — невозмутимо подтвердил он, едва заметно повел плечом. — Разумеется, я надеялся, что он никогда не понадобится, но у меня были причины. Этот город рушится каждый второй вторник, враги плодятся быстрее клопов, да и, если уж на то пошло, в новостях сообщали, что завтра на Землю рухнет метеорит, так что прости, любовь моя, я просто позаботился о тебе, как умел. Да и как ты себе это представляла? Что я твое тело на обеденный стол положу? Кстати, ты ведь видела, что я вырезал на внутренней стороне крышки? — изрек он, наклоняясь к ней. — Сердечки. — Это меня должно успокоить?! — взорвалась Лилит. — Ничего я там не видела, крышку сразу разнесла по частям, — сказала она, и звон отлетевшей его челюсти эхом разнесся по округе. Как сломала? Он, между прочим, угробил на эти сердечки больше шестнадцати часов. — Да, я это сделала! Капризная роза созревала, стебель обрастал шипами, и ко всему этому приложил руку Кол, а разгребать придется Клаусу. — Кажется, я опоздал на твои похороны, — ухмыльнулся Кол. — О нет, я как раз вовремя, чтобы надрать тебе зад. — Гхм, — прочистил горло он, чуть отступая. — Твой юмор разве что гроб исправит… Ой, ну да, ты же как раз только оттуда! — Ты запер меня в дурдоме с ведьмами! — прогремела она, и у переносицы тут же прорисовалась алая полоска, которую она поспешно стерла. В висках стучало, голова пошла кругом, ведь барьер, который она сняла, дал о себе знать. — Ты… Как мышь, которая издевается над котом в тех старых мультфильмах. Думаю, именно таких, как ты, и следует наказывать. Давина едва подалась вперед, но тут же захрипела, задыхаясь, когда кислород исчез из ее легких, и, возможно, дело дошло бы до судорог, если бы Клаус не вмешался. В кольцо рук он собрал ее в охапку, шепча, что все уже позади, что за нее отомстили и младший брат едва не облысел от страха за свою жизнь. Лилит, остывая, с вымученной полуулыбкой отвернулась к густым ветвям, на фоне которых напоминала пустую оболочку, пока в ее голову не проникла мысль, заставившая рвануть в дом. — Милая, — заговорил он, притормаживая шаг, когда она оказалась в тупике коридора, окончательно запутавшись в этом проклятом доме. — Ты не виновата в том, как поступил Кол. Он мстил нам, не тебе. Она стояла к нему спиной, словно стена, за которой мысли сыпались в грудь тяжелыми камнями, а потом, шикнув злобно на неистребимого паразита, ползущего по лабиринтам ее сознания, настойчиво шептала себе под нос: «Не принимай близко к сердцу поступок друга, который, может, и не был никогда другом». — У меня было все, чтобы вернуть его, но я этого не сделала, потому что тогда думала только о себе, так что, пожалуй, заслужила этот плевок в душу, — прозвучало из ее уст. — Просто… Если бы я не вернулась в свое тело, из той психушки для ведьм я бы наверное, не выбралась. — Как тебе удалось выбраться? — У меня был план B и даже план C, — заявила Лилит. — Ты ведь знаешь, как работает алфавит? — Не язви, милая, — произнес он, ступая по паркету. — Это ведь черная магия, так? — Это тебе болтун Паркер нашептал? — спросила она, резко обернувшись и машинально отступив, не ожидая, что он стоял так близко. — Да, я привязала свою душу к собственному телу, чтобы вернуться — это был подстраховочный вариант. — Использовав черную магию? — повторил он, но она уже выглянула из-за его спины, настороженно вслушиваясь в странные звуки. — Впредь это будет первым и последним разом, когда ты действуешь за моей спиной, не поставив меня в известность. — Послушай, любовь моя, — вздохнула она, повторив его излюбленные слова. — Темная магия опасна для ведьм, которым нужны предки и их милость, но я сифон, мне не нужно ни благословение духов, ни поддержка клана, и ты об этом, кажется, забыл. — Это не отменяет того, что какая-нибудь древняя тварь может вселиться в твою душу. Ты слышишь меня вообще? Больше никогда… — Перестань болтать и послушай, — перебила она его. Глаза его вспыхнули, когда он взглянул на эту непослушную, дерзкую и все же безмерно любимую девчонку, осмелившуюся его заткнуть, но едва за спиной послышалось странное попискивание, все вокруг потеряло очертания. Повернувшись, он увидел свою сестру, державшую ребенка, а рядом с ней стоял его старший брат. У него вспыхнуло непреодолимое стремление коснуться, чтобы ощутить пальцами тепло и доказать себе, что это не игра воображения, и, когда крохотное тельце оказалось в его руках, все внутри обрушилось бурей чувств — от недоверчивого оцепенения до ошеломленного, почти болезненного восторга. Никлаус повернулся к Лилит так, чтобы прижать между ними ребенка, и склонился лбом к ее лбу, прикрыв утомленные веки, а она, сдерживая слезы от прорвавшегося счастья, которое, казалось, разлилось по телу, растворяя границы сердца, жадно всматривалась в каждую черточку крошечного личика. — Она так похожа на свою маму, — произнесла Ребекка. — Возможно, Бог и правда существует, — прошептала Лилит, едва слышно рассмеявшись, когда малышка вдруг закряхтела ей в ответ. — У неe чертята в глазах пляшут, — заметил Клаус, озарeнный каким-то неземным счастьем, в котором чудилось нечто непривычное. — Это она унаследовала от меня. — Как мы назовем ее? — поинтересовался Элайджа, и Лилит, растерянно нахмурившись, опустила взгляд на крошечное лицо. Список имен, когда-то казавшийся безупречным, теперь рассыпался в пыль, ни одно из них не подходило, и Никлаус, уловив ее замешательство, мягко обхватил ее за талию, притянув к себе. — Ты, брат, уже давно дал ей имя, — произнес он, переведя взгляд на Элайджу. — Хоуп. Не размыкая глаз, словно слепой котенок, малютка выдала папе хмыкающий, утвердительный звук. — Хоуп, — повторила Лилит, изумленно улыбаясь вместе с остальными. — Хоуп Майклсон… Звучит прекрасно. — Хоуп, — прозвучало из уст отца. — Хоуп Мари Майклсон, — добавил он. — В память о женщине, что стала для тебя настоящей матерью. Она с трудом сглотнула, не в силах подавить охватившее ее волнение, и, сомкнув веки, позволила слезам скатиться по щекам. Он склонился к ней вплотную, мягко коснувшись губами ее виска, как вдруг, край пеленки сполз с плеча, обнажив удлиненный диагональный рубец, и дикий ужас пронзил каждый орган. — Мы предположили, что этот шрам она получила, когда была в твоем животе, — поспешил сказать Элайджа. — Когда тебя убили. Она перевела взгляд на него, и в коротком соприкосновении их глаз мелькнула одна и та же мысль: ребенок, только что родившийся, уже носил на себе шрам судьбы. — Когда я была в дурдоме, то встретила там одну девушку, которая представилась вашей сестрой, — с тревогой сообщила Лилит. — Она назвала себя Фреей.
Примечания:
Я писала эту главу так долго, что в какой-то момент хотела выбросить телефон в окно. Меня умотало количество страниц, а вдохновение гуляло где-то без меня, поэтому все. Теперь, хоть попу разорву, но буду пытаться укладываться максимум в 30 страниц. Комментариев в этот раз не будет, потому что я выжата как лимончик, но счастлива, что не сдалась и да, у нас тут родилась малютка Хоуп👼🏻🎊🍾
Спасибо всем за терпение и ожидание🫶🏻
