Мёртвые розы

Весть о скором отъезде султана пронеслась по дворцу быстрее, чем утренний ветерок с Босфора. В гареме её встретили с привычной для такого места смесью тревоги, апатии и расчётливого любопытства. Султан уезжал — жизнь гарема замирала, затаивалась, чтобы вновь вздохнуть полной грудью лишь по его возвращении. А пока единственной и полновластной хозяйкой здесь оставалась Валиде, чья власть, и без того весомая, на предстоящие недели становилась абсолютной. Кавех услышал новость от своей служанки, в то время как та старательно заплетала его длинные, цвета спелой пшеницы, волосы. Его пальцы, лежавшие на поверхности инкрустированного перламутром столика, непроизвольно сжались. Красные глаза, обычно наполненные скукой и раздражением, на мгновение отразили неподдельный, живой интерес. — Весь диван едет? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и бесстрастно. — И великий визирь также? — Так точно, господин. Говорят, паша Аль-Хайтам лично возглавит один из флангов армии, — девушка ловко закрепила последнюю прядь, избегая встречаться с ним взглядом. Кавех кивнул, жестом отпуская её. Когда дверь за ней закрылась, он остался один в своих роскошных, но насквозь пропитанных ароматами амбры и розовой воды покоях. Сердце забилось в груди чаще и громче, однако причиной тому был вовсе не страх за жизнь брата. Это было нечто иное, более сложное и тревожное. Он медленно подошёл к резному сандаловому ларцу у стены, отодвинул тяжёлую крышку и вынул оттуда небольшой, туго свёрнутый свиток, скреплённый гербовой печатью. Тот самый список. Перечень потенциальных женихов, которые, по мнению Сайно, могли бы взять в жёны брата султана, омегу. Он с отвращением провёл кончиками пальцев по шершавой поверхности пергамента. Старые, жадные до связей с троном паши, молодые и пустоголовые сыновья других визирей… И лишь одно имя, выведенное твёрдым и безошибочным почерком Сайно, заставило его замереть: Аль-Хайтам. «Я годами скрывал от Горо письма от его семьи, испытывая стыд и страх его потерять». Слова брата, сказанные в его покоях, всплыли в памяти с болезненной, почти физической ясностью. Сайно действительно был способен на жестокость, движимый страхом потерять того, кого любил. Но что мешало ему, Кавеху, поступить сходным образом? Только его оружием будет не ложь, а чистая, неукротимая воля. Мысль, робкая и пугающая, начала зреть в его сознании, обрастая деталями. Аль-Хайтам уезжает на войну. Война — это игра со смертью, где ставки предельно высоки. Что, если он не вернётся? Эта возможность, холодная и безжалостная, заставила его содрогнуться. Нет. Он не желал ему смерти, не хотел этого. Он… желал его самого. Желал с той силой, которую сам в себе ненавидел, потому что она делала его уязвимым, с мучительной точностью напоминая о презренной природе омеги. «Кто меня достоин, из совета ни один альфа мне не пара…» — бросал он когда-то Аль-Хайтаму прямо в лицо. Но это была ложь, рождённая гордыней и отчаянием. Единственный, кто был ему истинной парой, — это тот самый хмурый, невыносимо умный и абсолютно равнодушный к нему великий визирь. И сейчас, пока ещё не поздно, пока Аль-Хайтам здесь, в этих стенах, он мог попытаться закрепить его рядом с собой. Заковать в прочные, неразрывные цепи брака. Брат был бы только рад — он не раз намекал, что визирю давно пора обзавестись семьёй. Сайно мог бы поговорить с ним, издать высочайший указ об обручении. Саму свадьбу можно будет отпраздновать после победоносного похода, но главный факт свершится, став необратимым. Кавех всей душой ненавидел свою сущность омеги. Ненавидел своё тело, способное вынашивать детей, ненавидел запахи, которые оно издавало в определённые периоды, слабость, которую оно на него накладывало. Сама мысль о том, чтобы принадлежать альфе, быть его женой, вызывала у него глубинное отвращение, граничащее с тошнотой. Но мысль о том, чтобы принадлежать именно этому альфе… была иной, парадоксальной. Это была не покорность, а вызов. Не подчинение, а захват. Если уж быть навеки прикованным к кому-то, то только к самому сильному и достойному. К тому, чьё ледяное равнодушие жгло его душу сильнее любого пламенного желания. Сомнения, острые и назойливые, продолжали грызть его изнутри. Это был отчаянный, почти безумный шаг. Аль-Хайтам, чья воля была столь же крепка, как и его ум, мог отказать самому султану. Но осмелился бы он? Отказать в руке брата повелителя, нанести такое оскорбление? Это был бы неслыханный скандал, способный поколебать самые крепкие устои. Кавех встал и медленно подошёл к высокому зеркалу в позолоченной раме. В отражении на него смотрело бледное, отточенной работы ювелира лицо, яркие, как свежая кровь, глаза, и волны светлых волос, ниспадающие на узкие плечи. Он был красив. Проклятой, неестественной красотой омеги-мужчины, вызывающей и желание, и осуждение. Может, этой красоты будет достаточно, чтобы зацепить его? Нет, он понимал тщетность этой надежды. Не красотой он его возьмёт, и не чарами. Правом. Правом крови и власти, которое давало ему его происхождение. Решимость, острая и холодная, словно отточенный клинок, закалилась в нём, вытесняя последние колебания. Он резко дернул за шнурок звонка, и через мгновение в дверях возникла силуэт служанки. — Доложи Повелителю, — произнёс Кавех, и его голос прозвучал твёрдо и властно. — Кавех-султан просит срочной аудиенции в его личных покоях. Сайно принял его быстро. В покоях массивный стол был буквально завален развёрнутыми картами и свежими донесениями с границ. Воздух здесь густо пах старым пергаментом, едкими чернилами и слабым, но ощутимым запахом пороха. Сам султан выглядел усталым и сосредоточенным, однако, увидев брата, не стал отказывать ему. — Войди, Кавех. Что случилось? — спросил он, откладывая в сторону перо. Кавех переступил порог и совершил положенный церемониальный поклон, его движения были отточенными и полными врождённого, неоспоримого достоинства. — Прошу прощения, что отвлекаю тебя в такой час, брат. Я пришёл поговорить о том списке, что ты вручил мне на прошлой неделе. Сайно с лёгким удивлением приподнял бровь. — Я искренне рад, что ты наконец проявил к нему интерес. Итак, чьё же имя привлекло твоё внимание? Кавех сделал глубокий, почти незаметный вдох, собираясь с духом. Его тонкие пальцы сжали складки дорогого шёлкового кафтана. — Я провёл много времени в размышлениях. И я отдаю себе отчёт в своём долге перед династией и троном. — Он поднял взгляд, и его красные, горящие глаза встретились с такими же проницательными глазами брата. — Если уж суждено выходить замуж, то только за самого достойного из возможных кандидатов. За человека, чья преданность лично тебе и империи не вызывает ни малейших сомнений. За того, чей острый ум и несокрушимая сила принесут максимальную пользу государству. Он намеренно сделал небольшую паузу, давая своим словам проникнуть в сознание Сайно и произвести нужный эффект. — Мой выбор пал на великого визиря, Аль-Хайтама. В кабинете повисла густая, почти осязаемая тишина. Сайно смотрел на него с нескрываемым изумлением, которое, однако, довольно быстро сменилось медленной, одобрительной и даже довольной улыбкой. — Аль-Хайтама? — переспросил султан, и в его голосе явственно прозвучало одобрение. — Это… признаюсь, брат, весьма неожиданно. Но, если разобраться, более чем достойный и мудрый выбор. Я всегда полагал, что ему давно пора остепениться и обзавестись семьёй. Возможно, семейные узы сделают его менее хмурым и отстранённым. — Он откинулся на резную спинку своего кресла, размышляя. — Ты не будешь против, если я лично поговорю с ним? Сейчас, накануне похода, это выглядит несколько спонтанно, но мы можем обсудить все условия и немедленно издать указ об обручении. Саму же церемонию бракосочетания с размахом отпразднуем после моего возвращения с победой. Кавех почувствовал, как с его плеч свалилась тяжёлая каменная глыба, но почти сразу же её сменила ледяная, давящая тяжесть нового осознания. Брат согласен. Более чем согласен. Теперь всё, абсолютно всё зависело от самого Аль-Хайтама. И от его реакции на это… на это предложение, от которого, если он благоразумен, не сможет отказаться. — Я буду с нетерпением ждать твоего решения, брат, — ровно, без дрожи в голосе, сказал Кавех, вновь склоняя голову в формальном поклоне. Раньше он предпочитал держать чисто формальный тон, но сегодня его решимость и хорошая реакция султана смягчили официоз. Внутри же него бушевала самая настоящая буря — торжества, животного страха и горькой, отравляющей душу победы. Он бросил вызов судьбе. Теперь оставалось лишь ждать ответного хода от своего грозного противника. Аль-Хайтам был вызван в покои султана спустя час после ухода Кавеха. Он вошёл с бесстрастным, как всегда, лицом, его поза была прямой, а взгляд — ясным и готовым к обсуждению рабочих вопросов. Он ожидал обсуждения последних деталей предстоящего похода: перемещения войск, снабжения или данных разведки. — Великий визирь, — начал Сайно, жестом приглашая его занять место напротив. На столе между ними лежал не стратегическая карта, а знакомый свиток с гербовой печатью. — Давай на время отложим военные дела. Есть один вопрос… личного свойства, но имеющий прямое отношение к будущему империи. Аль-Хайтам медленно сел, всё его внимание сконцентрировалось на султане. Он сразу отметил лёгкую, несвойственную Сайно неуверенность в интонации, что заставило его аналитический ум немедленно начать работать в усиленном режиме. — Слушаю, Повелитель. — Мой брат, Кавех-султан, только что был у меня, — Сайно слегка откашлялся, как бы подбирая слова. — Он сделал свой окончательный выбор. Из того самого списка, что я тебе показывал. Аль-Хайтам медленно кивнул. Он прекрасно помнил тот разговор. Помнил и своё скептическое отношение к самой идее брака Кавеха как к панацее от его сложного характера. — И кого же изволил выбрать господин? — спросил он абсолютно нейтрально, без единой нотки эмоций. Сайно устремил на него прямой, тяжёлый взгляд. — Тебя, Аль-Хайтам. Он назвал твоё имя. В кабинете повисла тишина, настолько густая и плотная, что можно было различить тихое потрескивание пламени в масляной лампе. Аль-Хайтам не дрогнул. Ни один мускул не сместился на его лице. Однако мозг уже работал с скоростью молнии, анализируя полученную информацию, выстраивая и просчитывая все возможные цепочки причин и следствий. Конечно, он замечал странное, выбивающееся из рамок поведение принца. Тот вызывающий взгляд, полный немого упрёка и чего-то ещё, что он видел в саду. Случайные, слишком частые «нечаянные» встречи в библиотеке, когда Кавех якобы искал какую-то конкретную книгу. Повышенный, почти болезненный интерес принца к его мнению по самым пустяковым и незначительным вопросам. Аль-Хайтам всегда предпочитал держаться строго в рамках придворного этикета, не создавая никаких двусмысленных ситуаций. Он склонен был приписывать такое поведение капризам избалованного принца, его хронической скуке и, возможно, глубокому внутреннему неприятию своей природы. Но чтобы всё это вылилось в такое прямое и официальное предложение… Это было иррационально. Нелогично. А значит — потенциально проблематично. — Подобное предложение — это честь, — наконец произнёс Аль-Хайтам, его голос был ровным и лишённым какой бы то ни было эмоциональной окраски. — Признаюсь, это действительно неожиданно. — Для меня тоже, — откровенно признался Сайно. — Но, если хорошенько подумать, это, пожалуй, лучший из всех возможных вариантов. Ты — самый достойный кандидат из всего моего совета. Твоя преданность трону не вызывает ни малейших сомнений. Такой союз не только укрепит династию, но и даст Кавеху наконец ту самую точку опоры, которая ему так необходима. А тебе… — Сайно слегка усмехнулся, — возможно, семейная жизнь сделает тебя чуть менее хмурым. Тебе и вправду давно пора остепениться. Аль-Хайтам внимательно слушал, оценивая каждый аргумент султана с холодной, почти безжалостной объективностью. Укрепление трона: брак брата султана с великим визирем действительно создавал мощный и нерушимый альянс, исключающий саму возможность конфликта интересов. Стабильность: это раз и навсегда решало так называемую «проблему Кавеха», убирая с политической арены нестабильный и непредсказуемый элемент. Что касается личного аспекта… он считал его абсолютно несущественным. Его собственные предпочтения или отсутствие таковых не имели ровно никакого значения в данном уравнении. — Его высочество отдаёт себе полный отчёт в том, что я не стану… удобным или покладистым супругом? — спросил Аль-Хайтам, глядя прямо на Сайно. — Я не намерен участвовать в придворных интригах и играх, которые он, судя по всему, так ценит. Всё моё время будет по-прежнему посвящено службе империи. Кроме того, его природа омеги… — он сделал крошечную паузу, — повлечёт за собой определённые биологические обязательства, которые я, как альфа, буду вынужден неукоснительно исполнять. В том числе и касательно вопроса детей. Он говорил предельно откровенно, почти грубо, как всегда, не приукрашая действительность. Но Сайно, давно знавший его прямой характер, не смутился и не рассердился. — Кавех делает свой выбор абсолютно сознательно, я в этом уверен. А что до обязательств… — султан разом махнул рукой, — долг есть долг. И перед империей, и перед правящей династией. Это аксиома, не требующая доказательств. Аль-Хайтам склонил голову, его мысли уже ушли далеко вперёд, опережая текущий момент. Возможен ли отказ? Теоретически да. Но с практической точки зрения это было крайне нерационально. Такой шаг неминуемо оскорбил бы и султана, и Кавеха, создав ненужную и опасную напряжённость в самый неподходящий момент — накануне масштабной войны. Это серьёзно ослабило бы его собственные позиции как визиря. Согласие же было единственным логичным и правильным шагом с точки зрения государственной пользы и стабильности. А он, как известно, терпеть не мог нерациональные и непродуманные поступки. И его собственный отказ в данной ситуации был бы именно таким. — В таком случае, — произнёс Аль-Хайтам, поднимая взгляд и встречая глаза султана, — у меня не может быть никаких разумных возражений. Я принимаю предложение господина. Сайно улыбнулся, явно довольный и даже обрадованный таким исходом. — Отлично! Я немедленно распоряжусь подготовить соответствующий указ об обручении. Всё будет сделано в строгом соответствии с протоколом и придворными традициями. Торжественную церемонию бракосочетания проведём сразу же по моём возвращении из похода. — Как будет угодно вам, Повелитель, — Аль-Хайтам плавно поднялся с места и совершил безупречный, формальный поклон. Его лицо по-прежнему оставалось совершенно невозмутимым и ничего не выражало. — Если позволите, я вернусь к неотложным вопросам подготовки похода. Логистика армейского обоза требует моего постоянного и пристального внимания. — Конечно, иди, — Сайно кивнул, уже снова погружаясь в изучение разложенных на столе карт и донесений. Аль-Хайтам вышел из покоев султана. В пустом, слабо освещённом коридоре он на мгновение остановился, и его обычно ясный и сконцентрированный взгляд стал отсутствующим, обращённым внутрь себя. Мысленно он поставил аккуратную галочку напротив ещё одного пункта в длинном списке неотложных государственных дел. «Женитьба на Кавех-султан». Задача принята к исполнению. Требуется разработка детального плана интеграции нового параметра в существующую систему. Не чувствовал Аль-Хайтам ни радости, ни раздражения, ни досады. Лишь холодное, отстранённое осознание нового неизменного факта, который теперь был встроен в сложную и многоуровневую систему под названием «империя». Он пока не думал о Кавехе как о живом человеке со своим характером и эмоциями, а лишь как о новом, дополнительном параметре в своей тщательно выстроенной жизни, который потребует определённой адаптации и, вероятно, создания дополнительного свода правил взаимодействия. Эмоции в данном контексте были избыточны и лишь мешали трезвой оценке. На первом месте, как и всегда, была безупречная логика. И неумолимый долг. А в своих покоях Кавех, получив от брата краткое и лаконичное сообщение «Он согласен», неподвижно сидел у высокого арочного окна, сжимая в дрожащих пальцах маленькое ручное зеркальце в серебряной оправе. Он не знал, что именно должен чувствовать в этот момент — всепоглощающее торжество или леденящий душу ужас. Он добился своего, получил то, чего хотел. Но истинную цену этой победы… её он осознает гораздо позже. Выйдя из покоев султана, Аль-Хайтам не сразу направился к себе. Ему требовалось несколько минут полного одиночества, чтобы перевести своё мышление с одного режима работы на другой, перестроить приоритеты. Брак. Официальный брак. С Кавех-султан. Строго говоря, он не испытывал к этой перспективе активного неприятия. Наблюдая за Кавехом все эти годы, он, вопреки собственному железному правилу избегать любых двусмысленностей, невольно отметил для себя его незаурядный, хоть и необузданный, ум и острый язык. Господин был подобен неотполированному, но многообещающему алмазу — чрезвычайно твёрдый, способный больно порезать, но при должной обработке и огранке могущий стать одним из ценнейших активов. Его язвительность и показная надменность были всего лишь защитной оболочкой, и Аль-Хайтам, как человек глубоко рациональный, понимал их истинную природу. Быть омегой-мужчиной в мире, где ценность таких, как он, сводилась в основном к репродуктивной функции, должно быть, было невероятно сложно и унизительно. Он давно, конечно, заметил его странный, пристальный и неуместный интерес к своей персоне. И, если быть до конца честным с самим собой, это обстоятельство его отчасти даже занимало. Кавех представлял собой сложную, многоуровневую головоломку, бросающую вызов его интеллекту. Но головоломка и брак — вещи принципиально разные. Семейные узы подразумевали эмоции, личные обязательства, неизбежное отвлечение от работы. Это было сложнее, чем управление целой провинцией. Это требовало применения иных, ни в одном трактате не прописанных, алгоритмов. Погружённый в эти нехарактерные для него размышления, он свернул в сторону внутреннего сада, надеясь, что прохлада наступающего вечера и привычный, хорошо известный ему маршрут помогут наконец упорядочить мысли. Сумерки уже сгущались, мягко окрашивая мир в синие и фиолетовые тона. На центральной аллее, ведущей к мраморному фонтану, он заметил знакомую, стройную фигуру. Кавех стоял спиной к нему, совершенно неподвижный, словно изваяние, и пристально глядел на тёмную воду, где в последних лучах заката мелькали золотые спины карпов. Его поза была непривычно скованной, плечи напряжены, словно от холода. Казалось, он кого-то ждал. Или же просто прятался здесь от всего мира и всех людей. Аль-Хайтам почти незаметно замедлил шаг. Он мог бы развернуться и уйти другой дорогой — это было бы разумно, логично и полностью соответствовало бы его строгим внутренним правилам. Но новая реальность, в которой этот своенравный человек в скором времени станет его официальным супругом, диктовала уже совершенно иные условия. Открытое игнорирование стало бы не только невежливым, но и, возможно, серьёзной стратегической ошибкой, последствия которой было бы трудно предугадать. Он бесшумно подошёл ближе по песчаной дорожке. — Кавех-султан, — произнёс он ровным, спокойным голосом, останавливаясь на почтительном, но не отстранённом расстоянии. Кавех вздрогнул, словно от внезапного толчка, и резко, почти импульсивно обернулся. Его красные, выразительные глаза, широко раскрытые от неожиданности, метнулись к лицу Аль-Хайтама, а затем опустились вниз, будто в смущении. На его бледных, почти прозрачных щеках выступил лёгкий, но заметный румянец. — Паша… — его голос на мгновение дрогнул, выдавая волнение. — Я… честно говоря, не ожидал встретить здесь кого-либо в такой час. — Вижу, — сухо констатировал Аль-Хайтам. — Вы выглядите несколько озабоченным. Всё в порядке? Кавех сжал тонкие губы, его длинные пальцы нервно сомкнулись на складках дорогого шёлкового халата. — Мне только что доложили, что вы были у Повелителя, — проговорил он, намеренно проигнорировав заданный вопрос. — Так и есть. Мы действительно обсудили… ваше неожиданное предложение, — Аль-Хайтам позволил себе сделать небольшую, едва заметную паузу, внимательно наблюдая, как напрягается буквально всё тело Кавеха, от плеч до кончиков пальцев. — И что же? — это прозвучало вызовом, привычной колкостью, но Аль-Хайтам с его аналитическим слухом без труда уловил под маской бравады явную неуверенность и почти детский страх отказа. — Я дал своё согласие, — невозмутимо констатировал он, тем же тоном, каким обычно докладывал о принятом решении по вопросу налогообложения или сухопутных торговых путей. — Наш Повелитель уже распорядился подготовить официальный указ об обручении. Все формальности будут соблюдены. Кавех замер на месте, словно его внезапно окатили ледяной водой с головы до ног. Эта метафорическая волна смыла всю его напускную нервозность и оставила после себя лишь чистое, обнажённое и беззащитное изумление. Он медленно, почти неверяще, поднял на Аль-Хайтама свой взгляд. — Почему? — выдохнул он, и в его голосе теперь не было ни капли прежней язвительности или надменности, лишь искреннее, неподдельное недоумение. — Из чувства долга? Или потому, что мой брат прямо приказал тебе это сделать? Аль-Хайтам внимательно, изучающе посмотрел на него. В сгущающихся сумерках его светлые волосы казались серебряными, а красные глаза — тёмными, почти багровыми. Эта сложная головоломка под названием «Кавех» требовала теперь чёткого и прямого ответа. — Чувство долга перед империей и вашим братом является более чем достаточным и веским основанием, — начал он, как бы с лёгкой задержкой. — Однако это далеко не единственная причина. Данный союз представляется мне предельно логичным и стратегически полезным для стабильности государства. А кроме того… — он снова сделал небольшую, обдуманную паузу, тщательно подбирая максимально точные и уместные слова, — я давно, господин, наблюдаю за вами. Вы… бесспорно, личность неординарная и многогранная. С вами, я уверен, определённо не будет скучно. А скука, должен заметить, является непозволительной и совершенно бесполезной роскошью для того, чьё рабочее время расписано буквально по минутам. Он произнёс это без тени лести, как констатацию объективного факта, и, казалось, именно такая прямота и сработала. Уголки губ Кавеха дрогнули в намёке на улыбку, которую он тут же попытался скрыть. Он выглядел одновременно смущённым и польщённым, смесь эмоций, редко появлявшаяся на его обычно надменном лице. — Неординарны… — медленно повторил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти невесомая усмешка. — Это твой новый дипломатичный способ сказать «невыносим» или «несносен»? — Если вы предпочитаете именно такую прямолинейную формулировку, — невозмутимо парировал Аль-Хайтам, — я не стану спорить и тратить время на семантические споры. Хотя, на мой взгляд, определение «сложный» было бы гораздо точнее и объективнее. На этот раз Кавех рассмеялся — коротко, но искренне. Этот смех был странным звуком, лишённым привычной язвительности и защитной колкости. — Что ж… в таком случае я искренне рад, что мы, по крайней мере, пришли к взаимному согласию в этом вопросе, паша. — Как и я, — Аль-Хайтам слегка, почти вежливо склонил голову. — А теперь, если вы позволите, меня ждут неотложные дела. Война, как известно, не терпит промедления и не будет ждать даже обручения. — Конечно, — Кавех отступил на шаг, давая ему пройти, и его движение было непривычно плавным, лишённым прежней вычурности. — До свидания… Аль-Хайтам. Впервые за всё время их знакомства он назвал его просто по имени, намеренно опуская официальный титул. Это прозвучало тихо, почти интимно, и висело в воздухе между ними как пробный камень, проверка новых границ. Аль-Хайтам в ответ лишь коротко кивнул и прошёл мимо, отчётливо чувствуя на своей спине его горящий, пристальный взгляд. Он не оборачивался, сохраняя полное самообладание. Он почувствовал некое предвкушение новой, чрезвычайно сложной, но интересной задачи. А с задачами любой сложности Аль-Хайтам всегда умел справляться безупречно. Известие об обручении принца Кавеха с великим визирем Аль-Хайтамом облетело весь дворец со скоростью лесного пожара, пожирающего сухую траву. Официальный указ, скреплённый личной печатью султана, был зачитан глашатаем на утреннем заседании совета дивана на рассвете, за день до выступления армии. Первой, естественно, узнала Валиде. Её главный евнух, запыхавшийся и бледный, вбежал в её покои с этой новостью, едва глашатай смолк. Султанша в этот момент сидела за своим изысканным туалетным столиком, и служанка как раз вплетала в её седеющие, но всё ещё густые волосы тонкие нити речного жемчуга. Она выслушала срочное сообщение, не проронив ни единого звука. Её лицо, испещрённое морщинами — отпечатками прожитых лет и несомненной власти, — оставалось абсолютно непроницаемым и спокойным. Лишь пальцы, сжимавшие перламутровый гребень, на мгновение побелели в суставах, выдавая внутреннее напряжение. — Оставьте нас, — тихо, но с неоспоримой властностью в голосе приказала она служанке. Когда дверь за девушкой закрылась, она медленно, с достоинством повернулась к ожидающему евнуху. — Мой сын… он не счёл нужным обсудить со мной этот выбор до издания официального указа? Её голос прозвучал холодно и ровно, словно отполированный лёд. Для Валиде, годами выстраивавшей хрупкий баланс сил при дворе, такой внезапный и не согласованный с ней шаг был не просто проявлением сыновней непочтительности. Это был прямой и точный удар по основам её собственного авторитета. Мать правящего султана, полновластная хозяйка гарема, по всем неписаным законам должна была быть в курсе таких судьбоносных решений. — Его Величество, видимо, счёл данный вопрос не терпящим отлагательств в свете своего скорого отъезда на фронт, — почтительно, с подобострастием ответил евнух, склонив голову. — В свете своего отъезда ему следовало бы в первую очередь укрепить мой авторитет регента, а не наглядно демонстрировать всему двору, что его мать более не входит в круг доверенных лиц, — отрезала Валиде, и в её глазах мелькнула стальная искорка. Она замолчала, вновь глядя на своё отражение в зеркале. Первоначальный гнев медленно, но верно уступал место холодному, трезвому расчёту. — Впрочем… если отбросить личные обиды, сам выбор, нельзя не признать, безупречен. Аль-Хайтам — настоящий столп империи, его влияние и преданность неоспоримы. Его союз с кровью султана объективно укрепит трон. И… это в определённом смысле обезопасит самого Кавеха. Привяжет его к человеку, который обладает достаточным влиянием и характером, чтобы не позволить использовать статус брата султана в ущерб династии. — Она тяжело, почти бесшумно вздохнула. — Но сделать это тайком, без моего ведома, как последнюю проверку гардероба перед выходом… Хорошо. Пусть будет так. Приготовьте для церемонии обручения достойные подарки от моего имени. И проследите лично, чтобы в гареме все обитатели и слуги отнеслись к этой новости с подобающим почтением, без лишних пересудов.

***

В стенах гарема новость взорвала и без того взвинченную обстановку. Тихий шёпот, словно змеиный шелест, пополз по запутанным коридорам, курительным комнатам и баням, наполненным паром. — Ты слышала? Принц Кавех выходит замуж за великого визиря! — За самого Аль-Хайтама-пашу? Но он же… он же никогда даже не смотрел в сторону гарема, его интересуют только карты и отчёты! — Говорят, это был прямой приказ султана. Чтобы приставить к своему брату надёжную опеку и охладить его пыл. — Или же это хитрый способ избавиться от неугодного брата, выдав его за самого сурового и бесчувственного человека во всей империи! Тигнари узнал об этом от Лайлы, которая принесла ему лёгкий завтрак. Её глаза были круглыми от возбуждения и неподдельного изумления. — Господин, вы только представьте! Принц Кавех и великий визирь! — она инстинктивно понизила голос до доверительного шёпота. — Говорят, указ уже подписан и скреплён печатью. Саму церемонию бракосочетания проведут после возвращения султана из победоносного похода. Тигнари, отложив в сторону читаемую книгу, с искренним удивлением поднял брови. Кавех и Аль-Хайтам? Его ум, уже привыкший анализировать дворцовые ходы и скрытые мотивы, немедленно начал выстраивать возможные цепочки событий и причин. Со стороны это выглядело как блестящий политический ход, укрепляющий альянс между властью и армией. Но… исходил ли этот ход лично от Сайно? Или же сам Кавех, вопреки всему, сумел этого добиться? Вспомнилась их последняя мимолётная встреча в саду, язвительные намёки и двусмысленные фразы принца. Возможно, за всем этим стояла его собственная, никому не ведомая воля. Мысль о том, что Аль-Хайтам, человек, возможно, косвенно причастный к тёмному прошлому империи, теперь войдёт в самую сердцевину султанской семьи, вызвала у Тигнари неприятный, холодный комок под ложечкой. Но вместе с тем, к его собственному удивлению, он почувствовал и странное, необъяснимое облегчение. Если Кавех будет всецело занят своей собственной новой жизнью, своими собственными семейными делами и сложными отношениями с таким супругом, возможно, его болезненный интерес к тому, чтобы досаждать фавориту своего брата, наконец поутихнет. Гассан, стоя на привычном посту у двери, лишь молча покачал головой, услышав новость. — Великий визирь и брат султана… Интересная, ничего не скажешь, парочка получится. Двух более едких и острых на язык людей я лично в этом дворце не встречал. Теперь они, получается, будут направлять свои колкости преимущественно друг на друга. Возможно, остальным при дворе от этого станет хоть немного спокойнее. Тигнари невольно улыбнулся его простодушной логике. — Вряд ли, мой друг. Я подозреваю, что будет как раз с точностью до наоборот. Теперь у их едких языков и язвительных замечаний появится законная и постоянная причина находиться всегда рядом, в непосредственной близости друг от друга. Так что готовься к тому, что сарказма во дворце прибавится. Слова Гассана о «спокойствии» ещё висели в воздухе, когда Тигнари внезапно, резко обернулся от высокого окна. Мысль ударила его с внезапной, почти обжигающей ясностью, перечеркнув все предыдущие размышления. — Гассан! — его голос прозвучал резче и громче, чем он изначально планировал. Стражник, услышав этот тон, тут же насторожился, выпрямившись. — Ты говорил, что Кадзуха тоже уезжает с этим походом? — Так точно, господин. Он лично командует одним из элитных отрядов янычар. Они выступают на рассвете вместе с основными силами. На рассвете. Времени не оставалось совсем, считанные часы. Его маленькая, тихо задуманная интрига, первоначально планировавшаяся как неторопливая игра в долгую, внезапно упёрлась в жестокий и неумолимый временной лимит. Если эта судьбоносная встреча не произойдёт прямо сейчас, сегодня, она с огромной вероятностью может не случиться никогда. Война — штука непредсказуемая и беспощадная. А Горо, оставшись здесь в одиночестве, со своим кипящим отчаянием и застарелой обидой, мог на отчаянии стать ещё более опасным и непредсказуемым. — Ты помнишь нашу недавнюю договорённость? — тихо, почти шёпотом спросил Тигнари, подходя к Гассану ближе. — Насчёт… твоего бывшего наставника и Горо? Гассан широко раскрыл глаза, выражая изумление, затем быстро кивнул, инстинктивно понизив голос до barely audible шёпота. — Помню, господин, каждое слово. Но я просто не успел ничего предпринять… Кадзуха сегодня целый день занят на смотре войск, у него ни минуты свободной. — Значит, нужно организовать это сегодня. Прямо сейчас, — Тигнари говорил быстро, чётко, его ум лихорадочно работал, просчитывая варианты. — Вечером. Перед самым отъездом у Кадзухи наверняка найдётся какой-то один, единственный свободный час. А Горо… Горо сейчас подавлен и зол. Он будет искать уединения, избегать людей. — Но где их можно свести? Старый павильон у восточной стены? Там теперь могут ходить усиленные патрули из-за общей подготовки к походу. — Сад большой и запутанный, — настаивал Тигнари, мысленно перебирая известные ему уголки. — Ты должен найти способ, Гассан. Скажи Кадзухе… Скажи, что это личная просьба от меня. Ради будущего спокойствия в гареме в отсутствие самого султана. Он человек умный и проницательный, он обязательно поймёт скрытый намёк. А с Горо… — он замолчал на мгновение, тщательно подбирая следующие слова. — С Горо будь предельно осторожен. Не настаивай и не дави на него. Просто скажи, что случайно видел, как Кадзуха в одиночестве уходит в ту самую, дальнюю часть сада, где они когда-то тренировались и сражались. Скажи, что он выглядел необычно задумчивым и серьёзным. Этой информации, я уверен, будет более чем достаточно. Он видел явное сомнение и неуверенность на простом, открытом лице Гассана. Это был огромный риск. Но и бездействие, пассивное ожидание в данной ситуации было ничуть не менее рискованным. — Господин, если нас кто-то заметит или подслушает… — начал Гассан, и в его голосе звучали неподдельные опасения. — Меня не поймают, потому что я буду находиться здесь, в своих покоях, — тихо, но твёрдо прервал его Тигнари. — А ты… ты просто выполняешь поручение фаворита султана — проследить, чтобы опальный обитатель гарема не наделал глупостей в ночь перед отъездом повелителя. В этой версии есть своя неоспоримая логика, не правда ли? В глазах Гассана мелькнуло постепенное понимание, смешанное с растущим уважением к хитроумному плану. Он выпрямился во весь свой богатырский рост, лицо приняло решительное выражение. — Понял. Я попробую сделать всё возможное. Сейчас же отправляюсь искать Кадзуху. — Иди. И… пусть удача будет на нашей стороне. Гассан коротко кивнул и бесшумно скользнул за дверь, словно тень. Тигнари остался в покоях совершенно один. Его сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь гулким эхом в ушах. Он только что отдал своё первое настоящее приказание, связанное с реальной опасностью и последствиями. Он не просто наблюдал со стороны и анализировал ситуацию — он начал активно действовать. Осознанно манипулировал людьми и обстоятельствами, пытаясь изменить ход событий в нужном ему направлении. Он подошёл к столу и взял в дрожащие пальцы дорогой альбом для рисования, недавно подаренный ему Сайно. Страницы альбома были чистыми, будто отражая неопределённость его собственного будущего. Завтра султан уедет. А он останется здесь, в этом огромном дворце, полном интриг и скрытых угроз, где от его решений уже сейчас может зависеть чья-то судьба. Возможно, в недалёком будущем — даже его собственная. Он подошёл к окну и пристально посмотрел в наступающие сумерки, где первые, самые яркие звёзды уже зажигались на вечернем небе. Где-то там, в густых зарослях дворцового сада, сейчас решалась судьба его рискованного замысла. Увидится ли Горо с Кадзухой? Смогут ли они найти общий язык после всех обид и недомолвок? И к каким последствиям приведёт эта вынужденная встреча? Ответов на эти вопросы пока не было. Было только тягучее, тревожное ожидание и гнетущее осознание того, что игра началась по-настоящему. И ставки в этой игре были уже не просто его личным спокойствием или комфортом, а настоящими жизнями и израненными сердцами других людей. Он глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Теперь оставалось только ждать. Ждать и надеяться, что его расчёт окажется верным, а чужая боль, которую он пытался облегчить, не обернётся новой бедой для них всех. Воздух в комнате казался густым и тяжёлым, наполненным запахом надвигающейся неизвестности. Тигнари закрыл глаза, мысленно прокручивая все возможные варианты развития событий, и понял, что перешёл ту грань, с которой уже не было пути назад.