Мёртвые розы

Тяжкий, беспокойный сон поглотил Тигнари, смешивая едкий запах дыма от горящей деревни с густым, дурманящим ароматом его собственного тела. Ему виделось, будто он бежит по бесконечному коридору гарема, а за ним по пятам стелется шлейф течки, притягивая, словно мотыльков на огонь, алчные и любопытные взгляды, шепотки из-за полуприкрытых дверей. Сквозь этот навязчивый кошмар пробивался знакомый, спокойный голос, который так отчаянно хотелось услышать и в то же время тот, что он так панически боялся. Пробуждение пришло вместе с пересохшим горлом и ломотой во всём теле, будто его действительно переехала повозка. Сознание возвращалось медленно, принося с собой осознание неприглядной реальности: липкая от пота рубашка, тянущая тяжесть внизу живота, сладковато-приторный запах, всё ещё витающий в воздухе, хотя и потерявший свою прежнюю ядрёную силу. Период течки отступал, оставляя после себя лишь опустошение и лёгкую, фантомную ломоту в костях. Тигнари повернул голову на подушке и замер, дыхание перехватило. У низкого, покрытого парчой ложа, прямо на узорчатом ковре, поджав под себя ноги, сидел Сайно. Султан не смотрел на него, его взгляд был устремлён в окно, где раннее утро только начинало заливать сад розоватым золотом. Он сидел совершенно неподвижно, одетый в простой, тёмный кафтан, а пальцы бессознательно перебирали чётки из тёмного дерева. Создавалось впечатление, будто он не спал всю ночь. Или, возможно, пришёл с рассветом, но он был здесь. В его покоях. Дышал одним с ним воздухом, насыщенным остатками смущающей сущности омеги. Сердце Тигнари ёкнуло и забилось чаще, тревожный стук отдавался в висках. Он боялся пошевелиться, спугнуть это странное видение. Почему он здесь? Как долго? Узнал ли? Феромоны течки были неповторимы, их невозможно спутать ни с чем, особенно для альфы. Стыд подкатил к горлу. Сейчас он лежал здесь, немощный и пахнущий грехом, а Повелитель всей империи сидел в его скромной комнате, словно страж у постели больного. — Я… — попытался что-то сказать Тигнари, но голос сорвался в хриплый, почти неслышный шёпот после долгого забытья. Сайно обернулся мгновенно, словно только и ждал этого звука. Усталые глаза встретились с взглядом омеги. На его лице не было ни гнева, ни раздражения, ни похоти. Лишь неподдельная усталость и… заметное облегчение. — Ты проснулся, — тихо произнёс Сайно, откладывая чётки на небольной столик рядом. Поднялся и подошёл к кровати, присел на её край. Движения были медленными, — Как ты себя чувствуешь? Тигнари попытался приподняться на локтях, но тело, ослабленное пережитым, не слушалось. Лишь бессильно качнул головой. — Я в порядке. Повелитель, прошу прощения за… за этот беспорядок. — Я же просил звать меня по имени, когда мы наедине, — мягко, но настойчиво напомнил Сайно. Взгляд скользнул по бледному, осунувшемуся лицу, задержался на тёмных кругах под глазами. — И не за что просить прощения. Абсолютно. Нилу всё мне рассказала... Почему ты не послал за мной? Почему заперся и терпел в одиночку? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и прямой, не позволяющий уклониться. Тигнари отвел взгляд, уставившись в сложный узор на балдахине кровати. Что можно было ответить? Правду? Что боится стать сосудом для наследника, потерять и так призрачный контроль над собственной жизнью? Что страшится, что их хрупкие, только зарождающиеся чувства превратятся в простую сделку по производству шехзаде? — Не хотел обременять вас… тебя, — наконец выдохнул он, чувствуя, как горит лицо. — Ты был занят. Государственные дела, заботы. Горо… Имя бывшего фаворита сорвалось с губ нечаянно, и он тут же пожалел, сжавшись внутренне. Однако Сайно не смутился и даже не нахмурился. — Горо остался в прошлом, сейчас это закрытая страница. А дела империи… они всегда будут, но твоя боль не обуза для меня. Никогда. — Сайно протянул руку и осторожно отодвинул со лба Тигнари прядь влажных, слипшихся волос. Пальцы были прохладными на раскалённой коже, принося мимолётное облегчение. — Ты заперся здесь и страдал в одиночестве. Искренне думал, я не замечу? Тигнари сглотнул ком в горле. — Ты ждал, пока я проснусь? — прошептал он, всё ещё не веря. — Я ждал, пока ты сам позволишь мне быть рядом, — поправил его Сайно, и в глазах читалась сложная дума, целая буря невысказанных мыслей. — Не хотел пугать или давить. Нилу сказала, что кризис миновал, и тебе нужен покой, но я не мог просто оставаться в своих покоях, зная, что ты здесь один, измученный и, возможно, нуждающийся. Затем султан помолчал, его рука теперь лежала на плече Тигнари, твёрдая и тёплая, единственная точка опоры в этом нестабильном мире. — Я не понимаю тебя, — снова заговорил Сайно, и в его обычно уверенном голосе прозвучала редкая, почти неуловимая неуверенность. — Большинство обитателей гарема мечтали бы о таком шансе. Использовать течку, чтобы навсегда привязать меня к себе ребёнком, закрепить своё положение. А ты прячешься. Объясни мне, почему? Тигнари закрыл глаза, чувствуя, как предательские слёзы, которых он так стыдился, наворачиваются на ресницы. Говорить было невыносимо больно, но молчать, хранить эту гнетущую тайну в себе, становилось ещё невыносимее. — Потому что я боюсь, — наконец признался он, и голос дрогнул, выдав всю внутреннюю трепетность. — Боюсь стать просто функцией, живым сосудом для твоего наследника. А потом… а потом, когда роль будет выполнена, меня отбросят, как использованную вещь. Как Горо. Ты же сам говорил, что когда-то сильно любил его. А что теперь? Не хочу, чтобы когда-нибудь мой собственный ребёнок стал единственным, что останется от того, что было между нами. Не хочу такой памяти. Тигнари не смел смотреть на Сайно, боялся увидеть в его глазах разочарование, раздражение или холодный гнев. Вместо этого услышал тихий, почти прерывистый вздох, полный щемящей грусти. — О, моя душа, — прошептал Сайно, и его рука сжала плечо Тигнари чуть сильнее, почти болезненно. — Неужели ты правда думаешь, что я вижу в тебе лишь способ продолжить род? Инструмент? После всех наших долгих разговоров до рассвета? После стихов, что мы читали друг другу? После той ночи в библиотеке, когда ты спорил со мной о философии на равных? Тигнари зажмурился, чувствуя, как по его щекам, вопреки всем усилиям, текут горячие слёзы, оставляя влажные дорожки на коже. — Не знаю… Я запутался окончательно. Иногда мне кажется, что ты настоящий, что каждое твоё слово идёт от сердца. А иногда ловлю себя на мысли, что это лишь изощрённая игра, в которую ты играешь от скуки, чтобы развлечь себя. Сайно наклонился ниже, его губы, тёплые и мягкие, едва коснулись виска, смахивая слезу. — С Горо всё было совершенно иначе. То, что было между нами лишь слепая страсть, он горел, безжалостно потребляя всё вокруг, включая нас самих. С тобой же… с тобой я нахожу покой. Ты как свежий ветер с высоких гор, который приносит ясность в мою душу, вечно уставшую от бесконечных интриг, лести и этого давящего бремени власти. Не хочу терять этот ветер. Не хочу терять тебя. Ребёнок… да, наследник важен для престола, но он должен стать естественным следствием, плодом нашей связи, а не её изначальной причиной. Хочу, чтобы ты был рядом не потому, что родишь мне сына, а потому, что уже не могу представить своё утро без звука твоего голоса, а свой вечер без отголоска твоего смеха. Тигнари медленно, неверующе открыл глаза. Смотрел в тёмные, серьёзные глаза султана и видел в них не всемогущего государя, а просто человека. Уставшего, одинокого, запутавшегося человека, который, казалось, искал в нём пристанище и отдохновение. — Правда? — выдохнул он, и в этом звуке слышалась вся его детская, незащищённая уязвимость. — Клянусь Аллахом, — твёрдо, без тени сомнения ответил Сайно. Эти слова были слишком личными, слишком сильными чтобы ими разбрасываться. — Ты не сосуд, Тигнари, а мой покой. Моя тихая гавань в этом бушующем море. И я готов подождать столько, сколько потребуется. До тех пор, пока ты сам не перестанешь бояться и пока не будешь готов всем сердцем. Я никогда не возьму силой то, что ты не готов дать добровольно. Говорил он искренне, с обнажённой эмоцией и Тигнари почти поверил. Почти. Где-то в самой глубине души всё ещё шевелился червь сомнения, подпитываемый язвительными словами Кавеха и горькой памятью о судьбе Горо. Но сейчас, в этой тихой, пропитанной мягким утренним светом комнате, так хотелось отбросить все страхи и просто довериться. Слабо кивнул. — Спасибо, Сайно. За то, что пришёл. За то, что ждал и за эти слова. Сайно улыбнулся, и его усталое, строгое лицо озарилось тёплым, внутренним светом. — Теперь тебе необходимо поесть, чтобы восстановить силы. Нилу строго-настрого велела отпаивать тебя бульоном. — Обернулся к двери и негромко, но отчётливо хлопнул в ладоши. Почти сразу же дверь бесшумно приоткрылась, и в комнату вошла служанка, одна из девушек гарема, с подносом, на котором дымилась глубокая пиала с ароматным бульоном. За ней робко, с опаской заглянул Гассан, его молодое лицо выражало нескрываемое беспокойство. Увидев султана, сидящего на самой кровати Тигнари, оба слуги застыли на пороге в почтительном, низком поклоне. — Войдите, — разрешил Сайно, поднимаясь с ложа. — Позаботьтесь о нём как следует. — затем снова повернулся к Тигнари, и взгляд его стал мягче. — Мне пора идти. Совет ждёт, не терпится загрузить меня новыми проблемами, но я вернусь обязательно, завтра вечером. Сайно не поцеловал его, не обнял на прощание. Просто ещё раз долго, пристально посмотрел прямо в глаза, словно желая убедиться, что его слова дошли до самого сердца, что та трещина недоверия между ними хоть немного, но начала затягиваться. Затем развернулся и вышел твёрдым шагом, оставив в комнате лишь лёгкий, едва уловимый шлейф своего запаха смешавшийся с остатками феромонов омеги. Тигнари медленно выдохнул, чувствуя, как невероятное напряжение последних дней начинает понемногу, но верно спадать. Его не бросили. Не использовали в самый трудный момент. Его… ждали. Ценили. Служанка осторожно поднесла ему пиалу с бульоном. — Пейте, господин, пейте, вам срочно нужно восстановить силы. Вы так обессилели. Гассан, стоя у изголовья и переминаясь с ноги на ногу, не выдержал и пробормотал: — Мы так сильно волновались за вас. А когда пришёл сам Повелитель… мы уж и не знали, что думать, страшно было. Тигнари сделал небольшой, но ощутимый глоток. Горячий, наваристый бульон разлился по всему телу живительным теплом, согревая изнутри. — Всё в порядке, Гассан, не переживай, — тихо, но уверенно сказал он. — Всё теперь действительно в порядке. Тигнари откинулся на подушки, глядя в окно на постепенно просыпающийся, наполняющийся красками сад. Страх, конечно, никуда не ушёл окончательно. Он лишь затаился, поджидая нового удобного момента для атаки. Но сейчас его перекрывало, затмевало другое, новое чувство... надежда. Возможно, его путь в этом дворце не обязательно должен быть устлан лишь страхом и потерей себя. Возможно, даже в этой золотой клетке гарема можно найти что-то настоящее, искреннее. Или же это всего лишь очередная тонкая иллюзия, которую дарит уставшему от одиночества султану его необычный фаворит? Весь оставшийся вечер напоминали Тигнари медленное возвращение к жизни после долгой и тяжёлой спячки. Тело, измученное недавней бурей гормонов, постепенно, возвращало себе утраченные силы. Изнуряющая слабость понемногу сменилась ленивой истомой, а острые, всепоглощающие желания уступили место долгожданной ясности мысли. Снова мог читать, вникая в смысл строк, мог выходить в сад, наслаждаясь его красотой, мог чувствовать и различать вкус еды, а не просто проглатывать её, чтобы не упасть в голодный обморок. Следующим утром, когда они с Гассаном неспешно прогуливались по менее людным, тенистым тропинкам сада, наслаждаясь утренней прохладой перед наступающим дневным зноем, стражник неожиданно нарушил умиротворяющее молчание. — Вы знаете, господин, я до сих пор не могу поверить в ту невероятную удачу, — начал он, инстинктивно понизив голос, хотя вокруг, кроме них, никого не было. — Видеть собственными глазами поединок самого Кадзухи! Да ещё и с… — он резко запнулся, осознав, что вот-вот проговорится о чём-то запретном. Тигнари внутренне насторожился. «С кем?» — мысленно достроил он фразу. Но вслух лишь мягко, без давления подтолкнул его к откровенности: — С кем же это? Я помню Кадзуху, да и потом слышал, что он искусный воин. Должно быть, зрелище было поистине впечатляющим. Гассан, всегда такой сдержанный и молчаливый на службе, сейчас буквально горел желанием поделиться переполнявшими его впечатлениями. Доверие, которое между ними установилось за это время, и безграничное восхищение своим наставником перевесили голос осторожности. — Это был… сам Горо, господин. Они сражались в заброшенном павильоне у старой восточной стены. И это было не просто спаррингом, нет! Это была настоящая схватка не на жизнь, а на смерть! Хотя, нет, даже хуже… это был смертельный танец! Такой стиль фехтования… я его ни с чем не спутаю. Это уникальный стиль восточных высокогорных кланов. Оттуда, откуда родом и Кадзуха, и… — он снова резко замолчал, на его смуглых щеках проступила яркая краска смущения. — Я не должен был говорить. Кадзуха строго-настрого велел молчать, клятву брал. Если кто-то посторонний узнает, что опальный фаворит султана и янычар из охраны тайно встречаются… их немедленно обвинят в измене. Им обоим тогда точно отрубят головы, без суда и следствия! Мысли в голове Тигнари завертелись с бешеной скоростью, складывая разрозненные факты в единую картину. Горо. Воин. Из тех же далёких земель, что и Кадзуха. Их тайная, рискованная встреча, их общий, узнаваемый стиль боя… Всё это указывало не на простую случайную связь. Это было что-то гораздо глубже. Что-то кровное, родное, уходящее корнями в общее прошлое. — Успокойся, Гассан, не терзайся, — тихо, умиротворяюще сказал Тигнари, кладя руку на его напряжённое плечо. — Твоя тайна теперь в полной безопасности со мной. Я никому и никогда не скажу ни слова. Клянусь тебе в этом. Он видел, как напряжение медленно, постепенно покидает плечи молодого стража, как его лицо расслабляется. — Спасибо вам, господин. Просто… это было настолько неожиданно. Видеть Горо-господина с настоящим боевым мечом в руках. Он был… великолепен в своей ярости. И при этом — таким бесконечно несчастным, потерянным. «Великолепен и несчастен». Эти слова, брошенные как бы между прочим, засели в сознании Тигнари гораздо глубже, чем он сам того ожидал. Весь оставшийся день, даже возвратясь в свои покои, не мог от них избавиться, они преследовали его. Он смотрел на разложенный альбом для рисования, подаренный Сайно, и видел не свои собственные наброски растений, а возникающий перед внутренним взором образ Горо — не изнеженного, капризного фаворита, каким его все знали, а воина-изгнанника, чья душа изнывает по полю боя и по далёкому, недоступному дому. Вечером, когда Гассан принёс ему лёгкий ужин, Тигнари задержал его на месте твёрдым взглядом. — Скажи мне честно, Гассан, а Горо… он часто, регулярно отправляет деньги своей семье, на родину? Вопрос, видимо, застал стражника врасплох. Он растерянно моргнул. —Э-э… Насколько мне известно от Кадзухи, да, постоянно. Через того же проверенного курьера, что и он сам. Все свои дорогие подарки от султана, все украшения он постепенно переводил в золотые монеты и исправно отправлял в горы. Говорят, у него там осталась престарелая мать и несколько младших сестёр. Без его постоянного жалования им бы пришлось очень и очень туго, просто выживали бы. Последний пазл в голове Тигнари с тихим щелчком сложился. Вот оно, объяснение. Горо не мог просто уехать, вернуться к прежней жизни, потому что его семья полностью зависела от его «службы» в гареме. Он был пленником не только неразделённой любви к Сайно, но и сурового долга перед родными. Продал свою свободу, свою прежнюю жизнь и, возможно, свою душу ради благополучия своей семьи. И теперь, безвозвратно потеряв расположение султана, он терял абсолютно всё. Деньги, статус, смысл существования. Он находился в самом отчаянном положении, загнанный в угол. А отчаявшиеся люди, как известно, либо окончательно ломаются, либо становятся по-настоящему опасными. Но, как подсказывало внезапное озарение, существовал и другой, третий путь. — Гассан, — заговорщицки понизив голос почти до шёпота, сказал Тигнари. — Смог бы ты… абсолютно незаметно, конечно, чтобы и муха не заметила… сделать так, чтобы они могли встретиться снова? Горо и Кадзуха. Не для поединка. Просто… чтобы поговорить по душам. Гассан уставился на него с нескрываемым, почти комичным изумлением, глаза широко распахнулись. — Господин? Но зачем вам это? Это же безумно опасно! Для всех! — Иногда простое, искреннее общение с земляком, с человеком, который способен понять твою боль и тоску, может стать лучшим лекарством для души, — тихо, но убеждённо ответил Тигнари. Он и сам не до конца понимал, что именно движет его поступком в данный момент. Чистое милосердие? Трезвый расчёт и желание обезвредить потенциально опасного врага, дав ему хоть какую-то отдушину? Или же простое, человеческое сочувствие к тому, кто, как и он сам, оказался в красивой, но прочной ловушке дворцовых стен? — Я не прошу тебя устраивать им тайное свидание. Просто если представится малейшая возможность, ненароком, как бы случайно навести Горо в ту отдалённую часть сада, где Кадзуха обычно проводит свои утренние тренировки. Небольшая, мимолётная случайность. Не более того. Он видел, как в глазах Гассана сталкиваются два чувства: преданность долгу и служебный инструктаж с одной стороны, и горячая, юношеская жажда помочь своему кумиру, Кадзухе, который, он это ясно чувствовал, тоже был не равнодушен к одинокому опальному фаворуту. Чисто в дружеских целях, конечно. — Я… я постараюсь подумать, как это можно было бы устроить, господин, — наконец, с тяжёлым вздохом выдохнул Гассан. — Но это действительно должно выглядеть как чистейшая, неподдельная случайность. Иначе… — Конечно, я прекрасно понимаю, — ободряюще кивнул Тигнари. — И, Гассан… ещё раз спасибо тебе. За доверие. После ухода стража Тигнари подошёл к открытому окну, впуская в комнату прохладный вечерний воздух. На душе было и тревожно, и в то же время странно, непривычно спокойно. Он только что сделал свой первый, полностью осознанный шаг в большой, сложной дворцовой игре, где фигурами были не только интриги и власть, но и самые что ни на есть настоящие, живые человеческие сердца. Тигнари не мог предсказать, к чему в итоге приведёт эта новая, хрупкая связь. Возможно, Горо, найдя, наконец, родственную душу в лице Кадзухи, смягчится, успокоится и перестанет видеть в нём, Тигнари, прямую угрозу. Возможно, он обретёт в этой дружбе силы, чтобы начать новую, свободную жизнь. А возможно, их союз станет началом чего-то совсем уж непредсказуемого и грозного. Но одно он понимал теперь совершенно точно: в этом холодном каменном мешке под названием дворец, где, по общему мнению, «настоящих друзей не бывает», иногда единственным возможным спасением для души могла стать не слепая вражда, а вовремя протянутая рука помощи. Даже если эта рука была протянута тайком, из глубокой тени, и мотивы её были далеко не бескорыстны и чисты. Солнце уже почти полностью скрылось за горизонтом, окрашивая стены его покоев в тёплые, угасающие, багрово-золотые тона, когда дверь бесшумно, без стука отворилась. Тигнари, уже сидевший у открытого окна с толстым томом по ботанике, поднял взгляд. На пороге, залитый последними лучами заката, стоял Сайно. Пришёл без свиты, без предупреждения, как и обещал ранее. Одетый не в пышные парадные одежды, а в простой, но несомненно дорогой халат из тёмно-синего бархата, тонко вышитый серебряными нитями. Выглядел уставшим, но не так, как в тот памятный день. Сейчас это была спокойная, почти мирная, глубокая усталость человека, наконец-то завершившего все свои неотложные дела. — Повелитель, — тихо, почти автоматически произнёс Тигнари, откладывая книгу в сторону и поднимаясь, чтобы совершить положенный поклон. — Я же уже не раз просил тебя, забыть о церемониях наедине, — мягко, но твёрдо остановил его Сайно, закрывая за собой тяжёлую дверь, а затем перевёл внимательный взгляд на Гассана, который замер у дальней стены в почтительном, готовом к приказам ожидании. — Можешь быть свободен. Я останусь здесь сегодня. Гассан молча, без лишних слов склонил голову в знак понимания и быстро вышел, оставив их в покоях одних. Сайно неторопливо подошёл ближе. Его проницательный взгляд скользнул по лицу Тигнари, внимательно изучая, выискивая малейшие следы недавно перенесённых страданий, остатки усталости. — Ты выглядишь значительно лучше, чем тогда. Глаза уже ясные, не мутные. И румянец появился. — Да, спасибо, — кивнул Тигнари, чувствуя, как под этим пристальным, тёплым взглядом по всему его телу разливается приятное, согревающее тепло. — Всё… уже полностью прошло. Я снова в полном порядке, не беспокойся. Сайно медленно, словно давая ему время отступить, привыкнуть к его близости, прикоснулся подушечками пальцев к его виску, затем провёл по линии щеки, касаясь кожи до самого подбородка. Прикосновение было на удивление лёгким, почти невесомым, но от этого не менее волнующим. — Я очень рад это слышать. И видеть. — Помолчал, его пальцы теперь лежали на его шее, чуть ниже того места, где когда-то осталась его метка. — Ты точно не жалеешь, что я пришёл? Не смущает моё присутствие? Вопрос был задан так тихо, так по-домашнему, без тени официальности, что у Тигнари на мгновение перехватило дыхание. Это был не всемогущий султан, требующий отчёта или подтверждения верности. Это был просто мужчина, неуверенно спрашивающий у своего возлюбленного, желанен ли он здесь, нужен ли. — Нет, ни капли, — выдохнул Тигнари, и это была чистейшая, неоспоримая правда. Старые страхи, конечно, никуда не делись, не исчезли, но сиюминутное желание видеть его, чувствовать его близкое присутствие рядом, было несравнимо сильнее. — Я… на самом деле, ждал тебя. Всё время. На губах Сайно тронулась едва заметная, но искренняя улыбка. Он опустил руку и медленно оглядел комнату, словно впитывая её атмосферу. Взгляд его упал на оставленную на столе книгу. —Что это ты читаешь так внимательно? — Трактат о растениях древнего Востока, — немного смущённо ответил Тигнари, чувствуя лёгкую неловкость от такого простого выбора. — Это… не самое увлекательное чтиво, признаю. — Всё, что интересует тебя, не может быть не увлекательным по определению, — мягко парировал Сайно, подходя к самой кровати и присаживаясь на её край, затем снял свои мягкие сафьяновые туфли. Он откинулся на груду подушкек, закрыв глаза и глубоко, с облегчением вздохнув. — Боги, как же я невероятно устал от сегодняшних бесконечных дел. Совет старейшин всё снова и снова пытается оспорить моё окончательное решение по поводу новых торговых пошлин в Алеппо. Иногда у меня возникает стойкое ощущение, что они специально придумывают себе проблемы, лишь бы оправдать своё огромное жалование. Тигнари наблюдал за ним, застигнутый врасплох этой внезапной, неприкрытой откровенностью. Он видел, как постепенно, понемногу напряжение покидает широкие плечи Сайно, как его строгое лицо становится мягче, человечнее. Подошёл и сел рядом на ложе, всё ещё не решаясь прикоснуться первым, сохраняя дистанцию. — А ты… как в итоге справился с ними? — осторожно, с участием спросил он. Сайно открыл один глаз и посмотрел на него с лёгкой усмешкой. — В конце концов, просто пригрозил, что распущу весь этот бесполезный совет и назначу новых, молодых визирей из числа самых способных выпускников столичного медресе. — Усмехнулся снова, увидел неподдельное изумление на лице Тигнари. — Шучу, конечно. Хотя сама мысль, признаюсь, весьма соблазнительна. В итоге просто настоял на своём, проявил твёрдость. Иногда нужно просто перестать их слушать и сделать так, как сам считаешь нужным и правильным. Перевернулся на бок, чтобы полностью развернуться лицом к Тигнари, и подпер голову ладонью. — А что интересного ты делал сегодня? Кроме чтения этих, как ты выразился, скучных трактатов. Тигнари почувствовал лёгкий, холодный укол тревоги. Стоит ли рассказывать о своём утреннем разговоре с Гассаном? Нет, определённо ещё слишком рано, не время. Это была его личная, пока ещё маленькая и хрупкая интрига, его первый самостоятельный шаг в тенистом мире дворцовых игр. — Гулял с Гассаном в саду перед ужином. Наблюдал, как начинают распускаться ночные цветы. Они пахнут совсем иначе, чем дневные. Глубже и как-то сильнее, навязчивее. — Как и некоторые люди, — тихо, задумчиво произнёс Сайно. Его взгляд стал томным, глубоким. — Днём, при свете солнца — одни, а ночью, в темноте и тишине… открывают свою истинную, скрытую сущность. Он протянул руку и взял его ладонь в свою, начав медленно, почти лениво водить большим пальцем по его чувствительной, тонкой коже у внутренней стороны запястья. Это было простое, но невероятно интимное прикосновение, не несущее в себе никаких требований или намёков, лишь лёгкий, успокаивающий, живой контакт. — Я сегодня, среди всей этой суеты, часто вспоминал наш недавний разговор, — сказал Сайно, не отрывая тёмного взгляда от их соединённых рук. — О детях. О твоих страхах. Я не хочу, чтобы ты боялся. Ни меня, ни нашего будущего, ни того, что оно может нам принести. Мы можем двигаться вперёд так медленно, как только ты сам захочешь. Я не тороплюсь. Тигнари смотрел на их сплетённые руки — его, более тёмная, сильная, с длинными, уверенными пальцами, держала его, более светлую и тонкую, почти хрупкую. И в этот миг, в наступающих тихих сумерках, ему вдруг показалось, что всё действительно может быть именно так, как говорит Сайно. Что здесь, в этой комнате, он может быть не наложником, а просто Тигнари. А он — не всемогущим султаном, а просто уставшим Сайно, который пришёл к нему за отдыхом и покоем. — Спасибо тебе, — прошептал он, и в голосе слышалась неподдельная благодарность. Сайно улыбнулся, и на этот раз улыбка была по-настоящему открытой, без тени усталости или привычного груза безграничной власти. — Не благодари. Просто позволь мне остаться здесь сегодня. Ничего не делать. Ни о чём не говорить. Просто... быть здесь, с тобой. Он потянул его за руку, и Тигнари позволил себе уступить, опуститься на мягкие подушки рядом с ним. Они лежали бок о бок, в полной тишине, прислушиваясь, как за окном окончательно стемнело и в ночном саду дружно застрекотали цикады. Сайно не пытался его обнять или приласкать дальше, проявить инициативу. Он просто лежал, крепко держа его руку в своей, и дыхание постепенно становилось ровным, глубоким и размеренным. Тигнари лежал совершенно без движения, боясь даже дышать громко, чтобы ненароком не потревожить этот хрупкий, драгоценный миг абсолютного покоя. Чувствовал исходящее тепло тела Сайно, слышал спокойное, мощное сердцебиение, вдыхал его хорошо знакомый, пряный аромат, смешавшийся с лёгким запахом книжной пыли и благоуханием ночных цветов из сада. И впервые за долгое-долгое время его собственное сердце билось ровно и спокойно, без привычной тревоги. Страхи, конечно, не исчезли полностью, но в этот вечер они определённо отступили на второй план, уступив место чему-то новому, незнакомому — тихому, тёплому и пока ещё безымянному чувству, которое в данный момент было гораздо сильнее любого страха. Тишина в комнате была густой, плотной и тёплой, как парное молоко. Тигнари лежал, прислушиваясь к ровному дыханию спящего Сайно, чувствуя под своей ладонью ритмичный, успокаивающий подъём и опускание его мощной груди. Покой, исходивший от расслабленного тела султана, был заразителен, но в самой душе Тигнари что-то начинало медленно шевелиться, просыпаться после долгого вынужденного оцепенения, снова оживать. Он вспомнил их первую ночь — свой животный страх, свою неловкость и незнание. Вспомнил тот момент в библиотеке — уже набравшуюся смелость, робкую, но искреннюю попытку взять инициативу в свои руки. А потом — вынужденное, мучительное уединение, боль и унижение течки, когда он отталкивал его, боясь возможных последствий больше всего на свете. И вот теперь Сайно лежал рядом, добровольно дав ему слово ждать, не требовать, не торопить события. Эта его добровольная уязвимость, это безграничное доверие оказались сильнее и весомее любых приказов или требований. Тигнари медленно, плавно приподнялся на локте, всматриваясь в черты лица Сайно, озарённые мягким светом луны. Усталые морщинки в уголках глаз, расслабленный, приоткрытый рот. Выглядел он сейчас беззащитным, простым смертным. И от этого осознания желание прикоснуться к нему, не как подобострастный подданный к повелителю, а как любовник к своему возлюбленному, вспыхнуло с новой, незнакомой доселе силой. Не хотел больше быть пассивным, ведомым. Не хотел, чтобы его ласкали из милости или чувства долга. Страстно хотел сам дарить ласки, быть активным участником. Желал видеть, как этот могущественный, контролирующий всё человек теряет над собой контроль именно от его прикосновений. Осторожно, затаив дыхание, боясь разбудить, Тигнари склонился ниже и губами, тёплыми и мягкими, коснулся его виска. Кожа там была тёплой, чуть шершавой, живой. Сайно вздохнул глубже, носом, но не проснулся, не открыл глаз. Ободрённый этой реакцией, Тигнари продолжил свои робкие исследования. Его губы медленно скользнули по выступающей скуле, по щеке, к самому уголку его рта. Чувствовал лёгкое, приятное покалывание на собственных губах, а в низу живота начинал загораться медленный, но уверенный огонь желания. Это был полностью его собственный, осознанный выбор. Его личное, идущее из глубины души желание. Наконец, собравшись с духом, прикоснулся губами к его губам. Сначала легко, почти несмело, просто касаясь. Потом сильнее, увереннее, ощущая их удивительную мягкость и полнокровие, вкус его губ. Сайно зашевелился, тело напряглось. Веки дёрнулись и открылись. В темноте комнаты его глаза были всего лишь тёмными, блестящими точками, но Тигнари кожей чувствовал на себе его взгляд — сначала не до конца понятый, сонный, затем — удивлённый, и, наконец — тронутый и мгновенно потемневший от пробуждающейся, стремительной страсти. — Тигнари? — его голос был низким, хриплым от недавнего сна, сонным. — Я не хочу больше ждать, — прошептал Тигнари в ответ, и его собственный голос прозвучал чужим, налитым густым, неподдельным желанием. Снова поцеловал его, уже гораздо увереннее, вкладывая в этот поцелуй всё накопившееся за эти дни томление, всю свою благодарность за его терпение, всю свою внезапно прорвавшуюся наружу смелость. Сайно ответил немедленно, без промедления. Его руки инстинктивно поднялись, чтобы обнять его, прижать к себе, но Тигнари мягко, но настойчиво остановил его, прижав его запястье к ложу. — Нет, не ты, — тихо, но твёрдо сказал он. — Дай мне сегодня. Позволь мне самому. Всё. Он почувствовал, как под пальцами моментально напряглись мышцы предплечья Сайно, ощутил скрытую силу. Султан замер, его дыхание стало прерывистым, неровным. Смотрел на Тигнари с таким изумлённым, неподдельным восхищением, что у того снова перехватило дыхание от охватившего чувства. — Как пожелаешь, моя душа, — голос Сайно был всего лишь сдавленным выдохом, полным полного согласия и безграничного доверия. И Тигнари начал действовать, отдавшись на волю проснувшегося инстинкта. Целовал его шею, чувствуя под губами частую, отчётливую пульсацию крови в главной артерии. Ловкими пальцами развязал пояс его бархатного халата и ладонями, ещё робкими, но уже жаждущими, начал исследовать твёрдую, покрытую старыми шрамами грудь, чёткие очертания рёбер, мощные, упругие мышцы живота. Учил его тело заново, без прежней робости, с жадным, ненасытным любопытством, мысленно отмечая про себя, где Сайно вздрагивал от особо чувствительного прикосновения, где его дыхание сбивалось, прерывалось. Тигнари чувствовал, как Сайно всё сильнее и сильнее напрягается под ним, слышал его сдавленные, утробные стоны, и это лишь придавало ему ещё больше смелости, разжигало азарт. Он сам, своим телом, своими действиями, делал этого могущественного человека слабым, зависимым от его прикосновений. И в этой его слабости была не унизительная немощь, а бесценный дар, который Сайно добровольно, с полным доверием ему преподносил. — Ты… ты точно уверен в своём решении? — с трудом, сквозь прерывистое дыхание выговорил Сайно, когда ловкие пальцы Тигнари добрались до застёжки его тонких шаровар. — Да, абсолютно, — твёрдо, без тени сомнения ответил Тигнари, и в этом одном коротком слове действительно не было ни капли неуверенности. Был готов. Полностью. Не как послушный наложник, покорно исполняющий свой долг, а как свободный человек, сознательно идущий навстречу собственному желанию. Давний, въевшийся страх перед возможной беременностью отступил, померк перед лицом этого нового, всепоглощающего чувства — жаждой власти над тем, кто имел безграничную власть над всем окружающим миром. И в этой внезапной жажде была не только слепая страсть, но и зародившаяся любовь, странная, запутанная, но безусловно настоящая. Тигнари медленно, почти с ритуальной торжественностью, сбросил с себя лёгкий, ночной халат. Лунный свет, пробивавшийся сквозь ажурную решётку окна, серебрил плавные контуры его тела, отчётливо подчёркивая тонкую, изящную талию, соблазнительный изгиб бёдер, длину стройных ног. Он чувствовал на себе тяжёлый, обжигающий, полный немого вопроса и одобрения взгляд Сайно. Султан лежал, опираясь на локти, его тёмные глаза горели в полумраке, как у хищника, а губы были приоткрыты от учащённого, прерывистого дыхания. Он не двигался, полностью подчиняясь негласному приказу, отдавая все бразды правления в эти дрожащие от волнения и страсти руки. Сердце Тигнари колотилось где-то в самом горле, перекрывая дыхание, но это уже был не страх, а пьянящая, головокружительная смесь внезапно обретённой власти и всепоглощающего желания. Он поставил колено на ложе рядом с его мускулистым бедром, почувствовав, как напрягается под ним кровать. А ладони легли на твёрдый, горячий живот Сайно, ощущая под тонкой кожей игру напряжённых, двигающихся мышц. — Ничего не делай, просто расслабься, — снова прошептал Тигнари, и его голос звучал низко, хрипло и невероятно соблазнительно. — Просто… смотри на меня. Чувствуй. Тигнари видел, как сжались в белые комки кулаки Сайно, впившиеся в простыни, видел, как судорожно запрыгал кадык на его горле. Эта зримая, осязаемая борьба за самообладание сводила Тигнари с ума, возбуждала ещё сильнее. Он наклонился ниже, скользнул губами по его соску, затем по груди, уловив солоноватый, мужской вкус кожи и почувствовав, как всё его тело вздрогнуло, подавшись навстречу этому ласковому мучению. Затем, не отрывая взгляда от его глаз, Тигнари приподнялся и замер над ним, в самой точке соединения. Миг нерешительности и последнего осмысления — и он начал опускаться. Тигнари медленно двигался, контролируя каждый дюйм движения. Острая, почти болезненная полнота сменялась волнами густого, распространяющегося по всему телу удовольствия. Он слышал, как у Сайно вырвался сдавленный стон, видел, как его глаза закатились под веками, и чувствовал, как собственное тело приспосабливается, принимает, начинает двигаться в собственном, найденном ритме. Откинув голову назад, он упёрся ладонями в твёрдую грудь Сайно и нашёл свой темп — плавный, соблазнительный, неспешный танец. Каждое движение рождало вспышку удовольствия где-то глубоко внутри, заставляя дыхание сбиваться, а в ушах звенеть. Он смотрел вниз, на лицо Сайно, и видел там человека, полностью отданного во власть наслаждения. Его могущество, его власть — всё это растворилось в полумраке комнаты, уступив место простой, животной и прекрасной правде. — Тигнари… — его имя на устах Сайно прозвучало как молитва и как проклятье одновременно, голос был хриплым, полным невыносимого напряжения. Тигнари ускорил движения, постепенно теряя тот контроль, который так яростно пытался удержать. Мысли спутались, остались лишь ощущения — трение кожи, прерывистое, горячее дыхание рядом с его ухом, нарастающий, сжигающий всё огонь внизу живота. Он забыл обо всём — о дворце, о гареме, о своих страхах. Существовал только этот миг, только это тело под ним и внутри него, и всепоглощающая, первобытная потребность быть как можно ближе, слиться воедино. И когда волна экстаза наконец накрыла его с головой, заставив выгнуться в немом крике, он инстинктивно впился зубами в плечо альфы, ища точку опоры в этом головокружительном падении. В тот же миг почувствовал ответный, мощный выброс и то самое, знакомое, пугающее ощущение — плотное, неумолимое расширение, сцепление, которое намертво соединило их в самой глубине. Узел. Сознание вернулось к Тигнари обжигающей волной стыда и ужаса. Не сразу, но достаточно быстро. Словно ледяной водой окатили. Эйфория не испарилась, но оставила после себя тяжёлую, липкую реальность. Он замер, не в силах пошевелиться, чувствуя, как всё внутри него пульсирует, напоминая о только что совершённой ошибке, о потере контроля. Он не хотел этого. Он просто… забылся. Потерял голову от ощущений. И теперь расплата была внутри него, физическая, неоспоримая и пульсирующая влажным теплом. Медленно, с трудом Тигнари оторвал лицо от его мокрого от пота плеча. Сайно смотрел на него, его глаза в полумраке были тёмными, бездонными, полными ещё не остывшей страсти и… острого понимания. Он видел. Видел мгновенную панику в его глазах, заметил, как побелели его пальцы, впившиеся в простыни. — Тигнари… — его голос был непривычно ласковым, но Тигнари уже отстранился, пытаясь бессмысленно и беспомощно отодвинуться, но узел, образовавшийся в самой глубине, держал его на месте, как на привязи, не давая уйти, физически напоминая о случившемся. — Я не… я не хотел этого конца сегодня, — прошептал он, и голос дрогнул, предательски выдавая весь внутренний ужас. Стыд был сильнее любого недавнего наслаждения. Он снова поддался зову плоти, своей омежьей природе. Снова поставил себя на грань риска, которого так панически боялся. Сайно осторожно, чтобы не причинить ни малейшей боли, положил свою большую руку ему на спину, удерживая его, не давая вырваться в тщетной, истеричной попытке бегства. —Тихо, всё уже закончилось, — прошептал он, его губы коснулись влажного виска Тигнари. — Всё в порядке. Всё хорошо. Успокойся. Но для Тигнари ничего не было хорошо. Он сидел на нём, пленник собственного тела и своей глупости, и чувствовал, как обещание безопасности, данное им всего несколько часов назад, растворяется в этом липком, знакомом страхе. Узел медленно, нехотя начинал расслабляться, но тяжёлый, горький осадок оставался — совершенно невыносимый. Он снова стал просто омегой. Сосудом. А их страстная, казавшаяся такой освобождающей близость — всего лишь биологической функцией, приведшей к неизбежному результату. Он закрыл глаза, не в силах смотреть на это понимание в глазах Сайно. Потому что никакое понимание не могло отменить непреложного факта. Факта, который теперь пульсировал у него внутри, напоминая, что в мире, где он пытался отстоять свою волю, самые главные ловушки и цели были спрятаны в его собственной крови и плоти. Физиологическая связь между их телами медленно, нехотя распадалась, оставляя после себя не боль, а странную, ломкую пустоту и ощущение влажной прохлады. Вместо того чтобы окончательно отстраниться, Тигнари, словно раковина, лишённая защитной створки, бессознательно искал защиты и тепла. Он обмяк, прижавшись лбом к горячей, влажной от пота шее Сайно, и его тело мелко и предательски дрожало, будто в лихорадке. Сайно не говорил ни слова. Его руки — сильные, твёрдые — мягко скользнули по его спине, собирая дрожь, укутывая его своим молчаливым приятием, ограждая от пронзительного чувства стыда и страха. Он не пытался утешить пустыми обещаниями, не спрашивал «что случилось». Он просто держал его, позволяя тому пережить этот момент, и в этой терпеливой поддержке была целая вселенная невысказанного сочувствия. — Прости, — выдохнул Тигнари прямо в его кожу, голос приглушённый, полный самоедства. — Не за что извиняться, абсолютно, — так же тихо ответил Сайно, его губы снова коснулись виска Тигнари в лёгком, безмолвном поцелуе. — Ты был прекрасен. Вся твоя смелость, вся твоя страсть… это было прекрасно. Это заявление заставило Тигнари сжаться сильнее, будто от удара. Он не чувствовал себя прекрасным. Он чувствовал себя уязвимым, глупым и обманутым собственным телом. Но тёплые, уверенные ладони на его спине, ровное, мощное биение сердца под его ухом постепенно делали своё дело. Дрожь понемногу утихла, сменившись тяжёлой, приятной истомой и физической усталостью. Он заставил себя приподняться, чтобы взглянуть на него. В полумраке черты лица Сайно казались размытыми, смягчёнными, уставшими, но спокойными. —Я… — он хотел сказать что-то, что вернуло бы им прежнюю лёгкость, развеяло этот давящий груз, но слова застряли в горле комом. Сайно внимательно посмотрел на него, его взгляд был тёплым, но где-то в самой глубине, в уголках глаз, зрела какая-то тень, тяжёлая дума. Он провёл рукой по его щеке, смахивая остатки слёз. — Ничего не говори, не нужно. Просто полежи со мной. Давай просто будем вместе. Он перевернулся на бок, увлекая Тигнари за собой, и притянул к себе так, чтобы тот лежал, прижавшись спиной к его груди. Руки обвили омегу, создавая прочный, надёжный кокон, барьер против всего мира. Тигнари закрыл глаза, погружаясь в его тепло, в его знакомый, пряный запах, теперь смешавшийся с запахом их обоих. Сайно был так нежен, так бережен с ним, что слёзы снова подступили к глазам, но на этот раз от чего-то острого и щемящего, что было сильнее страха, — от чувства, что его, возможно, действительно понимают и принимают. Они лежали так в полной тишине, и Тигнари чувствовал, как Сайно что-то обдумывает, как напряжены пальцы, лежащие на его животе, будто чувствуя то, что могло теперь там скрываться. — Тигнари, — наконец тихо произнёс Сайно, и его голос прозвучал непривычно серьёзно и оттого ещё более тревожно. — Помнишь, я говорил тебе о предстоящем походе на восточные границы? Тигнари внутренне насторожился, всё его тело напряглось, но он не подал вида, лишь кивнул, чувствуя, как по его спине прошла лёгкая, холодная судорога. — Помню. Ты говорил, что активно готовишься. Что выступление планируется через пару месяцев, не раньше. — Планы, к сожалению, изменились, причём самым кардинальным образом, — Сайно выдохнул, и его горячее дыхание обожгло кожу на шее омеги. — Гонец прибыл вчера на рассвете, пока ты ещё спал. Ситуация на границе ухудшилась до критической. Мятежный бей Аль-Адил открыто перешёл все допустимые границы, его теперь открыто поддерживают отряды персидских наёмников. Если не выступить немедленно, силой подавить этот мятеж сейчас, то к концу лета мы можем потерять целую, стратегически важную провинцию. Тигнари замер, внутри всё сжалось в ледяной ком. Он знал, что этот поход неизбежен, часть обязанностей султана, но не ожидал, что гром грянет так скоро, так внезапно. Через пару месяцев — это была ещё абстракция, нечто далёкое. «Сейчас» — это было уже практически завтра. — Когда? — спросил он, и, к своему собственному удивлению, голос его не дрогнул, прозвучал ровно и холодно. — Через три дня. Войска уже стягиваются к столице, сборы идут полным ходом. На время моего отсутствия регентом будет Сайрус, он займёт моё место здесь, во дворце. Три дня. Всего три коротких дня. Тигнари молча перевернулся к нему лицом, в темноте пытаясь разглядеть его черты, поймать его взгляд. Видел в них не радость или азарт полководца, предвкушающего битву и славу, а тяжёлую, давящую ответственность и глубинную усталость. И что-то ещё… сожаление? Он не спросил «надолго ли?». Ответ был очевиден, он читался в его глазах. Надолго, может месяцы или полгода. Вместо бесполезных слов Тигнари прикоснулся к его лицу. Пальцами, дрожащими от переполнявших его чувств — страха, тоски, нежности, — он провёл по его густым бровям, по выступающим скулам, по твёрдым, тёплым губам, словно пытаясь запечатлеть, запомнить его в памяти на ощупь, создать тактильный слепок. Боялся. Боялся за него, за его жизнь в чужих краях. Боялся остаться один на один в этом змеином клубке гарема, полном зависти и интриг. Боялся того, что могло сейчас уже тихо расти внутри него, и того, что ему придётся остаться с этим один на один, без его поддержки. Но всё это он оставил при себе, проглотил, заставил замолчать. Сейчас Сайно нуждался не в его страхах и сомнениях, а в силе и поддержке, в уверенности, что здесь его ждут. — Ты обязательно вернёшься, — тихо, но очень чётко сказал Тигнари, и это прозвучало не как вопрос, не как просьба, а как констатация неоспоримого факта. Сайно поймал его дрожащую руку и крепко прижал к своим губам, целуя костяшки пальцев. — Клянусь тебе своей честью, своей жизнью. Я вернусь к тебе. Обязательно. — Он поцеловал его ладонь, затем нежно коснулся губами тонкой кожи запястья, чувствуя под ними частый, как у птички, пульс. — А ты… будь предельно осторожен в моё отсутствие. Слушайся Гассана во всём, что касается твоей безопасности. И… — он запнулся, подбирая нужные, точные слова. — Помни, что я оставляю тебе полный и беспрепятственный доступ в свою личную библиотеку. Пользуйся этим. Знания, мудрость, содержащаяся в книгах, — это тоже оружие, порой самое острое и безотказное. Это был недвусмысленный намёк. Сайно отлично понимал, в какое ядовитое, опасное болото он его оставляет одного. И пытался дать ему хоть какое-то, пусть и нематериальное, оружие для защиты, инструмент для выживания. Тигнари молча кивнул, сжав губы, не в силах вымолвить ни слова из-за подступившего к горлу кома. Он прижался к нему всем телом, вживаясь в его очертания, в его тепло, в его знакомый запах, пытаясь вобрать в себя как можно больше ощущений, чтобы их хватило на долгие, холодные месяцы предстоящего одиночества. Его молчаливая нежность сейчас была его личной молитвой, беззвучным обещанием ждать и… слабой, но упрямой надеждой. Может быть, именно сейчас, на самом пороге этой тяжёлой разлуки, эта новая, пугающая возможность, которая могла таиться в его чреве, уже не казалась такой ужасной и нежеланной. Может быть, она могла бы стать той самой живой нитью, что будет связывать его с тем, кого он так неожиданно для себя научился так сильно и так безнадёжно любить. Они не говорили больше ни о чём. Не было нужды в словах. Просто лежали, сплетённые воедино в наступающей предрассветной тишине, слушая, как их сердца отбивают медленный, грустный отсчёт последних мгновений покоя и близости перед долгой, неизвестной и пугающей разлукой. За окном ночь начинала медленно отступать, уступая место первому, бледному свету нового дня, который приносил с собой не радость, а лишь тревогу и горечь предстоящего прощания.